Не нарушай мой ритм дыхания

«29 мая, 1903.

Когда вспоминается счастливый день, то ясно рисуется картина. Мы всей семьёй сидим в моей комнате. Паша читает стихи, что подобно лозунгам восхищают и напутствуют. Мама, головой упав на папино плечо, слушает с довольной, восторженной улыбкой. А папа хлопает в ладоши от гордости за сына, настоящего поэта и чтеца. За окном солнечный диск отражается в каплях утренней росы, переливаются лиловыми цветами фиалки на подоконнике, и тень, что дарует легкую прохладу в этот жаркий день, падает сперва на рассаду за окном, плавно, словно морская волна, накрывает клумбочки фиалок, затем перебирается на моё лицо. Паства чаек, низко рассекая воздух, летит в сторону морского залива, стремительно, как орлы на запах дичи. А я сижу на любимом писательском кресле и медленно, по слогам записываю, какой сегодня замечательный день, ведь семья Розановых вместе.

Спокойствие и умиротворение. Все счастливы.

Теперь день, описанный мною выше, ощущается как правдоподобно написанная, добрая сказка. Уже прошёл год, как папа уехал на Дальний Восток. Служебный долг обязал его отправиться на границу с Китаем, как офицера назначенных войск. Да, военных министров, даже царя, я считаю, мало волнует мнение военных, будь они хоть трижды ветеранами. Обстановка на территории Маньчжурии похоже на костёр: то вспыхивает от подброшенных углей, то остывает по велению дождя, и мы вынуждены молиться за судьбу отца, чтобы это пламя не поглотило его. Я постоянно успокаиваю себя тем, что армия делает благое дело, и они вернутся домой, раздуваясь от славы и тяжести блестящих трофеев…

… и всё же я скучаю, папенька.

Мне кажется, после отъезда отца жизнь перемешала краски в палитре, превращаясь в единственный серый, однотонный цвет, и в нашем доме день сегодняшний стал мало чем отличаться от вчерашнего.

Опишу его подробный сценарий.

День семьи Розановых начинается ранним утром, когда мама, не переодеваясь с ночной сорочки, мышинами шагами пересекает лужайку перед входом, чтобы заглянуть в почтовой ящик. Что поделать, задача редакции — распространять новости и мнения журналистов и писателей, и пусть наш дом находится в часе езды от Одессы, бравые почтальоны доносят корреспонденцию согласно распоряжению заказчика. Мать не раз ругалась с Андреем Григорьевичем, что с детства служил нашим проводником в мире новостей необъятной родины, просила обходить дом стороной с «мерзкой, недостойных благородных дам литературой, что вы называете газетой». Растолстевший с возрастом почтальон относится к маминой ругани как к «причуде женского ума», и всё равно, как положено, оставлял бумажные посылки у порога.

Дальше события двоятся.

Мама тщательно отбирала почту. Если посылкой Андрея Григорьевича была свежая газета, развозимая со всех уголков мира, то мама не мешкая разрывала бумагу сперва на половинки, потом на четвертинки и далее, пока не останутся лишь крошки — для самых любознательных тараканов. Тогда учтивые, знающие вкусы своих покровителей слуги накрывали завтрак в гостиной после десяти утра, потому что дети Марии Кирилловны Розановой любили дольше понежиться в постелях.

Но редко, правда, всё равно бывало, что в стопке газет пряталось письмо. Это письмо не было одиноко в своём огромном путешествии — из Маньчжурии в Хабаровск, через реку Амур и суровую Сибирь, не дрогнув перед уральскими горами, через Пермь и Екатеринбург, минуя восточно-европейские губернии и вторую столицу — через этот затянувшийся маршрут писали миллионы подданных. Но сколько тысяч верст преодолело наше письмо, особенное письмо, чтобы попасть в особняк Розановых! Через необъятную империю, повидав зимнюю жару и летний мороз, всё ради того, чтобы передать такие маленькие, короткие слова, но чья ценность дороже десятка слитков золота!

«Люблю вас. Папа».

Разворачивается второй вариант событий. Если оно, несчастное, брошенное письмо попадалось маме на глаза, она на сандалях-скороходах мчалась в дом, будить дремлющих, не ожидающих сюрприза детей. В таком случае слуги, едва размыкая глаза, спешно, но не менее вкусно, готовили еду, шумя тарелками да кастрюлями, и накрывали завтрак в милой, каменной беседке посреди сада. Там проходило слушание командирского (совсем как у главы семьи!) голоса матери-барыни, что зачитывала письмо отца для всех обитателей дома.

Но наступал следующий акт пьесы под названием «День семьи Розановых». Вторую половину дня мы приодеваемся, прихорашиваемся, приводим дом в порядок перед тем, как принять постоянных гостей. Да, наш дом часто становился местом, откуда сплетни из бормочущего клубка разрастались в словесную сеть. Сюда приходили дворяне, чьи особняки располагались в окрестностях при Одессе. И как бы мама не пыталась спасти детей (уже достаточно взрослых!) от светской болтовни, сколько бы газет она не разорвала, мысли и образы окружения всё равно проникали в наши умы не только как болезнь, но и как идея, или лучше — дух свободы, что побуждает светское общество двигаться смелее либо отчаянее. Мамины подружки с дочерьми и сыновьями, за неимением каких-либо важных поручений, кроме обсуждения «повестки дня», приходили после полудня и рассказывали всё, что мы могли пропустить. Мальчики щебетали громче распушившихся воробьёв, а девушки — совсем как луговые кузнечики в поисках пары. Их каждодневные темы для разговоров я знаю наизусть и признаюсь, что всё-таки они смогли меня тронуть.

— Слышали, что произошло в Петербурге? А что пишут про беспорядки в Москве? — спрашивает Наташа Кондратьева, самая старшая из нас, девятнадцатилетняя девушка в пышном платье и ярко-красным слоем помады на губах — уж очень хочется ей выглядеть более взросло. Наташа спрашивает специально, потому что наблюдала обрывки газет у входа в дом. Она хорошо осведомлена, почему я не читаю новости — и как бы пытается ударить меня по-больному и побольнее. И каждый раз я пытаюсь либо отшутиться, проявив привитую вежливость, либо ударить в ответ.

Девушки продолжают толковать на модные нынче темы — конституция, революция, общественные беспорядки, а потом — война, обязательно война с Японией! Это то, чем живёт общество, пока страна дышит страхом перед неизбежными переменами. Всё ещё на слуху погром в Кишинёве — если верить Марии Павловне, жертвы исчисляются сотнями. До сих пор неизвестно, кто виноват: то были евреи, проводившие мистические ритуалы и получившие по заслугам, или местные власти, допустившие глупую и разъяренную толпу к беззащитным? Вот и сегодня опять обсуждали его, но в этот раз недолго.

— А как дела на Одесских фабриках? — обязательно спросит у Марии Павловны кто-то из девочек голосом, лишённого любопытства, скорее просто поддержать беседу, потому что и так спрашивает каждый день.

— Папа всегда спокоен насчёт нашего состояния, — не менее спокойно отвечает Мария Павловна Фоменко. Среди домашней компании её семья была самая богатая, ведь отец владел крупнейшими предприятиями в Одесском градончальстве. — Признаки неповиновения подавляются моментально, спасибо жандармам. За любые подозрительные собрания полагается арест. Следует держать это буйное общество под контролем! Мы даём им работу и справедливые деньги, а они ещё смеют возмущаться!

В этот момент я закрываю глаза и мысленно пытаюсь исчезнуть из помещения. Я всегда удивляюсь хладнокровности этой девушки — разве можно так с рабочими людьми? Мне становится по-матерински жаль простой народ, когда речь заходит о свободе мысли и слова. Но я, как положено, с дворовой учтивостью терплю нудные и бесцельные беседы о проблемах общества, которые всё равно никто из говорящих решать не собирается. Я жду, когда в гостиную зайдёт мой старший брат, что прекратил бы мои страдания.

Паша любитель громких сцен, и потому его приход в компании друзей резко меняет настроение среди девушек. Я давно усвоила что светские люди есть владельцы богатств, а значит, расточительны, но не только в деньгах, но и в пустых разговорах. Сегодня они обсуждают одно, а завтра другое, стоит отвлечь каким-то незаурядным заявлением или вещицей! Так и Павел Николаевич Розанов приковывает внимание гостей и меняет тему — для меня он возможность свободно дышать в этом неискреннем обществе. Он и его друзья (необязательно из местных сыновей дворян) общаются с дамами как с домашними собачками. Стоит кинуть кость, а потом приласкать и почесать за ушком, как ты превращаешься в высочайшего благодетеля и друга. Вот Паша неожиданно (на самом деле довольно часто) говорит о благотворительности, о том, что стоит поддержать народное движение в стране, передать деньги кружкам и новоиспечённым партиям, и потом люди вспомнят о нас и отплатят тем же. И вообще это богоугодно.

«Да не будем мы раздавлены тяжестью ошибочных выборов, сметены стихией недовольства!» — говорит Паша так громко и возбужденно, что, будь тут хоть один тайный ренегат, то брата неминуемо арестовали бы. Но мой брат харизматичный лидер, весь в отца — он и сам уж доверчивый, но знает, как завоевать преданность и доверие других. Дамы ахают и смущённо прикрывают рты, поражённые дерзостью молодого человека, но поддерживают беседу, потому что их покорила его смелость и красота речей. Паша ногами забирается на стол, пока прислуга убирает грязную посуду, мужчины хлопают ему, а девушки смеются во всеуслышание. И никто не обращает внимания на меня, на его младшую сестру, которая бесшумно поднимает подолы платья и устремляется в свою комнату.

Третий акт проходит в ожидании ужина. В спальне я буду занята писательством — моя жизнь не то, чтобы достойна растиражированных мемуар, но мне просто нравится писать о чём-то, кроме забастовок и политических интриг. Я снова буду читать творчество Пушкина, потому что больше читать нечего. Дома лежит много сборников со стихами, и я выучила их наизусть, ибо другие книги мама прячет от моего неокрепшего разума. Я полюбуюсь изяществом природы за окном, поиграю с Рафаэлем — охотничий, но до чего добрый и милый пёс! — а ещё, пока никто не видит — танцую в саду под крышей ротонды, пока играет шелестящая музыка листьев и скворцова трель. Когда придёт бабушка Ганна, моя учительница по «домашней науке», я буду прилежно учиться шитью и готовке, потому что, по словам матери, должна быть «хорошей хозяйкой будущему мужу». И так до самого вечера тянутся бесконечные минуты в бессмысленных занятиях.

А во время ужина мама снова будет причитать на брата — что не должен он увлекаться либеральными идеями, иначе его поймают и несмотря на статус не простят да сошлют куда-нибудь на рудники. Я же по её распоряжению не должна много читать, а обсуждать ситуацию в стране — дело политиков и интеллигенции, а никак не юной дочери дворянки. После отъезда папы она сильно изменилась — всё из-за страха, что нас поглотит молодёжное вдохновение, когда все требует каких-то изменений, их, главное, не касающиеся, но якобы двигающие Россию к лучшему. Мама хочет жить как раньше, когда всё было стабильно и спокойно, все люди были на своих местах и никто не бурлил землю под ногами. Я начну возмущаться, конечно же, потому что мои планы на жизнь совершенно отличаются от материнских взглядов. Мы начнём ругаться. Она снова оборвёт спор фразой: «отец вернётся и разберётся», потом снова напомнит о запрете покидать дом без разрешения, о замужестве и запьёт граммом водки, как бы знаменуя свою победу в дискуссии. Паша поддержит меня молчаливым взглядом, полным сожаления — как только он начинает отстаивать мои желания у матери, та снова ссылается на «головную болезнь», и все дружно принимаются за остывшую пищу, лишь бы не усугублять ситуацию.

Таков он, сценарий пьесы, что разыгрывается в доме Розановых из дня в день. Конечно, с небольшой разницей — например, сегодня, когда Наташа затевает разговор о вырезках из газет, я проявляю притворные манеры: добродушно улыбаюсь, тянусь за чайником, чтобы подлить чая в кружки гостей, но! Нарочно вздрагиваю — разбавленный кипяток попадает на белоснежный шёлк платья Наташи, она вскрикивает, в панике оглядывается, чтобы найти ближайший путь к дамской комнате, и исчезает с утиной грацией. Девочки уважительно кивают мне и выдыхают — соглашаются таким образом, что общество Наташи Кондратьевой бывает невыносимым. Кроме того, сегодня Паша привёл домой нового знакомого. Брат представил молодого человека, с которым познакомился на днях в городе, всем дамам в гостиной, а меня среди них выделил как любимую сестру. Этот человек — Никита, поклонился мне и даже хотел взять за ладонь, чтобы оставить поцелуй — но я, наученная опытом матери, сослалась на плохое самочувствие и убежала в свои покои. Он меня совершенно не интересовал (хотя мама возжелала поженить нас едва ли не в прихожей) и мне больше не хотелось там находиться.

Я пишу так много потому, что очень волнуюсь, мне надобно занять себя, иначе совсем завяну от нетерпения. Хочу написать, что наши молитвы были услышаны! Дело в том, что три недели назад пришла телеграмма из Одессы. По распоряжению вышестоящих Николай Павлович Розанов возвращается домой из командировки! О, как мы были счастливы! Паша поцеловал в щёку каждого из прислуги и даже бабушку Ганну, мама распорядилась о праздничном ужине, а днём мы даже съездили в город всей семьёй и накупили подарков. Последнее письмо лично от отца пришло из Москвы четырнадцать дней спустя — поездом возвращаясь с Дальнего Востока, он рассказывал, как прекрасны медные изваяния, величавшие героев прошлого, что вряд ли есть Кремль красивее московского, и обещал сводить своих детей на ярмарку, что на Охотном ряду в центре города. От его описаний моя тоска усилилась — я представляла, как мы гуляем около резиденций великих князей, выбираем самую аппетитную выпечку, а мимо нас проходят иностранные туристы и завидуют, что Москва осталась непокорённой французами.

Но всё это дела будущего. Уверена, мать с братом скучают не меньше моего, от того громкие выходки каждого изрядно портят настроение. Папа, папенька, где же ты, чтобы разогнать унылые тучи? Я жду твоего возвращения, будто твой приход знаменует возвращение рая на земле. Для меня это истинно так — любовь, которую я испытываю к тебе, папа, настолько глубока и преданна, что любые противники веры были бы тронуты этой первозданной силой. Я благодарю Бога, что Он дал мне самого лучшего отца в жизни!»

На этой строчке Анна Николаевна Розанова ставит точку и откладывает дневник, давая чернилам высохнуть. Она не заметила, как скоро наступил закат, и лишь удивилась перламутровой окраске неба, рыжему хвосту от востока на запад. Пригладив любимое зелёное платье и затянув бант на талии, она посмотрела на лужайку перед входом в фамильный особняк, на безлюдную дорожку и огородные участки по соседству. Из окна покоев Анны виден страшный череп освежеванного быка, что повесили на забор крестьяне из своих суеверных предрассудков. Нужно будет попросить убрать — а то череп пугает и портит настроение. Анна выпустила тоскливый вздох и вышла из комнаты.

Когда она поняла, что отец приедет из командировки не в срок, то стала больше писать в дневник. С горечью приходит вдохновение и пропадает всякое желание заниматься чем-то другим, кроме как непосредственно ожиданием дня встречи. Анна просила слуг приносить ей ужин в комнату и оставлять на подносе — но, как только мать заметила, что в таком случае дочь не притрагивается к еде, а иногда подкармливает ею чаек, строго-настрого велела Анне садиться за общий стол на вечернюю трапезу. Девушка неохотно, но слушалась, от того мягкие туфельки ступали по коридору особняка медленно, будто каждый шаг отзывался болью в ступнях. Анна ускорилась лишь на запах свежеиспечённого хлеба, но дом легко подчинялся желанию девушки — слиться с тенями в его стенах — по пути заглушив старые половицы.

Семья Розановых уже собралась в столовой. Мария Кирилловна Розанова выглядела молодо даже для своего сорока одного года, с идеальной осанкой и аристократической выдержкой. Её каштановые волосы собраны в пучок, чтобы не один волос случайно не упал в тарелку. Мать семейства любила, когда на всё было подготовлено согласно этикету: потому на столе по комплекту приборов к каждому блюду, бокал под воду и вино, хотя пили они только первое, не считая рюмок. Натёртая посуда блестела под аккомпанемент закатного солнца и восковых свечей.Она строго взглянула на тихонько вошедшую дочь, раскрыла рот для поучительной речи, но почему-то отвернулась и промолчала. Анна села на положенное рядом с матерью место с правой стороны стола — смотреть на пустующий целый год стул во главе пиршества было невыносимо.

Анна не сразу заметила, что что-то здесь было не так. От горячего супа всё ещё исходил пар, заманивая девушку скорее опустить ложку в супницу, но подтаявшее масло тонко намекало ей, сколько слюней было проглочено за столом, пока семья ждала её прибытия. Анна разложила на ноги белую салфетку, затем с любопытством подняла глаза на мать, заметив, что она сегодня больно молчалива.

— Сегодня мы помолимся за скорейшее возвращение домой любимого мужа и отца, Николая Павловича Розанова, — сказала Мария Кирилловна. — Ты вознесёшь эту молитву с нами, Никита?

Анна испуганно встрепенулась и наконец заметила, что сервировка была не привычно на троих, а на четверых. Она повернулась в сторону гостя, что сегодня днём назвался другом её брата и сидел напротив, немного левее её. У него были короткие, небрежно расчёсанные русые волосы, а телом был худ и в плечах неважен. Одетый в белую помятую рубашку с вывернутыми рукавами и без воротника, он больше походил на обычного заводчанина, чем на представителя нынешнего дворянства. Но если он сидел сегодня с Розановыми за одним столом, пользовался их посудой и пищей, значит, Павел высоко ценил своего нового знакомого.

— Если молитва принесёт вам успокоение, — ответил Никита так деликатно-осторожно, что Анна удивилась — брат привёл в дом иноверца? Павел Николаевич, однако, кивнул, и семья, и гость единовременно закрыли глаза и сложили руки в молитве, ладонь к ладони, приподнимая подбородок к небу.

— Господи, Иисусе Христе, покрой меня Своим святым покровом и ангелами своими добрыми, — начала мама тихим, замогильным голосом, и Анна, воспользовавшись моментом, взглянула на гостя ещё раз, повнимательней. Было видно, что кожа молодого человека испытывала недостаток в пекущем солнце, потому что Никита был бледноват. Она заметила, что его говор был лишён характерного для одесских украинцев акцента, увидела его неровные губы, приподнятые в странной, совершенно не к месту улыбке. Неожиданно молодой человек открыл глаза — молитва закончилась — и его голубые глаза показались Анне двумя льдинками посреди моря. Он смотрел на неё безучастно, просто принимая присутствие сестры друга во внимание, и девушка ответила тем же.

Наконец, можно было начать есть. Анна зачерпнула ложку горохового супа и тут же потеряла аппетит. Она подняла голову и увидела, что Никита тоже не грезит о сытости, зато мама и брат с удовольствием заедали еду ломтиками хлеба. Анна намазала масло на кусок булочки, но еда всё равно не просилась в рот.

К закуске они готовилась молча, видимо, при госте Мария Кирилловна не решалась завести заезженную тираду о традиционных ценностях для сына и дочери. Когда принесли яблочный пирог к чаю, Мария Кирилловна перехватила тянущуюся вилку Анны.

— Почему не ешь? — спросила Мария Кирилловна если не строгим голосом, то требовательными взглядом и приподнятыми бровями.

— Не хочется, — ответила Анна честно.

— Ты вот как исхудала, в невесты не годишься.

— Мам! — вспыхнула девушка как всегда, когда речь заходила о замужестве, но справедливости ради взглянула на свою фигуру и заметила, что уменьшилась в талии. — Давай не будем хотя бы за столом.

— А когда ещё? Ты почти не выходишь из своей комнаты, а беспокоить тебя страшно.

— Мам, — в беседу вступил брат, уже съевший кусочек пирога. — Замужем сестре придётся делать регулярные прогулки с супругом, а ты её учишь только сидеть в тени да хозяйничать. Как же она станет женщиной, достойной сопровождать мужчину?

Анна раскраснелась так, что лицо её было не узнать. Краска дошла до ушей и ей стало жарко — она приготовилась бежать не то от стыда, не то от злости, и зацепила ладонью столовый нож. Он упал с таким звоном, что напугал даже прислугу, только Никита не повёл и глазом.

— Есть примета, — тут заговорил гость, — что упавший прибор — к внезапной встрече. Если упала вилка, то придёт женщина, а нож — мужчина. Вы кого-то ожидаете?

Произнесённые слова очень понравились Марии Кирилловне. Она будто засияла от радости, расслабилась и осанка её скривилась, в примиряющем жесте она погладила дочь по плечу. Анна всё поняла и не стала продолжать ссору — только попробовала пробудить в себе аппетит хотя бы к пирогу.

— Ждём мы, очень ждём, — сказала Мария Кирилловна. — Год уже ждём, как наш дорогой отец должен вернуться домой, в семейные тепло и уют. Значит, это был знак свыше — мы должны набраться терпения и дождаться. Спасибо, Никита, что помолился с нами.

Никита кивнул, и за чайной церемонией общение пошло удачнее. Заговорил брат, рассказывая о том, что сумел отыскать в Одессе прошлым днём — Павел Николаевич был заядлым коллекционером и мечтал сделать состояние на своём пристрастии к собирательству. В отличии от дочери, мама разрешила сыну выезжать в город и гостить у соседей-дворян, с чем Анна уже смирилась. Мария Кирилловна, само собой, не гордилась интересом сына — потому что в последнее время её мало что могло заставить гордиться или просто — порадоваться…

— Вы останетесь сегодня с нами, Никита? — спросила вдруг Мария Кирилловна. Молодой человек покачал головой.

— Я благодарен за приглашение, но в городе я снял комнату. Не хочу стеснять вас.

— Но как же так, время позднее…

— Дай маме достаточно времени, и она любого убедит, — произнёс Павел Николаевич с настроением весёлым и поучительным, ведь не раз давал попадал в эту ловушку матери. — Так что езжайте! Ступайте, друг, пока слишком не стемнело. Но сперва попробуйте-ка этот пирог — бабушка Ганна знает толк в сладкой выпечке!

Так получилось, что этим вечером на ужине, уплетая пирог из садовых яблок, никто больше не грустил. Анна была благодарна неожиданному гостю за это. Никита умело отвёл разговор от неприятной для девушки темы, а потом такая незначительная деталь, как упавший нож, дала семье Розановых призрачную, но надежду на скорейшее возвращение любимого отца. Впервые за долгое время она позволила себе искренне засмеяться. Нелепые приметы неверующих! И как они могли дать озарение, когда ничто больше не способно было?

Она подумала, что случилось бы, если возвращение отца произошло сегодня, прямо сейчас, в эту минуту…

Вдруг Анна подпрыгнула на месте — она утонула в радужных мыслях, когда кто-то постучался в дверь с прямо-таки медвежьей силой. Девушка первая встала из-за стола, ощутила, как к горлу тянется скользкое предчувствие чего-то необъяснимо долгожданного. Она едва сдерживала слёзы. В своей голове она уже целовала папу в обе щёки, крепко обнимала и плакала от того, что этот день наконец-то настал.

Снова стук в дверь — в этот раз безумный, оглушающий. Мария Кирилловна тоже поднялась, забыв задвинуть за собой стул. Анна же забыла, как дышать.

— Откройте, откройте же! — крикнул Павел в адрес прислуге, выбегая из столовой быстрее остальных. Анна едва ли не споткнулась об невидимое препятствие, и сглотнула, увлажняя пересохшее горло. Это папа, папенька вернулся!

— Скорее! — мама взяла дочь под руку и потянула за собой в прихожую. Они словно лишились сил в такой ответственный момент.

Они приплелись в прихожую, где уже столпилась любопытная прислуга. Анна увидела человека, с которым общался Паша — и всё нутро её опустело, вывернулось и изрыгнулось в отчаянном вздохе. Она узнала в этом вспотевшем, напуганном человеке преданного друга семьи Розановых — доктора Ромашова. Но почему он оказался здесь в закатный час, когда в душах жителей особняка только что начался рассвет?

— Говори! — Павел Николаевич взволновался от вида на врача. — Что стряслось?

Ромашов чуть не упал на колени, настолько он был изнеможён. В его лёгких не хватало воздуха, чтобы выдать ответ — но он тихо, из последних сил проговорил:

— В лесу…

— Что в лесу?!

— Нашли тело вашего отца.