Не пара

Основано на проекции

реальных событий

на наш мир.

Я появился в этом мире и осознал себя на эскалаторе. Он двигался вверх, я вместе с ним, и смотрел на ступеньки обычной лестницы, которая шла сбоку и параллельно. Пролётами. По десять ступенек. Нет, постойте. Я внимательно пересчитал. Так и есть, не показалось. Пятой ступеньки нигде не было. После четвёртой, сразу шла шестая. Похоже, что я сразу обнаружил первую особенность этого мира. Если досчитать до одиннадцати, нужно всего десять чисел.

Чтобы проверить, я стал считать людей, идущих по лестнице. Тоже самое: после четвёртого, шёл шестой. На всякий случай я посмотрел под ноги, не стою ли я на сороковой ступеньке. Но нет, никакого номера не было.

Я повидал уже много миров. Но каждый раз я помню то пронзительное счастье своего настоящего мира. Я сижу на лавочке у пруда. Жаркое лето, кричат детишки, жирные утки глотают хлеб. Лёгкий ветерок шевелит кроны клёнов, дающих мне тень. А над головой каждые пять минут высоко в бездонном выцветшем голубом небе пролетают самолёты на юг и с юга. Этакая мирная пастораль, цветная фотография времени. Вроде ничего особенного. Но сейчас я каждый раз готов завыть, вспоминая «обычность» этой мирной картины.

С этой каруселью миров, теряешь смысл и нерв. Я был в мире, где было очень мало воды и за неё убивали. В мире, где звери могли говорить. В мире, где всегда шёл дождь, и в мире, где выгуливали ящериц на поводках.

Но были миры и пострашнее.

Я помню, как я попал на пустынные улицы, где редкие прохожие ходили в нелепых одноразовых синих масках, закрывающих нос и рот. Потом меня остановил полицейский патруль и потребовал пропуск, какой-то куар код и свидетельство о вакцинации. И менты долго недоумевали: это я действительно не понимаю, что происходит или издеваюсь над ними. Сдерживая нелепый смех, они объяснили мне, что сейчас идёт страшная эпидемия, и мне выпишут штраф, за нахождение на улице без пропуска. А потом отвезут на пункт мобильной вакцинации в торговом центре и сделают прививку. Я конечно смог убежать, но до сих пор с ужасом представляю, что мог бы жить в этом мире, а не искать тот свой, настоящий.

В настоящем мире моём до сих пор лето. И смеются дети. И летают самолёты. Нет войны и эпидемии. Есть вода и есть свет.

…Эскалатор кончился, и я шагнул в вестибюль с турникетами.

Станция «Ищукинская».

Я так долго пялился на турникеты и думал, как же мне пройти, что не сразу обратил внимание на поведение своих кроссовок. Потом прошёлся туда и обратно немного и понял, что они оба – левые. Более того – тот, что на правой ноге, ещё и подёргивает мою ногу при ходьбе чуть вправо, словно живой. Ко мне подошла тётка в форме, немного заинтересовавшись моими шатаниями и растерянностью, и спросила равнодушно и зло:

- Ну что ты шарахаешься тут? Пятый турникет что ли ищешь?

Но они не были пронумерованы. Я посмотрел на название станции: «Ищукинская» и понял, что в этот раз мои поиски выхода из этого мира станут, возможно, дешёвым косплеем Венички, но это вовсе не отменяет того, что мне нужно сесть в поезд.

- Ищу вот… Как войти. Билет ведь нужен?

- Биле-е-ет?! Просто подходишь сюда, встаёшь вот так, и в камеру мордой улыбаешься. Откуда ты такой взялся?

Тётка стала пристально меня изучать, аж прищурилась. Но в это время меня ткнули маленьким кулачком в бок, да и кроссовок на ноге дёрнул вправо.

- Иди за мной. Вплотную.

Не думая, я шагнул вслед за девушкой, прижался к ней и прошёл турникет. Уже не слушая свисток и брань тётки, мы побежали вниз по лестнице на платформу.

Ей наверное было около тридцати, но на вид ещё меньше. Жёлтая вязаная шапочка и выбивающиеся из-под неё чуть зеленоватые волосы, пронзительно серые глаза и лучезарно загадочная улыбка – всё это не только омолаживало её, но и делало похожей на гостью. Этого мира.

- Далеко едешь? - просто спросила она, взяв меня за руку. К платформе уже приближалась электричка.

- Не знаю

- Значит, попутчики, - уверенно улыбнулась она, и мы шагнули в вагон.

Сели напротив друг друга, оба у окна. В вагоне было всего несколько человек, почти все места – свободны. Первое, что она сделала, это стащила с ног кроссовки, нога об ногу. И затолкала их под сиденье. Я успел заметить их: это были копия моих, но почище и оба правые.

- Как тебя зовут, - спросила она меня и повесила свою вязаную сумочку на крючок на стене.

- Ник, - нехотя выдавил я

- Николай? – переспросила она.

- Нет! В слове «Николай» слышатся колья или их отсутствие и где-то лают псы. Просто «Ник». Май ник ис «Nick»

- Хорошо. А я – Вероника!

Я улыбнулся. Впервые в этом мире.

- А чо, удобно. Когда нужно – Вера, когда нужно – Ника.

- Я буду думать, что ты всё же цельная. Вера в победу. ВероНика, - серьёзно сказал я.

Она так же всерьёз протянула мне свою загорелую тонкую руку, и я осторожно пожал её.

Электричка замедлила ход. «Станция Пропетушинская» - раздалось из шипящих динамиков.

- Что? Уже всё? Приехали? – наверно на моё удивлённое лицо было действительно смешно смотреть. Вероника прыснула и объяснила:

- Нет, петухи тут ни при чём. Пишется «Pro Pet ушинская». Понял?

- Понял, - сказал я, так ничего и не поняв.

ProPetушинская

- Разве путешествие может закончиться сразу, едва начавшись? Ведь так не бывает! Тем более какая Петушинская, мы ещё в Москве.

- Может, - угрюмо сказал я, а мой левый кроссовок на правой ноге резко дёрнулся.

- О чём ты сейчас подумал?

- Не важно, - тихо сказал я. Ведь не собираюсь же я всерьёз признаваться, что я подумал о тех, чьё путешествие кончилось, едва начавшись.

Электричка остановилась, двери открылись и… В вагон ринулось множество людей, ничем не отличавшихся от людей, кроме того, что у каждого была голова собаки. Молодые и старые, женщины и мужчины. Псоглавцы.

На самом деле их было не так уж и много, около двадцати. И близко к нам не сел никто. Но я всерьёз и надолго испугался. Вероника быстро пересела ко мне, забравшись на сиденье с ногами.

- Не бойся, здесь такое бывает, - и она стала гладить меня по голове.

- Кто ты? И где мы? Ты – мой ангел? – слёзы показались и брызнули у меня из глаз. В вагоне пахло псиной. А от Вероники пахло шампунем, мускусом и желанием. Боги, как я устал! Я же всегда ищу, ищу и так и не могу найти тот мир, откуда меня выбросило в эту мясорубку-калейдоскоп. Кроссовки мои тоже упали на пол. Нет, мой мир не был раем, ну может быть лишь раньше, когда я был совсем ребёнком. Но тогда у всех существует ретроспективный рай. То есть пока ты маленький – это такая интересная и страшная жопа. А потом, когда ты вырос – о, это был рай. Её руки умело стащили с меня брюки. Я задрал на ней футболку и поцеловал маленькую грудь. Но тот мир был моим!!! Я уже забыл всё и всех, я уже простил и проклял их оптом и поодиночке. Но нельзя жить так долго совсем одному. Среди ментов. Среди дураков. Среди собак. Мы впились друг в друга губами и задержали дыхание. Возможно, я никогда уже ничего не пойму. Мне уже за тридцать, а вселенная оперирует совсем другими цифрами. Иногда надо просто оставить только базовые инстинкты: хочешь есть, хочешь пить, хочешь секс.

- Да, я твой ангел… а ты – мой Спаситель, - выдохнула она, и я вошёл в неё. И мы стали раскачиваться вместе с поездом в этой вечной колыбели, где вселенная умеет останавливать время, лишь для того, чтобы оно не останавливалось для нас никогда. Вероника снова накрыла мой рот своим, и мне показалось на секунду, что её язык скользнул мне прямо в горло. На миг, на кусочек мига, на эон времени мне представился мерзкий тентакль. Но темп всё ускорялся, и вот уже нас одновременно накрыло покрывало вечного забвения, на несколько бесконечных секунд…

…Потом мы жадно пили по очереди из горла литровой бутылки холодную коричневую газировку, подванивающую мокрой тряпкой. Продавец разносчик уверял, что это очень похоже на колу. Хорошо бы, чтобы всё похожее в мире действительно оказалось на колУ. И осталось только настоящее, а не похожее… В глазах Вероники плясали бесенята, я раскраснелся и облизывал чуть припухшие губы. За окном показался огромный гранитный памятник: один лысый и два бородатых, как ордена их профили накладывались друг на друга и смотрели в светлое завтра. Всё бы было хорошо, если бы они не были котами. Мы подъезжали к станции

Три кота

На станции стояла трибуна, обтянутая красной тряпкой, и шёл вялый митинг. Несколько сотен людей были взяты в кольцо охраной. В серой форме и с головами серых полосатых котов. Оратор на трибуне тоже был котоглавцем. Он размахивал руками, но слов было конечно не слышно. Над трибуной висел рекламный банер с надписью КПСС. Коты Правят Собаки Сосут.

Псоглавцы в вагоне заволновались. Они не хотели нападать, они хотели спрятаться. Зазвенело разбитое окно, и детей стали опускать в проём, противоположный платформе, прямо на землю.

Мы на всякий случай сползли под сиденье, прямо на грязный пол.

- К борьбе за дело котизма-фелисизма будьте готовы! – донеслось из динамиков на улице.

Двери с шипением открылись. И в вагон устремились перепоясанные пулемётными лентами твари с головами котов и маузерами в руках. Перед нашими глазами, за четыремя грязно белыми кроссовками, протопали тяжёлые чёрные сапоги. Раздался треск выстрела, крик захлебнулся, не успев начаться. На пол упало тело. Перед нами показалась кошачья морда в бескозырке и с беломориной в зубах. Она была повёрнута неестественно боком, котоглавец нагнулся и заглядывал под сиденье

- Псы? Сочувствующие? – выдохнул он запахам застоялого перегара

- Ни разу не они! Мы за мяу! – уверенно крикнула Вероника.

Морда исчезла. Что-то с шумным шорохом протащили по вагону. На платформе слышались крики и выстрелы. Двери закрылись и электричка поехала.

Мы лежали, и я всё больше ощущал, как страх сменяет брезгливость. Через пару минут начали чесаться руки и живот. Это было нервное, но я вылез и стал отряхиваться.

- Слушай, у нас тут две непарные пары обуви, - Вероника хихикнув, вытолкала из под сиденья четыре кроссовка, и тоже стала отряхиваться.

- И что, - у меня на душе было гадко. Прямо коты скребли.

- У тебя какой размер?

- Сорок первый.

- У меня – тридцать девятый. Да нижние лапы прям большие. Но кроссовки у меня – сорокового. И у тебя походу тоже.

- Ну да… - я сел на сиденье и почесал подбородок.

- Махнём не глядя?!

Я взял в руку кроссовок и надолго задумался. За год я привык к неожиданностям, но это была очень сильно выпадающей из неожиданностей нереальность.

Мы поменялись. Я отдал свой левый с правой ноги, а она – свой правый с левой ноги.

- О чём задумался, герой любовник, - она чмокнула меня в щёку. – Кажись, подошли?

- Да…

За окном уже не было деревьев, и вместо травы всё чаще и чаще попадались большие проплешины песка. Прошло несколько минут, и травы не стало совсем. До самого горизонта в обе стороны простирались дюны красноватого песка. Для полной аутентичности картины не хватало только медленно ползущего по ним марсохода.

- А ты видать фантастику любил почитывать или посматривать?

- Почему?

- Потому что я узнала ветку в реальности. Мы – в проекции. Следующая станция Красногорская. И вот во что ты её превратил!

Поезд стал тормозить у одинокой полузасыпанной песком платформы. На покосившейся табличке было криво написано

Red City

- Подожди. Вероника, ты считаешь, что я могу сам повлиять на всё это? И мы именно в «моём» мире?

- Не совсем… Вот скажи, ты помнишь, как всё это у тебя началось?

- Конечно! Был сильный взрыв. И я очнулся в другом мире.

- У меня тоже! – Вероника нервно облизнула губы.

- Когда?! Где?!

- Нет, нет, не торопись. Это скорее всего были разные. У меня 10 октября в метро.

- А у меня 21 августа на концерте.

Мы замолчали. Поезд стоял с открытыми дверями, и ветер заносил в тамбуры жар и песок. «Внимание! Станции

Почернёво, Оглохово, Упавшино

поезд проследует без остановок. Двери закрываются, следующая станция – Попалиха». Нас качнуло, когда состав тронулся, и Вероника словно решилась:

- Я когда осознала себя, сначала подумала, что умерла и это «тот свет». Или Чистилище, или ещё чего. А потом поняла, что так не бывает. Во-первых, тело моё. Во-вторых, ощущения, как при жизни. И миры, куда попадаешь, управляются из подсознания, что ли.

- Ну вот. То есть если это мой мир, я им могу управлять, хоть и подсознательно.

- Нет. Это не твой мир. И это не наш мир. Но он сделан из моего и твоего подсознания. И честно скажу тебе: мы с тобой – не пара. Просто я захотела попасть сюда. И твой мир прогнулся под меня, но не больше не меньше.

- То есть я весь этот «Марс» и Рэд Сити делаю?

- Да. Но не специально. И это очень хорошо. Мы с тобой едем по почти точной проекции реальной ветки электрички. У тебя большие шансы попасть домой. И кроссовки…

Она замолчала. Я ждал продолжения, но так и не дождался и спросил

- Что кроссовки?

- Наш символический обмен не парных кроссовок, ещё раз доказал мне, что у меня и у тебя всё получится.

- Ты тоже хочешь домой.

- Кто ж этого не хочет, - она вздохнула прерывисто и мотнула головой. – Но я попаду домой явно не из этого мира. Ты – очень вероятно. А у меня другие цели.

- Какие?

- Это не важно. И ты всё равно узнаешь.

- Послушай, а какие миры были до этого у тебя?

- Ой, меня шарахало, как в шторм! – она коротко рассмеялась. – То Ад, то Рай. То развратные оргии, то женские монастыри. Был мир, полностью покрытый водой, и был вообще без воды. И там, и там, я думала, что сдохну. Короче, крайности какие-то всегда.

За окном был классический пейзаж апокалипсиса: руины, ржавчина, песок, марево под тусклым пыльным солнцем. Если три станции без остановок, то ехать предстояло долго.

-Почему люди любят смотреть или читать про глад и мор? Про постапокалипсис, последнюю банку тушёнки, бандитов в лохмотьях, и про зомби и мутантов? Ведь уютненько же жили?

- Это ты у себя спроси, - равнодушно сказала Вероника. Потом она потянулась и сказала уже уверенно:

- Жрать охота. Что бы придумать? Тебе же надо хорошо питаться.

- Почему, - я немного опешил.

- Ну… Ты мужчина, и ты больше. И еды тебе надо больше…

- Нет, ты не так сказала.

- Ну давай уже не придираться к словам. И не разводить тут семейные сцены.

Она порылась в сумке. Достала что-то тяжёлое, но небольшое, завёрнутое в тряпку.

- Ни хрена ценного. Только это.

Она развернула тряпку, и я увидел чёрный бюст Пушкина. Точнее, бюстик, сантиметров 15 высотой.

Я развёл широко руками, мол я вообще пустой. Мы улыбнулись и пошли по вагонам. Стыд и стеснение очень быстро пропадают, когда скитаешься один по непохожим мирам. Чувства голода, холода и неустроенности изгоняют скромность очень быстро.

- А вот прекрасный бюст нашего всего, Алекса Сергеевича Пушкина! Стихи писал офигенные, в школе все учили. У лукоморья дуб зелёный, Лука Мудищев без яиц, златая рыбка, кот учёный, я к Вам пишу, я – декабрист. Прекрасное состояние, не битый, не крашеный. Просто краш! Можно орехи колоть, можно от хулиганов отбиваться. Недорого! Можно едой. А ещё мы вам ща споём!

И мы пели. Где чего. И «Прогулки по воде», и «Белые розы». Один раз даже «Естердей» попробовали, но сбились. Пушкина никто не купил и на еду так и не обменял. Но нам дали два яблока, шоколадку, бутылку простой воды и банку консервов «килька в томате». Зачем-то мы вернулись в «свой» вагон на то же место и начали пировать.

Попалиха

Когда поешь, то начинаешь с оптимизмом смотреть на мир. Хотя бы некоторое время. Но именно в это время мир и обрушивается на тебя своей дубиной. На станции в вагон зашли трое, в форме, но без погон. Они стали подходить к редким пассажирам, требую документы.

- Ходу! – выдохнула Вероника. Сдёрнула свою сумку, и мы побежали вперёд по составу. Двое НКВДешников сразу бросились за нами в погоню. Один даже размахивал наганом, но пока не стрелял. Я отжимал ручку двери, прыгал по грохочущей сцепке, отжимал ручку на противоположной двери. Ника резко захлопывала стальные двери за нами. Потом мы ветром неслись по вагону, и всё повторялось.

Первый вагон. Дальше – кабина машиниста. Я стукнул несколько раз в дверь кулаком. И вдруг она открылась. Мы ввалились внутрь, захлопнули за собой, и провернули барашек замка. В дверь начали стучать рукояткой пистолета. Потом всё на некоторое время стихло.

В кабине не было никого. Электричка ехала сама по себе, но какое то подобие автопилота было: что-то щёлкало, скорость медленно нарастала, мигали жёлтые и красные лампочки индикаторы.

С той стороны в замок три раза выстрелили, но безрезультатно. Я начал привязывать к ручке обрывок провода, чтобы закрепить другой конец за что-нибудь на пульте.

- Ни хрена тебя по новейшей истории тащит, - в голосе Вероники не было осуждения. Страха, впрочем, тоже не было.

- Ты так спокойна. Не боишься, что нас тут просто грохнут?

- Нет. Не в этом мире.

- Откуда такая уверенность.

- Я могу рассказать тебе притчу. Но ты не поверишь.

- Ёп, нашла время.

Она взяла меня за плечо.

- Всегда не то время. И всегда – то. Будешь слушать?

- Неет!

Электричка шла через лес, но что-то менялось прямо на глазах. Какие то бородатые люди в ватниках и с ППШ на плече махали нам с обочины насыпи. В небе прошли несколько ЯКов с красными звёздами на крыльях. В лесу ухали залпы орудий. Танк внезапно, ломая подлесок, медленно пополз наперерез, но безнадёжно отстал.

Скорость замедлилась и

Хаб

мы увидели транспортный хаб. Здесь стояли эшелоны, суетились люди, шла погрузка снарядов. Кто-то на кого-то орал, паровозы пыхтели паром. Медленно ползли открытые платформы с пушками. Где-то за закрытыми вагонами ржали лошади. Вся эта картина войны медленно проползала мимо, наш поезд не останавливался. И в дверь кабины больше никто не рвался.

Потом центр огромного упорядоченного хаоса остался позади, и поезд сам снова начал набирать ход.

- Так вот, - как ни в чём не бывало продолжила Вероника. Словно не было войны, не было этого сюра прошлого, который мы только что увидели своими глазами. – Ты же знаешь, какое великое чудо сотворил Будда, после которого ученик стал ему не нужен?

«Да», - хотел ответить я, но с неба упали бомбы. Фонтаны земли взметнулись справа по движению. Противный звук заходящего в атакующее пике Мессершмитта, пули с треском взламывают крышу кабины, звенит стекло или железо. Лобовое стекло покрывается трещинами. Впереди горит мост. Моментально – пламя со всех сторон. Снова разрывы и вой в небе.

Электричка проскакивает небольшой посёлок

Dead offск

Звуки воздушного боя постепенно затихают. На обочинах у дорог – подбитая немецкая техника. Выглядывает яркое солнце, и начинается ливень. Такой сильный, что вода затекает в пробоины от авиационных пуль на крыше и капает на пол кабины.

- Пойдём, - она берёт меня за руку.

- Погоди, что-то подташнивает, говорю я, но всё таки открываю дверь. Никого нет. Вообще никого даже в вагонах. Пока мы добираемся до «своего» пятого вагона, мы видим только несколько старушек богомолок, всех в чёрном и крестящихся при нашем появлении.

«Станция Нью Ерушалайм. По техническим причинам поезд дальше не пойдёт, просьба освободить вагоны. За оставлении вагонов в рабстве – налагается добровольный штраф»

Поезд подползает к платформе с надписью

New Jerusalem

Со вздохом открываются двери. Затихает гудение, и вот уже кажется, что состав стоит здесь несколько дней. Мы выходим наружу. Пахнет гарью и только что прошедшим ливнем. Вдалеке на солнце золотятся маковки куполов.

- Если я помню карту, там есть река. Можно искупаться, и попросить еды и приюта в храме, - Вероника ведёт себя так естественно, что мне становится немного не по себе.

- А как же дальше?

- Что?

- Нам же дальше надо. До конца, - говорю я и сам не верю в сказанное.

- Это смотря что ты считаешь до конца для себя. Моё «до конца» может случиться и здесь. И здесь даже лучше – люди помогут.

- Река называется Струя, по гречески кажетсяИстрос, - бормочу я, и мы отправляемся к Храму.

Через час наплескавшись в реке, мы уже лежим на подсохшем песке и жаримся на солнце. Мы абсолютно голые и у меня возникает желание. Но Вероника отстраняется и прикрывает меня своей ветровкой.

- Тебе сейчас нельзя. Да и дети смотрят.

- Где? – я сажусь на песке и верчу головой.

- Мальчик за нами подглядывает. – показывает Вероника. – Вон там, за кустами.

- До них метров сто. Какой зоркий мальчик!

- Любимый, давай просто полежим. Я могу рассказать тебе, всё что я знаю о своих девятнадцати мирах, которые я сменила за год.

Я целую её в щёку. Потом накатывает дурнота и я снова ложусь. Солнце выпаривает страх и усталость, и наполняет тело безмятежностью

- Ну расскажи…

Я вожу пальцем по изгибу её шеи. Вместо того чтобы рассказывать, она закрывает глаза и гладит меня по животу.

- Если б ты знала, как я хочу отсюда выбраться в реальность, - бормочу я.

- У тебя там кто-то остался? А вдруг никакой реальности для нас уже нет? Мы просто вечные скитальцы?

- Тогда уж лучше умереть насовсем….

- Ты не ответил.

- Есть. Жена, двое детей, родители, друзья.Все примерно. Все – там, а я – хрен знает где.

- Прости…

Её рука скользит ниже и начинает древние как мир движения.

- Та-ак! Это что такое?!

Грозный, хорошо поставленный бас мешает нашему петтингу. Рядом стоит монах и десятилетний парнишка.

- Лежат! Голые! Срам! И ни стыда, ни совести.

Я встаю и натягиваю трусы, прикрывая своим телом Веронику. Она тоже возится с одеждой.

- Так, дядя, всё нормально. Мы одеваемся.

Смотрю в упор на пацана.

- Ты зоркий мальчик!

- Вы оскорбили чувства верующих. Вы развращаете малолетних, - продолжает греметь бородатый монах.

- А зачем вы сами сюда припёрлись? И ребёнка притащили? – Вероника уже оделась, и это придало ей уверенности.

- Вы ответите перед законом! Никуда вы не пойдёте!

Ему бы в хоре петь.

- Послушай - всё. Всё, мы уже оделись и уходим. И приносим. И осознаём. И больше не будем. Тебе показалось. Не было ничего.

Я медленно обходил монаха, держа Нику за руку. Пацан уже бежал в сторону дороги. Монах постучал пальцем по видеорегистратору на груди. Вот что теперь носят вместо креста поверх клобука.

- Не надо лгать. Здесь всё записано! Вы задержаны и предстанете перед судом!

- Если только перед Страшным. И позже. Иди к чёрту! Мне плевать на ваши суды здесь.

Мы уже быстро шли от берега. Монах не стал нас задерживать. Он чуть ли не вприпрыжку бежал за нами, обещая все кары небесные и земные – от штрафа и тюрьмы, до адовых мук вечных. Потом он резко свернул к храму, а мы пошли прямо к дороге.

- Как мы поедем дальше, - спросил я в пространство.

- Как-нибудь поедем. Главное – побыстрее убраться отсюда. А то я чувствую, что этот святоша сейчас своих поднимет за нами.

- Но ведь поезд встал «по техническим причинам»… - начал было я и осёкся. – Погодь! Мы получается всю дорогу ехали в ПЯТОМ вагоне!

- Ну наверно. Ну и что?

- В этом мире нет расчётного пятого. После четвёртого сразу идёт шестое. Наш вагон «выпадает» из этого мира. Но он – в этом мире. Значит, есть шанс.

Я задумался. Как может защитить нас некая отстранённость от этого мира? И не таит ли это наоборот опасность? «Христиане вот тоже, не от мира сего, но в этом мире».

- Я, если честно, подумала, что мы уже вернулись домой, когда этого чудика с регистратором увидела. Уж очень похоже на наш родной мир.

Мы шли по дороге и уже видели платформу. Около неё всё так же стояла пустая электричка с открытыми дверями. Сзади послышался шум мотора, мы обернулись и увидели грузовик с открытым кузовом. Кузовом полным монахов! В руках они держали колья и доски, никто из них не издавал ни звука.

И мы побежали.

У меня тут же резануло в животе, я аж присел. Вероника, причитая, обняла меня. Боль отпустила, и мы побежали дальше. Наши ноги выбивали частую дробь из бетона платформы, когда сзади послышались крики, похожие на команды. Монахи выпрыгивали из кузова стоящей машины и бежали за нами. Мы неслись вдоль состава. Третий, четвёртый…. Шестой!Пятого не было!

Мне стало уже страшно, но Вероника дёрнула меня за руку. Мы добежали до конца состава, спрыгнули с платформы и на соседнем пути увидели наш вагон. Он был один, сам по себе, и уже медленно, едва заметно, двигался, всё увереннее набирая скорость.

Вероника первая вцепилась в подножку, и вскарабкалась к открытой двери. Меня опять скрутило болью, но я в два прыжка догнал вагон и тоже забрался внутрь. Сквозь заднее стекло мы наблюдали, как два десятка монахов с дрекольём бегут за нами по рельсам, всё больше и больше отставая.

А потом я потерял сознание.

Чеховская

Лесодолгоруково

Письмена

ДубоСеково

Молоколамск

Я очнулся лёжа вдоль сиденья. Я лежал на спине, болел живот тупой болью, и он был сильно увеличен в размерах. Вероника сидела возле меня на полу на коленях и плакала. Увидев, что я очнулся, она взяла меня за руку и речитативом стала шептать мне в ухо

- Ты прости меня дуру не могла я так больше не вернусь я чувствую никогда в наш мир. У меня там ребёнок маленький остался и больше никого. Вот я и подумала дура ну дура же ты же можешь умереть мужики такие слабые. Я пробовала тут сама, но я не могу у меня здесь не получается. А у тебя получится я верю верю главное верить. И ты верь!

Я уже всё понял, но так часто бывает – всё понимаешь и знаешь, но обходишь это понимание, потому что не веришь. Я вспоминаю грохот взрыва, ватную тишину, всё как в замедленной съёмке. И медленно гаснет свет… Всё таки где я?

- Потрогай меня, - попросил я Веронику.

Она начинает целовать моё лицо и руки. Я слизываю с её щеки солёную слезинку. Потом слегка кусаю её за палец. Потом сильно кусаю себя за запястье. Слизываю кровь, ощущая металлический привкус. Всё так же реально, как и в той жизни. А значит, это тоже жизнь.

- Ты родишь мне ребёнка. Всё будет хорошо.

Слова Вероники срывают предохранители в моей голове. И тело наполняется болью. «Как?!» - хочу заорать я, но понимаю, что это не важно, и уже ничего не изменишь.

Я бы хотел попасть в рай после того, как умру. Мне надоело вот это вот всё. Я хочу тропический сад, дивных птиц и тепло.

- В рай… Только в рай…. – я тихо вытягиваюсь на сиденье.

Бухалово

Сейчас я буду делать чудо прямо из себя. Ни имея на это ни единого шанса и ни одной возможности.

Боль взрывает голову, словно разрезает меня напополам. «Обычная советская разрезалка пополам», - проносится в голове. Но сразу весь мир окрашивается в розовое. Идёт трещинами. Я не понимаю, как может быть такое возможно. И как может быть ТАК больно! « Я умру здесь», - снова проносится спокойная мысль. «Не в своём мире».

Тёмный зловещий лес справа и слева, такой же как в настоящем мире. Точнее он одинаковый во всех мирах. Эти страшные ёлки и есть та якорная скрепа, что держат каркас мультиверса этой холодной и мрачной страны.

Как в тумане я осознаю действительность. Иногда я проваливаюсь в небытиё. Очнувшись, я понимаю, что Вероника обтирает моё лицо и мой живот мокрым платком.

По вагону проходит ОМОН и заламывает руки двум девчонкам, которые до этого обнимались на сиденье напротив. Снова боль растекается по телу. Я чувствую схватки всем телом, а не в животе.. Когда вновь всплываю в реальность, слышу хлопки в небе и потом взрыв где-то слева в лесу. «Что?» - шепчу одними губами.

- Не волнуйся милый. Просто байрактар сбили. Всё будет хорошо. Мы уже почти в реальности. Ты сможешь.

Она шепчет скороговоркой, целует меня в лицо часто часто и капает на меня слезами. Во рту солоно. Не солоно хлебавши. Вот так уйти всё и всех бросить. А как же весь мир без Меня? Я же и есть весь мир. О, больно то как! Я нанизан на иголку этой боли. Эта боль – всё что осталось от мира. Я уже лечу в какой-то трубе, и что-то движется внутри меня, ища выход…

…Очнулся. Пахнет краской. Двое молодых парней закрашивают схему на стене вагона в жёлтый и голубой цвет. Появляется ОМОН. Короткая очередь из автомата. Я больше не вижу их, они уже наверно летят по своим туннелям.

Боль!

Это то, что держит меня здесь. Я уже точно знаю, что когда кончится боль, меня здесь не будет.

«Станция Шах и Матовская, конечная»

- хрипит динамик под потолком. Под потолком качается моя любимая погремушка жёлтого цвета. И голубой шарик чуть ниже неё. И резиновая мышь у меня в зубах. Из неё вынули свистульку, чтобы я случайно не проглотил её.

По ногам течёт и течёт что-то мокрое и тёплое. Но я уже всё меньше и меньше чувствую тело. Оно тает, как кусок масла на солнце. Руки, как лёд. Немного солнца в холодной крови. Кровь. Размазываю по лицу. Чьи руки качают меня? Не могу понять запах. Не могу вспомнить имя. А я кто? Какой мой позывной в этих мирах? Я слышу далеко далеко, в далёкой далёкой галактике, захлёбывающийся тоненький крик. «Увааа…. Увааа…. Кххх…Вааа». Боль исчезает мгновенно.

- Мальчик или девочка? - успеваю прошептать я, и исчезаю сам.

***************************************************************************

Я появился в новом мире и осознал себя.

Передо мной был райский сад. Пальмы со связками бананов, огромные пахнущие магнолии, эвкалипты, увитые цветущими лианами – всё это было покрыто толстым слоем снега. Под розовыми кустами жались в кучку десяток павлинов. Они были мокрые и почти не цветные, с поникшими хвостами. На земле, прямо в снегу, барахтались затихая огромные синие и жёлтые бабочки. На одном из толстых суков шевельнулся огромный питон, и с шумом рухнул в сугроб.

Я поднял лицо к привычно серому небу и прошептал прямо в низкие тёмные тучи:

- Да вы ебанулись…

© Copyright: Николай Шухов, 2024