Не отрекаются, любя

Не отрекаются, любя

— Утро доброе, скажите, могу я услышать Анну Михайловну Столярову?

— Это я Столярова...

— Это Вас из администрации Губернатора области беспокоят, меня зовут Алёна Зимина, я работаю секретарем в приемной Губернатора. На Ваше имя, Анна Михайловна, только что пришло заказное письмо из Москвы...

— Еду, — говорю я, не дослушав, и стремглав выношусь из дома, и мне кажется, что даже моя машина уже ждет, когда же мы поедем, когда.

Заводится она мгновенно, ворота открыты, как будто специально, и я доезжаю до администрации Губернатора за рекордные два часа, и там я буквально вношусь в здание как фурия, и несусь к стойке, за которой сидит Зимина.

— Я Анна... Столярова! Вы мне звонили по поводу заказного письма на моё имя.

— Да, — кивает стриженая темненькая девушка, лет двадцати с небольшим. — Вот, возьмите.

И протягивает мне конверт.

— Можно попросить у вас нож для бумаг? — прошу ее срывающимся голосом.

— Конечно, берите, — немного удивленно отвечает Алёна и протягивает мне нож.

Мне требуется всего секунд пятнадцать на то, чтобы вскрыть конверт и достать его содержимое, бумагу с печатью, вложенную в прозрачный файл. Я читаю документ, не вынимая его из файла.

"Указом Президента РФ от ... предоставить Столярову Ю.А. полную амнистию, на основании полученного ... Президентом обращения.

Судимость Столярова Ю.А. аннулирована".

Внизу стояли печать и подпись.

Всё! Мой мозг фиксирует этот момент, а душа откликается победным кличем, "всё, теперь свобода, теперь никто не сможет его тронуть, всё!"

И, прежде чем пулей вылететь наружу и сломя голову нестись домой, я подхожу к Алене и, порывисто ее обняв, шепчу ей на ухо, сама не зная, зачем:

— Не отрекаются, любя!

***

Стоит странной женщине уйти, а вернее, улететь из приемной Губернатора, как Алёна Зимина опускает глаза вниз, на один из ящиков ее рабочего стола.

Там, в этом ящике, под всеми рабочими бумагами лежит письмо. Письмо, которое Алёна написала жениху... бывшему жениху, быстро напомнила себе Аля, которою никто, кроме Егора, так не называл, вот уже двое суток назад, еще до решающего, последнего, заседания суда. Алёна несла его в сумочке когда шла вчера на работу после заседания, проходя мимо нескольких почтовых офисов, но так и не зайдя внутрь. На работе она прятала письмо в этом ящике, а вчера вечером снова положила в сумочку, думая про себя, "Отправлю его завтра утром".

Но и сегодня утром она его не отправила. Теперь же, после тихого Анниного, "Не отрекаются, любя", вдруг ее решимость отправить письмо начала испаряться, пока не исчезла вовсе.

Аля включила рабочий компьютер, выведя его из режима сна, и пробила в поисковике имя Анна Михайловна Столярова.

Прочтя всю имеющуюся информацию об этой женщине и о ее муже, Аля вышла в дамскую комнату, взглянула на себя в зеркало и шепнула своему отражению:

— Как же так, она в моем возрасте полюбила мужчину, уже осужденного на четверть века и разделила с ним всё, а я знаю Егора пять лет, знаю, как он сам раскаивается в том, что в пьяной драке пырнул этого Володю Ташкова в грудь, в суматохе не поняв даже, что произошло... Никто не вызвал Скорую, а ведь Володю еще можно было спасти, а мой Егор не получил бы семь лет строгого режима в Пермском крае...

Думая об этом, Алёна вернулась на рабочее место, достала письмо, уже запечатанное, с наклеенной на конверте маркой, порвала конверт, достала письмо и перечитала его.

"Егор, прости меня, не держи на меня зло, но я не могу, не желаю жить с убийцей, с тем, кто мог бросить раненого им человека, мужа, отца маленького ребенка, истекать кровью в баре. Егор, пойми меня, я не могу простить того, что ты сделал, не могу это забыть. Я пишу это письмо в надежде, что ты поймешь меня. Между нами больше ничего не может быть. Прости меня и как можно скорее забудь. Семь лет немного, ты переживёшь, ведь и на зоне люди живут. Прощай, не поминай лихом, более не твоя, Алёна".

Медленно, трясущимися руками, под рефрен своих мыслей, "не отрекаются, любя", Аля засунула письмо обратно в разорванный конверт, и стала рвать письмо вместе с конвертом на мелкие кусочки.

Когда от письма остались лишь обрывки бумаги, она собрала их в миску и подожгла. Дождавшись, пока все ни сгорит дотла, она вышла из здания и развеяла пепел по ветру.

Но и этого ей показалось мало.

Вернувшись на своё рабочее место, Аля достала листок бумаги и быстро написала заявление об увольнении по собственному желанию, без выходного пособия, но и без двухнедельной отработки.

Через минуту она стучалась в дверь кабинета своего работодателя, главного секретаря Губернатора области.

— Кирилл Анатольевич, к Вам можно? Я с заявлением...

— С каким? — спокойно спросил ее главный секретарь Губернатора.

— Увольняюсь по собственному, без обходного листа, без отработки, сегодня.

Кирилл Анатольевич оторвался от попивания кофе, и удивленно воззрился на нее.

— Чего так? С чего такая спешка?

— Мне нужно уехать, сейчас, немедленно.

— Куда, позволь спросить?

— Это личное дело, подпишите, денег мне не нужно. Я тороплюсь.

Кирилл Анатольевич, бывший ее начальником целый год, широким росчерком пера подписал заявление, и быстро сказал:

— Стоять. Погоди минуту, я сейчас... вот, это тебе. Бери, пригодится, в твоем-то положении. Ну, удачи, и вот ещё что... Ты не пожалеешь?

— Не отрекаются, любя, — тихо ответила Аля, на что Кирилл кивнул.

— Рад, что ты так настроена. А то ведь знаешь, без любви жить нельзя, а если любовь жива, выжить и жить можно где угодно.

Аля коротко кивнула, покраснела, сунула конверт в сумочку, ведь «дареному коню в зубы не смотрят», и вышла из кабинета секретаря.

Выйдя из здания, она поймала такси до центральной железнодорожной станции, всё время поглядывая на часы. Поезд, на котором из Владимира отправляли осужденных в Пермский край, уходил в двенадцать пополудни. Еще двадцать минут, пятнадцать, десять, пять, минута...

Аля буквально ворвалась на станцию, и бросилась к смотрителю.

— Поезд в Пермский край ушёл уже?

Смотритель молча оглядел ее с головы до ног.

— Нет, с опозданием идет. Осужденных сейчас привезут, меня оповестили. А ты, детка, этапом с одним из них?

Аля молча кивнула.

— Кто твой? — спросил смотритель, сверяясь со списком.

— Егор Сверидов.

— Сверидов, Егор Ильич. Вижу. Но тут плюсика рядом нет...

— Я не подавала...

— Так ведь не пустят...

— Пустят! Скажите только, сколько...

— Ты не шуми, дивчина! Я тебе на ушко шепну. Чтобы в поезд без заявы пустили, полтинник. Чтобы прямо к ним в вагончик, на пустое место, семьдесят. Ну, а чтоб совсем рядом быть, сто кусков.

— Кому? — твердо спросила Аля.

— Часть мне, часть командиру конвоя. По полтиннику на руки. И не обессудь, это вообще недорого, некоторые по двести, по триста берут. Хотя с заявой-то было бы бесплатно.

— Не важно, вот конверт, там ровно столько... разделите самостоятельно.

Смотритель моргнул и сказал:

— Ты, это, не горячись, дивчина. Это у тебя всё, что есть? Больше лаве вообще нет?

Аля резко мотнула головой.

— Тааак, сделаем так. Я с конвойным-то переговорю, за семьдесят пустим, по тридцать-пять, а тридцатку себе оставь, дашь на лапу водителю уазика, который от поезда встретит. Сечёшь? Он тебя по-тихому в машинку возьмет, а уж в колонии помогут разобраться, что к чему. Там в разных местах руки нужны, пристроят.

Сколько твоему дали?

— Семь лет...

— Семь лет негусто, но и непросто. Через пять, коли всё будет чинно-мирно, УДО дадут. Пять лет терпимо, тем более вдвоем. Ты это, уверена, что не сбежишь от него?

— Мы с ним уже пять лет, пожениться собирались, пока не грянула эта беда. И ведь не отрекаются, любя...

— Так точно, детка, так точно. От тюрьмы и от сумы не зарекайся, а я тебе так скажу, любовь, она как якорь, даже в шторм не даст унести суденышко в открытое море. А иначе, если бы не якорь, всё, смерть...

Аля тут вспомнила письмо и чуть не стало ей дурно.

— Что такое? Мутит? — с беспокойством спросил смотритель. — Ты часом того, не беременна?

— Да вроде нет, — тихо ответила Алёна и непроизвольно прижала ладонь к своему животу.

— Хочешь перекусить? — спросил смотритель и достал из-за пазухи пачку чипсов. — Всё, что есть.

Но Але от вида чипсов стало еще хуже.

— Уберите, тошнит.

— Да у тебя, детка, токсикоз типичный. Уж я-то знаю, мне жена семь раз рожала. И зеленая ты вся, и похудела за последнее время. Все признаки на лицо. И на лице. Может, тогда этап не стоит... Повидайтесь тут, и езжай в аэропорт, покупай билет на самолет. Там поезд встретишь. Я тебе время скажу...

— Нет! Приехала сюда, чтобы с ним быть, значит, буду!

— Ты о ребенке подумай, — урезонивал ее смотритель. Но в этот же момент на станцию завели осужденных, а издалека послышался гудок, это прибывал поезд.

Аля повернулась к осужденным лицом и стала ждать. Егора она увидела сразу, и бросилась ему навстречу.

— Это что за нарушение протокола!?! — закричал начальник конвоя, но заметил кивок смотрителя, и кивнул в ответ.

Аля же подлетела к Егору, взглянула ему снизу вверх в глаза и повисла у него на шее.

— Я думал, ты не придёшь. Я думал, что ты больше никогда не придешь, — шептал ей родной голос, пока она сама заходилась в рыдании.

Вот здесь, сейчас, прижимаясь к нему всем телом, поняла – да не смогла бы без него жить.

***

Поезд медленно полз вперед, а Аля, которой таки смотритель оставил тридцать тысяч, жалась к будущему мужу, большую часть времени дремала на его плече. Другие осужденные поглядывали завистливо и зло, но Аля не ощущала перед ними своей вины. Ведь она сама чуть не предала... Только сейчас хотелось как можно быстрее об этом забыть, и не вспоминать больше никогда.

Уазик был большой, вместительный, ей места хватило. Водила взял не тридцатку, а десятку, наказал на въезде охрану погреть, чтобы на территорию пустили, а потом еще зам начальника по зоне умилостивить, чтоб местечко нашёл, работу.

Определили ее в помощники поварихи в общей столовой, над столовкой в общаге угол дали, в комнате, где еще семь женщин селилось, повариха, три медсестры, три санитарки, и докторица из местного лазарета.

Позже ее вызвал к себе управляющий колонией и напрямик спросил:

— Ты, Зимина, беременна?

Аля кивнула.

— Так, рожать тебе когда?

— Так еще месяцев семь с половиной. А что?

— Что-что, если муж твой гражданский хорошо себя вести будет, как родишь, выделю тебе в этом корпусе комнатку, чтоб новорождённому и тебе удобнее было, да и девушкам другим по ночам спать надо, а как тут, с грудничком, всем вместе... И ты, Зимина, веди себя тихо, лишнего не болтай, будь умнее.

Ну и последнее, я тут прослышал, что ты чего-то с поварихой про калории обсуждала, как меню, так сказать, улучшить, пополнить.

Ты, девочка, берега не путай, тут колония строгого режима, а не санаторий. Ты вообще откуда всего этого нахваталась?

Сначала Аля молча рассматривала свои руки, потом нервно передернула плечами.

— Не знаю.

— Не знаешь? А я знаю, — неожиданно сердито заговорил управляющий. — Вы же с твоим суженым-ряженым родом из Владимира. Наслышан я о тамошней колонии, в вашей области. Зовут ее в народе "Второй шанс".

Так вот, девочка, ты меня послушай – такие вещи, если и бывают, то раз на всю страну. А мы что? Мы тут делаем своё дело по мере сил. Что за дело? Охраняем нормальных людей, приличных, от всякого зверья...

Он тут же и понял, что ему не следовало это говорить, потому что Аля буквально зашипела на него как разъяренная змея, которой нерадивый человек случайно наступил на хвост.

— Вы мне сказали не заговариваться, а сами туда же! Мой Егорушка не "зверье"! Откуда Вы знаете, как он раскаивается, да только мы мертвых воскрешать не умеем! Но Бог нам ребенка дал, чтобы смерть не победила жизнь. У несчастного погибшего остались жена и сын, но они живы и будут жить. А мой Егор не желал смерти ни Володе, никому другому не желал. В случившемся есть и моя вина. Егор безумно хочет детей, и в тот роковой день он снова заговорил со мной об этом (а я ведь уже была беременна тогда, но не знала этого), а я жестко сказала, что стану его женой, если мы отложим этот разговор лет на пять... Мне всего двадцать-два года, Егору сорок шесть, а ему не дал Бог ребенка до нашей встречи. Он плакал, просил, говорил, что, чем он старше, тем меньше шанс у него подарить мне здорового ребенка. Я же упёрлась рогом как бык... твердила про карьеру и свою молодость. И он ушёл. Потом я узнала, что он напился до чёртиков, а Володя пришёл в тот же бар с приятелями, отмечать третий день рождения своего сына.

В баре работала скрытая камера. Володя кричал, что всех угощает, пьяный Егор услышал, спросил, «А мне нальёшь?», Володя засмеялся, и крикнул, «Этот пьет за мой счет!»

Егор выпил пять стопок водки, а потом Володя закричал, что хочет, чтобы Егор выпил за здоровье его сына. Егор, уже в стельку пьяный, заявил, что за здоровье какого-то ублюдка пить не станет, Володя был не настолько пьян и дал Егору в лицо кулаком... А Егор схватил нож и инстинктивно сделал выпад. Он был слишком пьян, чтобы понять, что случилось. Володя упал, а его друзья продолжали пить. Даже бармен не понял... что произошло, и не вызвал Скорую. Володю еще можно было спасти. Но все равнодушно переступали через умирающего, а всю вину повесили на Егора.

В суде он полностью признал свою вину... когда протрезвел.

А я, я признаю свою! Но зверем его считать не смейте, он человек, хорошо это или плохо, только априори заслуживает человеческого отношения к себе.

Аля поднялась и спросила:

— Я могу идти?

— Идите.

Впервые управляющий обратился к ней на вы.

***

Жизнь вошла в свою колею, у нее был свой темп, и свой ритм, свои традиции, и как-то незаметно пробежало семь месяцев, и, случилось это в рабочее время, у Али отошли воды, повариха вызвала Скорую, и Алю отвезли в Пермский роддом, где через двенадцать часов она родила крепкого, громко кричащего и голодного четырех с половиной килограммового богатыря.

Сына они с Егором, на тот момент уже венчанные в церкви при колонии, назвали Володей.

Егора определили в ткацкий цех и за год он заработал себе репутацию первоклассного портного (на воле он был серьезным дизайнером женской одежды, на зоне стал в цеху делать с другими соратниками модели мужской одежды, кроме тех вещей, которые на продажу они привычно делали ежедневно).

Володе как раз исполнился месяц от роду, его папа был на работе, мама в декрете сидела с ним в своей комнате, когда в дверь постучали и охранник передал Але письмо с воли, написанное ее мужу, Егорушке.

Сначала Аля хотела просто передать письмо Егору, но тут заметила, что на конверте написано имя отправителя, Виктория Ташкова.

Имя этой женщины показалось Але знакомым. И тут же она поняла, почему: Виктория Ташкова была вдовой Владимира Ташкова, случайно зарезанного Егором больше года назад...

Такое авторство письма не сулило адресату, ее Егорушке, ничего хорошего, и Аля поступила так, как диктовал ей инстинкт любящей женщины: она вскрыла конверт и села читать письмо (сытый Володя спокойно спал).

И вот что она прочла:

"Меня зовут Виктория Ташкова, я вдова убитого вами человека. Зверски зарезанного человека, у которого остались, я, маленький сын Коленька, и его пожилой папа... его мама скоропостижно скончалась накануне его похорон, и мы хоронили на следующий день их обоих.

Я не здороваюсь с вами потому, что не желаю вам здравия, и не приветствую, потому что не передаю вам привет. Пишу же я вам за тем, чтобы сказать: я хочу, чтобы вы были прокляты!

Всего семь лет строгого режима так ничтожно мало за то, что вы совершили! Я вас ненавижу, но писать вам "на ты" не хочу, вы тварь, и вам не место на земле среди нормальных людей!

Я хочу, чтобы вам было плохо, чтобы содеянное преследовало вас каждый день.

Проклинаю вас, и желаю вам мучительной смерти.

Вот и всё, что я хотела написать.

Несчастная вдова, Вика Ташкова".

Аля долго держала письмо в руках и плакала навзрыд. И всё же через несколько минут она немного пришла в себя, вытерла лицо салфетками, их понадобилось много, выпила чаю, взяла лист бумаги, ручку и стала писать.

Дописав письмо, она сложила его вчетверо, достала из сумочки чистый конверт, переписала адрес Виктории Ташковой, заклеила конверт, и наклеила марку (и марки, и конверты она взяла с работы, в тот день, когда уволилась, когда решила разделить его участь со своим любимым). А письмо Виктории Аля сожгла и ни словом не обмолвилась о нём мужу.

«Егор хороший, он не должен страдать!»

***

Виктория Ташкова получила письмо из колонии в Пермском крае через неделю после того как отослала своё письмо.

Увидев адрес отправителя, Вика сначала хотела сжечь конверт, даже его не вскрывая, но в итоге любопытство всё-таки победило.

Сын был в садике, свёкор спал, Виктория села на кухне, вскрыла конверт, развернула сложенный вчетверо лист бумаги и стала читать письмо.

"Виктория, не волнуйтесь, пишет вам не ненавистный вам Егор Сверидов, а его жена. Меня зовут Алёна, мой муж зовет меня Аля.

Вы написали, что проклинаете моего мужа.

Что же, позвольте вам сказать, что я встала между ним и вашими проклятьями, а ваше письмо я сожгла до того, как он успел прочесть его. Я защита, тыл для моего мужа, и даже вам я не позволю его мучить.

Вы представить себе не можете, как страшно мучает Егора тот факт, что он случайно отнял у вас мужа, а у вашего сына отнял отца.

Я знаю, что вы не были ни на одном судебном слушании, и вероятно вы не знаете, что в смерти вашего мужа виноват не только мой. Все, кто там был, в том числе его друзья, переступали через него, истекающего кровью, и никто ему не помог.

Мой же муж был в стельку пьян, и я считаю своим долгом написать вам, почему.

Когда мы познакомились с Егором, мне было всего семнадцать лет, а ему, ему был уже сорок-один год. Он стал моим другом, потом моим первым мужчиной, потом женихом, и несомненно он мой единственный любимый...

Он безумно хотел от меня детей. А вот я была не готова стать матерью так рано, и сидеть с ребенком, менять ему памперсы, и вытирать нос.

В тот день я в очередной раз сказала Егору об этом в ответ на отчаянные мольбы, и он ушел в бар, где и напился еще до прихода туда вашего мужа и его друзей.

Ваш муж после того, как они уже выпили не по одному разу, объявил, что в честь дня рождения сына за свой счет угощает всех. Тут мой Егор воспользовался ситуацией, и выпил еще полбутылки водки.

Ваш муж хотел, чтобы Егор выпил за его сына, и тут от боли и отчаяния и алкоголя что-то перемкнуло в голове Егора и он грубо послал вашего мужа и... вашего сына, за что получил от Володи кулаком в нос. Тогда Егор схватил нож с барной стойки и пырнул Владимира, а сам поплелся в уборную, умыть лицо от крови... Там он и отключился, там же его утром нашли и арестовали.

Посмотрев записи, Егор подписал чистосердечное. Но на суде он отказывался называть причину, по которой начал пить, чтобы не инкриминировать меня... А меня в качестве свидетеля так никто и не вызвал...

Теперь же я хочу написать вам о том, чего не знает даже мой муж. Дело в том, что еще накануне решающего слушания я написала Егору письмо. Вернее, записку. Прощальную записку. Я собиралась порвать с ним, отказывалась ждать его, отказывалась иметь с ним дело. Так я отрицала свою вину, так я собиралась предать безумно любящего меня мужчину.

Но я всё не решалась бросить письмо, которое, будь оно получено, убило бы моего Егора вернее ножа или пули, в почтовый ящик.

В то утро, когда моего Егора вместе с остальными осужденными должны были отправить по этапу сюда, в администрацию Губернатора, где я тогда работала, пришло заказное письмо на имя Анны Столяровой. Я вызвала ее во Владимир и я видела своими глазами ее восторг, когда она узнала, что ее мужа полностью амнистировали.

В порыве эмоций она обняла меня и шепнула, «Не отрекаются, любя!»

Тогда будто пелена спала с моих глаз, и я перестала отрицать свою ответственность в произошедшем страшном стечении обстоятельств. Я поняла, что не могу предать Егора. И я всё бросила и поехала на станцию, начинать новую жизнь с ним вместе.

Страшное письмо я сожгла и пытаюсь каждый день придать забвению. Пока не получилось.

В тот день я узнала, что жду ребенка. Недавно у нас родился сын. Мы назвали его Владимир, в память о вашем муже.

Простите нас обоих, если сможете, но не возлагайте всю вину целиком на одного человека. И знайте, между Егором и вашими проклятьями стою я!

Я обязана Анне Столяровой своим прозрением. Она смогла полюбить осужденного на четверть века человека.

Все мы, все, Виктория, при прочих равных способны на убийство себе подобных. Но мой муж не зверь, и он не совершал преднамеренного убийства, «совершенного с особой жестокостью». Это был несчастный случай, чудовищное стечение обстоятельств.

Отпустите свои проклятья, проклинающий других отчасти губит и себя тоже, и свою бессмертную душу.

Я желаю вам помнить, что ваш муж всегда рядом с вами.

Аля Сверидова».

Первым желанием Вики после прочтения письма было сжечь его и обо всем забыть. Но забыть не получалось. И сжечь письмо тоже рука не поднялась.

Сунув письмо за пазуху, Вика пошла забирать сына из садика, потом кормила сына, свёкра и себя ужином, а после легла спать.

Стоило ей проснуться, еще до пробуждения сына, Вика взяла лист бумаги, ручку и написала письмо, в этот раз адресованное Алене Сверидовой, а не ее мужу.

Дописав и вложив письмо в надписанный конверт, Вика отвела сына в сад и сразу же послала его. Она сочла это архиважным.

***

— Аля, вы же Аля Сверидова?

— Я...

— Вам письмо пришло, из Владимира.

— Мне?

— Да, лично вам. Вот, берите.

Аля взяла письмо из рук почтальона, спрятала его за пазуху, взяла сына на руки и с ним вернулась в свою комнату.

Там, уложив его спать в кроватку, Аля села у окна, достала конверт, вскрыла и стала читать письмо.

"Добрый день, Аля. Это Вика, я решила в этот раз написать лично вам.

Вы знаете, Аля, после того, как я прочитала ваше письмо, я целый день не могла думать ни о чем другом. А на следующую ночь случилось чудо. Дело в том, что после своей смерти Володя ни разу ко мне не приходил. Я звала, плакала, просила, а он не приходил. Это тоже питало мою боль и ненависть.

А вчера он мне приснился. Вижу, что мы сидим в нашем с ним любимом месте, в обнимку, целуемся, вокруг ни души, только он и я, долго-долго, а перед самым моим пробуждением он мне шепнул три слова, «я буду ждать».

Теперь я знаю, что вы, Аля, были правы, он не оставлял меня и сына, он всегда тут, рядом с нами, и он ждет меня, будет ждать сколько нужно.

Простите меня, Аля, за то, что, проклиная Егора, я ранила вас и вашего ребенка. Спасибо вам обоим за то, что назвали своего сына в честь моего мужа. Вы правы, это трагическое стечение обстоятельств, и на месте моего мужа, не приведи Господь, мог быть и ваш.

Я хочу, чтоб вы это знали, я беру свои слова назад!

И еще одно. Я почитала про... Столяровых. Феноменальная история. И я безумно рада тому факту, что однажды эта женщина пересеклась с вами и сказала вам нужные слова в самый нужный момент. Потому что Бог не допустил еще большей беды. Ваш муж без вас сошел бы с ума, вы бы не смогли без него, но осознали бы это слишком поздно, ваш ребенок мог не родиться тогда, а я... вероятно, покончила бы с собой, узнав, что мне некого ненавидеть, и что было бы с моим сыном, неизвестно... детдом...

Не говорите мужу о том, что хотели сделать, не нужно делать ему больнее.

Простите! Пишите мне, Аля, прошу вас, пишите! Я поняла, что хочу стать вам другом.

Вика".

Аля дочитала письмо, спрятала его за пазуху и стала ждать возвращения Егора.

Когда он вошёл, она послала его в душ, нагрела ужин, и, после того как они поели, сказала:

— Родной, Егорушка, я должна тебе кое-что рассказать. Это совсем не страшно, — тут же добавила Аля, заметив в глазах Егорушки тревогу. — Дело в том, что примерно месяц назад на твое имя пришло письмо. В твое рабочее время. Письмо было от вдовы...

— Володи? — тихо, хрипло спросил Егор, и Аля кивнула.

— Да. Я прочла его и сожгла, а ей я написала ответ, от себя лично. Я назвала себя заслонкой, щитом между тобой и ее проклятьями, писала, что готова принять их все на себя.

И я кое в чем ей призналась, покаялась, поделилась тем, чего не рассказывала... тебе.

Сегодня она прислала мне письмо, в котором взяла все свои проклятья в твой адрес назад.

Представляешь, ей ночью приснился муж, они миловались, а потом он шепнул ей, что будет ждать. Ей стало легче, представляешь!

Егор слушал и молчал. Через пару минут он протянул к Але руки и прошептал:

— Иди ко мне на ручки.

Аля мгновенно радостно исполнила его просьбу.

— Скажи, ты собиралась меня бросить? — глядя ей прямо в глаза, спросил Егор.

Аля стала белее снежного покрова за окном.

— Аля, родная, не бойся, расскажи мне, почему ты передумала? Из-за ребенка?

Аля серьезно покачала головой.

— О ребенке я узнала позже.

— Тогда почему?

Егор просительно смотрел ей прямо в глаза.

Собравшись с силами, Аля ответила:

— В тот день рано утром я получила заказное письмо из Москвы, для Анны Столяровой.

Она приехала за ним, и там же, сразу, вскрыла его и плакала от счастья: ее мужа полностью амнистировали... На радостях она подошла ко мне, обняла, поцеловала и шепнула, «не отрекаются, любя!» И ушла. А я тогда поняла, что не могу предать...

Егор долго гладил Алю по волосам и целовал ее лицо, а потом сказал:

— А теперь я признаюсь тебе кое в чём. Накануне финального заседания я не знал, на какой срок меня осудят, знал только, что точно посадят, скорее всего сошлют сюда. И я решил, что по отношению к тебе я должен поступить по совести. И я написал тебе записку.

Аля снова стала похожа на привидение и шепнула:

— Прощальную?

Егор кивнул.

— Да, я посчитал своим долгом отпустить тебя. Но передать тебе записку в суде я не мог. Думал, пошлю уже отсюда, и вдруг увидел тебя там, на платформе. Ты не прощалась со мной, ты пришла, чтобы остаться вместе. Я тогда не знал, что обязан своим счастьем Столяровым.

Теперь, когда я знаю, тебе скажу: я бы хотел, чтобы они об этом узнали. Узнали нашу с тобой историю, и услышали благодарность.

Аля поцеловала мужа в нос и шепнула ему на ухо:

— Завтра я напишу Анне письмо.

***

Как-то так совпало, что письмо Али Сверидовой я получила рано утром в день нашей с Юрочкой серебряной свадьбы.

Вот оказывается кем была та девушка, которая передала мне заказное из Москвы. Вот как повлияли на ее выбор, и на жизни нескольких людей одновременно мои простые слова, «не отрекаются, любя!»

Прочитав письмо, я позвала Юрочку, и прочитала его заново, ему. Карие глаза тут же покраснели и стали влажными. А я целовала его в глаза и шептала, «Видишь, родной, скольким людям, иногда сам того не ведая, жизнь спас именно ты!»