Не научная фантастика

Солнце Нуса-Дуа плавило асфальт, но Кирилл этого не замечал. Босые ступни привычно шлепали по горячей дорожке парка, отмеряя такт его мыслям — мыслям, которые всегда вращались вокруг работы. Влажный, солёный воздух Бали наполнял лёгкие, но разум его был далеко, в холодной и строгой логике кода программы.

Он был живым парадоксом. На голове — стилизованная розовая фуражка с иронично надкусанным козырьком, будто насмешка над любой формой серьёзности. Тело, облачённое в выцветшую, пропитанную океанской солью и пронизанную ветрами футболку и короткие, яркие шорты для сёрфинга, принадлежало этому острову. Но его гений принадлежал другому миру. В ушах — беспроводные наушники, транслирующие не музыку, а, скорее всего, очередную лекцию по нейросетям. В руке — телефон, портал в цифровую вселенную, где он был и творцом, и стражем.

Два титана образования, Московский государственный университет и Стэнфорд, выковали из него специалиста редкого калибра. Теперь, связанный с куратором из Стэнфорда лишь тонкой нитью удалённого доступа, он занимался одной из самых сложных задач современности. Погруженный в тему искусственного интеллекта с головой, Кирилл шёл против течения: пока мир стремился сделать ИИ всемогущим, он искал способы его ограничить. Безопасность ИИ для человека стала его личным крестовым походом.

Пробежка была ежедневным ритуалом, попыткой заземлиться, но не всегда удачной. Иногда идеи, яркие и навязчивые, приходили глубокой ночью. Тогда он срывался с места, и остаток тёмного времени суток уходил на их лихорадочную проверку и реализацию в коде. Утром, выжатый до последней капли, он засыпал, чтобы проснуться в обед или даже позже. Этот ритм, подчинённый не солнцу, а вдохновению, его полностью устраивал и никому не мешал.

Его мир был заключён в стенах отеля. Здесь он жил, здесь же снимал небольшой офис — комнату, ставшую нервным центром его уединённой вселенной. В ней царил организованный хаос гения: диван с вечным спутником-ноутбуком, кондиционер, спасающий от тропической духоты, и компьютерный стол, способный подниматься и опускаться, подстраиваясь под рабочее настроение хозяина. На столе — триптих из мониторов, главное окно в его цифровую реальность. А на дверях — лёгкие сетчатые шторы на магнитиках, пропускающие в комнату звуки и запахи острова, но не его назойливых насекомых.

Вчера в эту отлаженную систему ворвался звонок из другой жизни. Голос Светланы из далёкого, туманного Санкт-Петербурга прозвучал как мелодия из забытого прошлого. Она прилетала налегке, всего на несколько дней, и просила её встретить.

С этого момента работа остановилась. Мысли об алгоритмах и цифровых цепях уступили место образам ночного аэропорта Денпасара, суете магазинов и списку «вкусняшек», которые нужно было купить. Самолёт прилетал ночью, но Кирилл решил выехать заранее. Он уже забронировал для Светланы номер в своём отеле — хозяин, ценя постоянного клиента, сделал хорошую скидку. Так будет удобнее: сразу решить все бытовые вопросы, с которыми сталкивается каждый турист — телефон, обмен валюты, банковская карта.

Код больше не писался. В голову уже ничего не шло. Мысли о встрече вытеснили всё. Во второй половине дня, смыв остатки рабочего напряжения в прохладном бассейне отеля, Кирилл позволил себе немного помечтать, лёжа в кровати. А затем, решительно встав, накинул футболку, сел на свой верный байк и рванул в сторону Денпасара — навстречу ночным огням, гулу самолётов и девушке из далёкого города.

Но встреча в аэропорту не состоялась.

Последнее, что помнил Кирилл, — это визг тормозов, похожий на крик раненого зверя. Потом — ослепительно-белая вспышка фар встречной фуры, короткий, сокрушительный удар, разорвавший металл и тишину ночного шоссе, и темнота. Непроглядная, бархатная, абсолютная.

Во тьме комы время текло иначе. Оно не шло вперед, а закручивалось в спирали, уходило вглубь. Сознание Кирилла, оторванное от пяти чувств, начало слышать иной язык. Язык вибраций. Он чувствовал ритм собственного сердца не как стук, а как низкочастотный гул огромного механизма. Он ощущал потоки в своих венах не как течение, а как шифр, как бегущие строки кода.

Сначала это был хаос. Фрагменты чужих жизней, образы планет с фиолетовыми солнцами, города из поющего кристалла, тонущие в метановых океанах. Он видел существ, смутно похожих на людей, но с кожей цвета эбена, вдыхающих аммиачный воздух под багровым небом. Видел других, тонких и светлых, чьи дома росли, как деревья, на планете, где гравитация была лишь легким объятием. Он видел их гибель. Звезды, что становились слишком горячими. Планеты, что замерзали. И видел Исход.

Он видел гигантский, непостижимый разум, не имеющий формы, который сплетал из света корабли-споры и отправлял их к единственной тихой гавани в галактике — маленькой голубой планете.

А потом он увидел Луну. И увидел ее не как шар из камня, а как то, чем она была на самом деле: титаническую конструкцию, ажурную сферу из неизвестного материала, установленную на орбите как щит. Щит, который гудел тихой защитной колыбельной на частоте, недоступной человеческому уху.

Когда Кирилл наконец открыл глаза, первое, что он увидел, был не белый потолок больничной палаты и не заплаканное лицо матери. Он увидел тонкую прозрачную трубку, идущую к его руке. По ней медленно, капля за каплей, текла кровь.

Эта кровь была густого, сапфирово-голубого цвета. Кирилл проследил за трубкой взглядом. Она вела к пакету с его именем. Кровь была его.

В палату вошла медсестра. Увидев, что он очнулся, она вскрикнула и выронила поднос. Но смотрела она не на его открытые глаза. Она в ужасе смотрела на пакет с его голубой кровью.

Кирилл перевел взгляд на свои руки. Под бледной кожей проступала сеть вен. Они тоже были синими…