Не первая молодость

I go crazy cause here isn't where I wanna be

And satisfaction feels like a distant memory

– "R U Mine?"

Arctic Monkeys

***

Тогдашняя зима явилась для всякого подлинным мученьем: нескончаемо валил снег, мороз неистово терзал припухшие, скомканные лица. Только зверьё казалось беззаботным или по крайней мере – безропотным. Тетерева да рябчики стали западать в снежные лунки, таясь в них с вечерней до утренней зари, а иногда и по целым дням. Рохлин знал это так же твёрдо, как то, что его двадцатые, в общем-то, уже в исходе, а за душой до сих пор не завелось ничего материального или хотя бы – человеческого. Увлечение ружейной охотой он перенял от отца, жизнью же в целом был увлечён мало. Впрочем, теперь по порядку.

Рохлин маялся тяжёлым низкооплачиваемым трудом, каким редкому счастливчику приходится брезговать. Две трети дня он работал, а что оставалось – отчаянно смаковал и потому иногда не спал вовсе. Доволакиваясь до квартиры, Рохлин тотчас устраивался на своём диванном лежбище с очередным романом, повестью или рассказом, напрочь растворяясь в них вплоть до ужина, а там – и до подушки. Ох, как не хотелось ему в новое утро... Но что же мог он? Да ничего.

Учился Рохлин по выходным, чему-то в области рекламного бизнеса, но уж чему там в точности – этого он ни себе, ни другим никак не мог разъяснить, а плату, тем не менее, вносил исправно и даже регулярно посещал лекции, хотя в трезвом виде – почти никогда.

Спиртное Рохлин, нечего скрывать, любил взасос. Боготворил его, чуть ли земных поклонов ему не клал, а дурак, известно, и лоб расшибёт. Однажды, в гостях у своего бригадира, Толика (они друг с другом обходились запросто), Рохлин старательно отдавал должное кедровой самогонке, а разговор, между тем, шёл следующий:

– Вот скажи мне, умный человек, ты, когда должность принимал, о чём думал, а?! Поверил ему на слово что ли?! Себейкину, этому ублюдку?! Ну да, положим, тридцатник тебе – надо двигаться вперёд и всё такое, но тут-то совсем другое дело!..

Разгорячённый уже неоднократным вливанием, Рохлин, слово за слово, срывался на всё более вольный и резкий тон. Ему же самому при этом чудилось, будто речь его становится не в пример изысканной, суждения наполняются тончайшим психологизмом, и вся эта совокупность услащает слух аки мёд.

Рохлин вообще по множеству пунктов любил равнять себя с русским дворянством позапрошлого века, всерьёз считая, что обладает если и не породой, то уж вкусом – без всякого сомнения. Он был охотником по перу и до пера, совсем как Тургенев, но дичь, в большинстве случаев, улетала невредимой, а слова скорее складывались в какие-то неуклюжие тосты, чем в стройные, глубокомысленные абзацы.

Его страсть, если коротко, составляли новые галстуки, старые книги и крепкие алкогольные напитки, а также, пожалуй, – недурная музыка. Словом, Рохлин барствовал изо всех своих мещанских силёнок и никакой другой жизни не представлял и не желал. Но вернёмся к беседе молодых людей.

– Опять же, будто ты заранее не знал, каков из себя этот Чванов, – клокотал Рохлин, – Какой это подонок, какая мразь! Ты же виделся с ним, говорил! Себейкин знакомил вас наперёд, а ты, один хрен, повёлся! Да было бы на что!..

Толик невозмутимо выпил, понюхал укропа, но закусывать не стал, а вместо этого принялся начинять табачную гильзу какой-то неведомой зеленоватой россыпью с резким и вместе – приятным ароматом. Набив и запечатав гильзу, он с видимым предвкушением какого-то особенного, пикантного удовольствия прихватил её губами и энергично раскурил, производя свирепые затяжки и подолгу задерживая дым в лёгких или «мехах», как любил выражаться, а потом вдруг зашёлся лютым, пугающим кашлем. С ответом он явно не спешил, а Рохлин и не торопил его, а тщательно и самозабвенно наливал.

– Будешь? – просипел, наконец, Толик, – Эх, вещь! Рохлин вяло мотнул головой.

– Ерунда это, баловство одно, – меланхолично заявил он, – Я вот лучше… – не договорив, он легонько постучал грязным отросшим ногтем по рюмке, уже, конечно, пустой, и она отозвалась жалобным позвякиваньем.

– Зря, – заметил Толик, – От похмелья – первое средство. Ты бы меня наутро знаешь как благодарил... Ну, воля твоя. Ходи голодным…

– Ладно, – будто нехотя сдался Рохлин, – Дай-ка сюда…

Толика он мнил за человека не последнего ума, однако, временами, поражался его крайней неспособности обозреть ситуацию свысока, заглянуть далее хоть на полшажка и, в результате, выгодно решить дело. Руководство же, по мнению Рохлина, принимать было не только глупо, но даже – преступно по отношению к собственному психическому здоровью. И деньги-то невесть какие, зато уж какая головная и прочая боль...

– Хорошо, – не унимался Рохлин, – Понимаю, ты, видно, карьеру строишь. Сперва – голубой воротничок, теперь метишь в белые... Я, знаешь, без зависти, так. Мне-то здесь незачем расти да и куда? В замзавы? Для чего? Я же не собираюсь всю жизнь по заводам прозябать! Есть ещё кое-что в планах, не все мечты мертвы, как говорится.

Произнося последние слова, Рохлин, конечно, лукавил: он давным-давно утратил веру в какой бы то ни было успех, не знал толком, к чему себя применить, и потерялся в жизни совершенно. В такой ещё молодой жизни...

***

Карающее утро искупления настигло Рохлина подобно очередной, n-ной по счёту монтажной склейке в художественном фильме руки бывшего режиссёра рекламных роликов. Оно вырвало его из небытия против любых ожиданий: так воскрешают самоубийцу, а тот вроде и раскаивается, и благодарен за спасение, да только – на словах, на деле-то им, подчас, овладевают куда большие ужас и отчаяние, чем в момент, когда решение уйти претворялось в действие. Словом, похмелье выдалось неописуемо чудовищным.

Рохлин обнаружил себя на краешке обширного хозяйского дивана в одних лишь трусах и то – сомнительной свежести. Справа почему-то оказалась бригадирова жена, Даша: её красивые голые ступни мягко упирались ему в бедро, а пышные ягодицы, видневшиеся из-под коротких домашних шортиков, всё-таки смущали его наглый, бесстыжий взгляд. Как позже выяснилось, она пила наравне, нисколько не отставая и даже опережая мужа и гостя: ни тот, ни другой, конечно же, этого не помнили.

Там, за Дашей, располагался уже сам Толик. Он ворочался, стонал и охал, попутно пытая жену, с какого, мол, перепоя, она решила, что может возлегать здесь в столь откровенном виде: с полуголой задницей и торчащими сквозь тонкую материю сосками, при том что у неё под боком приткнулся какой-то левый тип, пусть и смутно знакомый. Рохлин не без сожаления почувствовал, как Даша отнимает пятки от его ноги. «Сам приглашает, а теперь уж и забыл…» – томно вздохнула она.

Ещё несколько позднее Рохлину станут известны и прочие нелицеприятные подробности. Например, как он, утратив способность к прямохождению, валялся под столом, силясь, приличия ради, вернуться хоть в мало-мальски вертикальное положение, но раз за разом терпел неудачу. Или как он бросился Даше лицом в колени и расплакался, а она нежно водила рукой по его стриженой голове и с участием шептала что-то тёплое, согревающее, а он от того сильнее расходился, и крупная прерывистая дрожь сотрясала его слабое, сдавшееся тельце.

И думалось ему, что молодость, уже, как говорят, не первая, вот так бездарно и просто расходуется им чёрт-те на какую жизнь: в чужих домах и на чужих коленях, при неизбежном сорокаградусном журчании о пустое холодное стекло.

Досадуя и стыдясь, краснея и пряча глаза, Рохлин направился вон, превозмогая страшную головную боль и подступающую тошноту.

Снаружи был всё тот же завод, тот же маленький заштатный городок с такими же мелкими и жалкими винными магазинами и ещё более мелкими и жалкими людьми, но не было ничего, абсолютно ничего радостного или вдохновляющего. Может, поэтому Рохлин, взявшись за ручку двери, замер на мгновение и с какой-то безотчётной, призрачной надеждой оглянулся на своего бригадира и его жену, на тех, кому, возможно, было до него дело, но и тут прогадал. Для них всё померкло: хищники и жертвы, ничтожные победы и катастрофические неудачи – вечные прелести этого гнусного мира. Они лежали в обнимку и целовались.

2023 г.