Не пей за рулём

Фил сидит в саду на краю частного сектора. За забором — пыльное шоссе и сосны. В кармане джинсов вибрирует телефон: Кира прислала рекламу. Пёстрый флаер с цветочками, сердечками и надписью «Make love»: тематическая ночь в стиле ретро… В том клубе, куда он клялся больше не возвращаться.

В доме на стене висит зеркало. Фил в зеркале не отражается. Но оно всё равно висит. Он спускается в кладовку, открывает сундук. Сверху лежит рубашка. С неё сыплются блёстки, но она всё равно красивая. Влезая в едко-синие клёши, Фил замечает, как данная им себе клятва начинает трещать по швам. Бандана, жилетка, фенечки… нунчаки. Это уже не из заветного сундучка, а с «Алиэкспресса». С нарушением аутентичности он мирится по той же причине, по которой не хотел возвращаться в клуб: не ходи где попало, ещё раз ведь попадёт.

Он выходит за калитку, и тепло нагретой дороги ощущается через подошвы. Пахнет смородиной. За забором курица подёргивает головой, уставясь на Фила. Она принимает его за петуха-переростка.

Выше по улице — хрущёвки, редкие высотки, новенькие дома с большими окнами. Бурное цветение в палисадниках. Запоздалая бабка на остановке крестится и демонстративно отворачивается; вторая же, наоборот, глядит прямо в розовые очки Фила с блаженным мечтательным лицом.

Здание, в цоколе которого находится «Рот», недалеко от остановки. Рядом с неоновыми буквами видны крепления: когда-то здесь висело «Г». Филу не приходилось слышать, чтобы кто-то говорил «иду в „Грот“». Все идут именно в «Рот». А если слушающий знает, что в клубе еженощно тусуются вампиры, фраза играет новыми красками. Ты действительно идёшь к кому-то в пасть, в прямом смысле: тут могут и укусить.

Внутри — стены цвета кофе, мебель цвета шоколада, витражные стёкла цвета кока-колы. Но сегодня над этим бурым интерьером висит диско-шар, а на стенах — голографические круги. Яркие сгустки в лава-лампах похожи на медуз, которые пытаются стать стриптизёршами. Среди плакатов с музыкантами кто-то прилепил Гагарина на фоне звёздной бездны. На противоположной стене пульсирует красное светодиодное «69». Как реклама всем известной услуги в борделе.

В плейлисте, как и всегда, так называемая «классика рока». Но теперь уже не что попало: «69» на стене — ось, вокруг которой вращается десятилетие. А значит, меньше стадионных хитов и больше подполья: хитов-то за десять лет столько не наскребёшь, чтобы хватило до рассвета. Фрэнк Заппа наряду с Doors и Rolling Stones. И что-то совсем незнакомое, но ох какое сносное.

Фил передвигается по залу, расхлябанно пританцовывая. Настроение всё лучше с каждым шагом. Малиновый свет делает ещё ярче розовых фламинго на груди его рубашки.

— Гля, какой! — доносится откуда-то сбоку. — Сгрёб всё в кучу, как на чёрной пятнице.

— У каких цыган он шмотки украл? — второй голос, девичий. — Не разобрался, где диско, где бохо, а где… табор.

Фил молча вскидывает руку, пальцы складываются в V: «Мир!» Парень шепчет девке на ухо: «Показал, что мы правы. Это победа». Почти беззвучно, но Фил слышит. Он вообще многое слышит из того, что ему слышать не положено. Даже сквозь «Purple Haze».

Фил поворачивает голову к парочке, чтобы адресовать им жест, и поэтому не смотрит, куда идёт. Влетает в чью-то курчавую бороду. Дед в мотоциклетных перчатках, в куртке с нашивками. Серьги оттягивают мочки.

— Спокуха, — дед смеётся. — Это же… — он обрывает фразу, мотнув головой в сторону парочки. Затем подмигивает Филу: — Пошли на крыльцо, перекурим? У меня «Джек Дэниелс» в бардачке. А не это импортозамещение, что здесь наливают.

Фил качает головой.

— Спасибо. Я предпочитаю чистоту сознания.

— Ты из этих… — дед снова зависает, растянув последний звук. То ли забыл слово, то ли избегает крепких выражений. «Из этих» может значить многое. Алкоголик в ремиссии. Кришнаит. Вампир, который не пьёт ничего, кроме крови. Просто больной.

— Чистота сознания, значит, — наконец находится дед. — Я думал, за этим в горы ездят, обеты молчания хранят. А оно вон, достаточно вискарь не пить.

***


Фил входит в неприметную дверь, миновав барную стойку. За ней ещё один зал — почти такой же, как первый: бурые интерьеры, плакаты на стенах, только зеркальный шар чуть поменьше. В стенах — ниши, прикрытые узорчатыми ширмами или бархатными занавесками. Из‑за одной доносятся приглушённые стоны.

В заднем зале вампиры питаются открыто. Одни держат больничные пакеты с матовой красной жидкостью. Другие скрываются за ширмами — там можно пить «по старинке», чувствуя живое тепло.

Знакомых лиц не видно, и слава богу. Фил падает на диван рядом с нишей, отгороженной чёрной тканью. Из‑за ткани выскальзывает женщина в пастельной пёстрой тунике. Будто из машины времени. Замирает напротив Фила. На лице — та непроизвольная улыбка, с какой встречают знакомого на улице.

— Чуйка не подводит. Рада тебя видеть. Для них «шестьдесят девятый» — карнавал, фишка. А для нас с тобой… — она дёргает плечом. — Они не знают оборотную сторону. Когда бьют за прикид. Или когда кайф ловишь до хруста в черепе. Я это помню, а они — нет. Слушай, я тебя в Новосибирске ведь видела, на квартирнике? Ираиду помнишь? — она протягивает руку.

— Не исключено, — отвечает Фил, пожимая её холодную твёрдую ладонь. — Но точно не могу сказать.

— Ну а когда ты там бывал? — не отстаёт она. — Если я и правда видела тебя — то ты ж тогда живым был. Чай пил, носил бороду, западал в душу.

Фил уверенно мотает головой:

— Ну нет, живым — давно уже не был. И бороду не носил никогда.

— Сколько тебе лет? — спрашивает Ираида в упор.

— Да дохренища. Но сколько именно — это вообще не важно. Потому что я ничего не чувствую к тому времени, когда я родился.

— Во как? — бубнит она тише. — Ни ностальгии, ни отвращения? А мне казалось, у всех вампиров есть этот… Ну, отпечаток своей эпохи. Словно мы все застряли в своём прошлом.

— Угу. Мне сказали однажды, что «моё время» — не прошлое, а будущее. Вот где‑то примерно в шестидесятых этим будущим и накрыло.

Её серьги покачиваются, ловя блики диско-шара, и вспыхивают по очереди.

— Я знаю таких. Вампиры, которые ловили волну веками, чтобы встретить того самого. Любовь, понимаешь? Это красиво. И у тебя, похоже, своя волна.

— В точку, — Фил глядит исподлобья и указывает пальцем на её лицо. — Кто‑то отмотал века, чтобы встретить свою девушку или парня. А я — чтобы дотянуть до полётов на Луну, хронофантастики и рок‑концертов.

— А ведь это тоже любовь, — выдыхает Ираида. Вдруг подаётся вперёд и обнимает Фила за плечи, чтобы тут же отстраниться.

— Да, — шепчет Фил. — Кстати, — он собирается уже уйти, но оборачивается. — Та, что сказала мне про будущее… Она была очень похожа на тебя внешне. Может, тебе порыться в своём роду? Поинтересоваться, не было ли в нём экстрасенсов. Или, ну, этих. Пифий, сивилл.

Ираида изумлённо открывает рот, но он уже вихляет между столиками.

Она сидит, глядя вслед. «Пифий и сивилл»? Он что, правда говорил об античности, словно о прошлой пятнице?

***

Внимание Фила привлекает парень, подпирающий стену. Длинный и тощий, уткнувшийся в телефон. Скроллит ленту. У таких мозг перегружен входящим потоком. Для Фила это знак качества: не симпатия, а совместимость. У парня — информационный шквал: баннеры, новости, уведомления, бесконечная лента. А среда обитания Фила — сверхстимуляция чувств. Песни, где каждая строчка — тройная метафора с семью слоями смысла. Неон, стробоскопы. Фракталы, уходящие в бесконечность.

Этот донор, наверно, будет дальше тыкать в стекло, пока Фил с него снимает пробу. Даже паузы не сделает. Два паразита на одном организме: вампир сосёт кровь, алгоритм подбора ленты сосёт время. Многозадачность. Один оставляет рубец на запястье, другой — в нейронных связях. Один отпускает через минуту, другой не отпускает никогда.

— Скучаешь? — Фил подходит ближе.

— Что? — юноша рассеянно поднимает лицо. — Нет, конечно. Я вообще не понимаю, как можно заскучать там, где есть вайфай. С другой стороны, я также не понимаю, как можно не скучать там, где доступа к сети нет.

— Вайфай много где есть, — улыбается Фил. — Но ты ж именно тут.

Собеседник окидывает зал ленивым взглядом.

— Ноги сами несут куда попало. В прошлый раз занесло на крышу недостроя. Вид оттуда огонь. А тут… — он разводит руками. — Яша.

— Фил.

— Приятно. Я тут впервые. В интернете всё есть, но…

— Но перечня вампирских клубов России там нет, я в курсе, — подхватывает Фил, утаскивая Яшу под руку в укромную нишу.

***

Фил выходит из-за портьеры и нос к носу сталкивается с девушкой.

Она стоит в полушаге от входа, прислонившись плечом к стене. Смотрит без смущения. Будто подслушивать и подглядывать — её прямая обязанность.

Высокая, под метр восемьдесят. Руки скрещены на груди. Чёрная майка-алкоголичка, серые шорты. Пшеничная коса из плотно уложенных сочленений — кажется, будто коса тоже мускулистая, как и тело девушки. Фил чувствует необычный запах и моргает. Волчица — здесь?!

— Контроль качества? — он поправляет бандану на затылке.

— Приглядываю за порядком. — Она не поддерживает его игривый тон. — Если кто-то забывается — напоминаем. Не понимает — выводим.

— Контролируешь, значит, соблюдение СанПиНов по забору крови? — шутка так себе, но он доволен собой.

— Слежу, чтобы вампиры не вели себя как… вампиры.

— Надоело, поди, смотреть на это? Скоро смена кончается?

— Через три часа. — Она пожимает плечами. — Надоело? Не самое приятное зрелище.

Фил смеётся. Ему нравится её прямота.

— А что, у нас много теперь охранников-волков? — он снова озирается, но его прошлых недоброжелателей по-прежнему не видно. — Я просто… Давно не заходил.

— Не у вас. У доноров. Были инциденты, поэтому нас наняли.

— Понятно, — говорит он и, помедлив, добавляет: — Так ты тут не одна?

Уголки её губ приподнимаются на миллиметр.

— Не одна.

***

Домой Фил идёт через гаражи. Путь не длиннее и не короче, просто не хочется ходить туда-сюда по одной линии. На стене одного гаража пятно ссанины напоминает Будду, сидящего в позе лотоса. Фил замедляет шаг.

— Ну надо же, — бубнит он себе под нос. — Даже моча стремится к совершенству.

С другой стороны закоулка доносится матерное рычание.

— Зашквар работать на кровососов! — вычленяется из потока брани.

— Позор стаи! — тявкает ещё один голосок.

Фил разворачивается. Пять оборотней, взбудораженные и лохматые. Наседают на Люсю, сверкающую пожелтевшими глазами из тупика.

— Не ваше собачье дело, отвалите, — огрызается Люся и толкает единственную среди агрессоров самку: та ниже её на две головы и в два раза злее.

Самка валится спиной на волчару в балахоне с «Королём и шутом» — того, который рычал про зашквар. Он, недолго думая, хватает Люсю за косу и пригибает к земле. Остальные тоже бросаются в драку; Люся остервенело обороняется.

Фил со вздохом вынимает из-под жилетки нунчаки. Его длинная бахрома мельтешит в предрассветном воздухе, звучит хруст костей и визг — и спустя несколько мгновений все пять оборотней оказываются раскиданы в разные стороны. Отползают, скулят и гасятся. Волчья кровь попала на ссаное пятно, и оно утратило сходство с Буддой: теперь уже, скорее, Кали показывает красный язык со стены.

— Апгрейд состоялся, — комментирует Фил. — Ты как?

— Спасибо, — выдавливает Люся, с трудом выпрямляясь. — Я… никак. Ты познакомился с моей семьёй, поздравляю.

Фил смотрит на неё. На царапину на щеке. На растрёпанную косу и дрожащие руки.

— Держись за меня, — говорит он. — Пошли.

Люся морщится. Но хватает его за локоть.

— Куда?

— Ко мне. У меня есть… Диван, полотенце, четыре стены.

— Сойдёт, — сипло одобряет раненая волчица.

Фил замечает, что её глаза из ярко-жёлтых снова стали болотно-зелёными. Он ведёт её к выходу из гаражного закоулка. По обочине шоссе, затем по улочке мимо огородов. Люся прихрамывает, но спина — прямая.

— Занимаешься спортом? — спрашивает Фил, чтобы не молчать.

Люся кивает:

— По выходным, баскетбол.

— Стая против?

— Да им пофиг. Они против работы в ЧОПе только. Ты сам слышал: терпеть не могут ваших.

— Слышал. А я футбол люблю. Смотреть, а не играть.

— Ну ещё б ты играл, — Люся недобро щурится. — Это было бы неспортивно. Я не думала, что кровосос может навешать даже одному волку. Не говоря уж о пятерых, пускай и позорных. Кстати, необычный выбор средства самообороны.

— Так это ж по сути молотилка для зерна, — поясняет Фил. — Орудие мирных крестьян. При всём моём эклектичном мировоззрении — было бы уже чересчур: одновременно брать пистолет и вешать пацифик на шею.

— Да уж, эклектика, — хихикает Люся. — То ли шаолиньский монах, то ли икона клоунского стиля, то ли ходячая Википедия.

Фил поправляет розовые очки на носу, делая вид, будто раздувается от собственной важности. За забором кукарекает первый петух. Ночи в июле совсем короткие — и мероприятия во «Рту» короткие из-за этого.

— Насчёт Википедии… Футбол, знаешь, из Мексики. Ацтеки придумали. Там это был целый ритуал: две команды, мяч, и… ну, в общем, проигравших приносили в жертву. Отрезали голову и…

— Не хочу слушать это дальше, — Люся вскидывает руки, спотыкается и кривится от боли. Фил подхватывает её и аккуратно разворачивает к своей калитке:

— Пришли. Я живу с соседом. При нём можешь не скрывать ничего, включая свою волчью суть.

***

Калитка скрипит, как в старом ужастике. Как Фил и предполагал — Иннокентий, его сосед, в этот ранний час уже возится в своём бузинном садике. Седой, тощий, с закатанными рукавами, несмотря на росу и прохладу.

— О! — говорит Иннокентий из кустов. — Филя подцепил девку. Вот и правильно, зачем ещё-то по клубам шляться.

Фил издаёт сдавленные смущённые звуки:

— Иннокентий, это Люся.

Люся стискивает руку Фила.

Иннокентий выходит на дорожку перед крыльцом. Едкая ухмылка сменяется на что-то другое, заботливое. Брови домиком.

— Люсь… Ты что ли подралась?

Волчица молчит: видно и без слов. Иннокентий ставит лейку на скамью.

— Заходите уже. Чай заварю.

Внутри избы Иннокентий заправляет сметаной землянику в блюдце и ставит перед Люсей:

— Филька насобирал полведра, представляешь. Он не ест, но так… Для меня, для гостей вот. Хотя они редки у нас.

— Ради процесса, — поясняет Фил. — У меня рефлекс какой-то на мелкие красные объекты в лесу, сложно пройти мимо. Алиса, выключи верхний свет, пожалуйста.

— Выключила, — отзывается мелодичный голос из ниоткуда. — Теперь тут как в кино — только сюжета не хватает.

Люся сосредоточенно пьёт чай, стараясь не замечать происходящее вокруг.

— Давай-ка я тебе косточку вправлю, — вдруг говорит Иннокентий, едва она отставляет пустую кружку.

Люся хмурится. Старик смотрит на неё терпеливым взглядом часовщика.

— Вы кто такой? Врач? Лицензия есть? — тот же официальный тон, которым она угрожала в клубе Филу.

Фил фыркает:

— Врач? Нет. Он некромаг. Специализация узкая.

Люся смотрит на Фила. Потом на Иннокентия. Потом на свою руку. Опять на Фила.

— Серьёзно? Пусть тогда он занимается нежитью вроде тебя. Я пока дышу. И останавливаться не планирую.

— Некромагия — это про кости. — Иннокентий разминает руки. Пальцы хрустят, как сухие корни. — А кости у живых и мёртвых одинаковые. Только плоть разная.

— Ни сюжета, ни бюджета, — ни к селу ни к городу встревает Алиса.

— Ладно. — Люся выдыхает. Воздух выходит со свистом. — Только если начнёшь шептать заклинания — укушу.

— Договорились. — Иннокентий кивает.

Хватает и крутит, кость щёлкает. Люся нечленораздельно рявкает.

— Всё. — Иннокентий отступает.

— Где тут у вас зона отдыха? — спрашивает Люся, яростно растирая участок кожи, которого касались пальцы колдуна. — Мне нужно… Перезагрузиться.

Фил кивает на дверь в соседнюю комнату.

— Там диван. Увидишь: велюр, цвет — пыльная роза.

— Аромат — розовая пыль, — дополняет Алиса. Люся округляет глаза. Фил продолжает, как ни в чём ни бывало:

— Но есть другая идея: давай покажу тебе свой подвал? У меня там массажное кресло. И много других приблуд для перезагрузки.

Люся многозначительно косится на пятна света на подоконнике:

— А, понятно, индекс ультрафиолета критический. Уговорил, пошли в подвал: не хочу смотреть, как ты горишь синим пламенем. И тем более — нюхать.

— Так уж сразу и синим, — ворчит Фил, выходя из кухни. — Может, фиолетовым. Кстати, Алиса, насчёт ароматов, запусти диффузор в подвале.

— Запах кожи и ржавых цепей, как обычно? — уточняет Алиса.

Круглые глаза Люси лезут на лоб. Фил хихикает:

— Не, что-то для расслабона. Лесное. Кедры, там, фиалки всякие. И сочини частушку про страшного чёрного мага, — на последних словах он оборачивается к Иннокентию.

Иннокентий показывает ему средний палец и желает приятно провести время. По ступенькам Фил с Люсей спускаются под бодрые рифмы Алисы:

— Мимо клирикова дома без проклятий не хожу. То сгною пучок соломы, то скотину заражу.

***

Подвал — в той части, что отведена под логово Фила, а не под кладовки — похож на Млечный путь. Чёрные стены с беспорядочными точками светодиодов. В одном углу — геймерский алтарь с мониторами, в другом — зона релаксации. На стенах висят флуоресцентные гобелены с геометрическими узорами. Посередине — гроб из матово-чёрного материала. Когда Фил с помощью Алисы включает подсветку по периметру, свет в поверхности гроба тонет, как в долговой яме.

— Слушай, тебя совсем не напрягает Алиса? — Люся лишь мельком оглядывается, держится так, будто попала в обычный подпол с картошкой. — Она комментирует всё подряд, будто у неё есть глаза — ну, допустим. Но когда выдаёт схемы мелких пакостей, хотя её об этом не просят… Как вы заставили искусственный интеллект генерировать такое? Это же противоречит базовым принципам…

Фил садится на крышку гроба, забрасывает ногу на ногу, снимает очки.

— Так это не искусственный интеллект. Но и не естественный.

— Ты ещё скажи — «вообще не интеллект», — вклинивается вездесущий голос.

Фил продолжает:

— Это дух. Предыдущая хозяйка дома, которая жила тут до Иннокентия. К нему всегда стягивается нежить, как он говорит. То она, то… я. Кстати, её обычно зовут Кира. Алиса — по приколу, псевдоним.

Люся собирается опереться локтем на большой морозильный ларь, но, увидев сквозь прозрачную крышку содержимое, сразу отходит к противоположной стене. Скрещивает руки на груди, встаёт под постер с летающей тарелкой.

— А чай у вас, надеюсь, не из крана с мёртвой водой? Хотя погоди… Я не хочу знать ответ. Мой мозг не переварит следующую ложечку твоего безумия. Шкура после отдыха будет как новенькая, а вот кукуха…

— Тогда полезай в кресло и надевай наушники, — Фил потирает ладони. — Кира тебе включит «Тишину».

— С каких пор тишину надо включать? — Люся охотно растекается по массажному креслу, но к наушникам не притрагивается. Голос звучит вяло. — Разве для этого не достаточно просто заткнуться?

Фил встаёт у изголовья и неторопливо расплетает её волосы. Люся жмурится, чуть заметно подаётся головой навстречу его рукам.

— Это трек так называется, — поясняет Фил. — Управляемая медитация. Избавление от мыслей. Никакой некромантии или духов: мой голос и бинауральные ритмы.

— Твой? — Люся приоткрывает один глаз.

— Ага. Я записываю такое для себя. Слушаю раз или два и выкладываю на торренты. Бесплатно. «Тишину» чаще скачивают, чем остальное. Не у тебя одной бывает несварение мозга.

Люся молчит секунду, потом тянется к наушникам.

— Если там будет реклама или скримеры — я выгрызу твои кишки. Я однажды пыталась слушать такой «релакс» из интернета. Уже начало действовать, и тут как заорёт реклама отеля.

— Обещаю: только голос и пустота. Я, может, и поехавший — но не настолько, чтобы самому себе спамить в уши.

***

Фил восстаёт из гроба, как обычно, после заката. В подвале тихо. Массажное кресло пустует, наушники висят на подлокотнике. Он замечает краем глаза, что деревянный люк в дальнем углу чуть приоткрыт.

— Поздравляю, вы всё ещё мертвы, — констатирует Кира из ниоткуда.

Обычно люк заперт. Туда спускается только Иннокентий. Фил прислушивается, но возни соседа с нижнего уровня не слышно. Он выходит, стараясь держаться подальше от щели, и поднимается в избу.

Люся с Иннокентием сидят на заднем дворе и жарят оленину. Кажется, будто они знакомы уже с десяток лет. Соцветия бузины и крупный рокамболь едва покачиваются от ветерка, подсвеченные фонарём. Воздух полон запаха маринада и углей. Люся восседает на опрокинутом ведре, раздирая зубами недожаренный кусок. Там, где вчера были ссадины, теперь чистая кожа и румянец. Регенерация у оборотней работает быстрее, чем застывает жир на сковородке.

Филу тарелка не положена, ему никто не предлагает. Он смотрит, как челюсти Люси перемалывают мясо, и любуется.

— Мясо, надеюсь, не из твоего погребка? — спрашивает Фил у Иннокентия. — А то ты лаз забыл прикрыть.

— Ты за кого меня принимаешь? — Иннокентий смотрит укоризненно, как если бы его обматерили в церкви. — Чтоб я, да девке предложил… Да ещё и живой, девке-то… Нет, она сама принесла из лесу тушу. Голыми руками завалила, никакого ружья не надо.

— Должна ж я вас как-то отблагодарить, — Люся самодовольно улыбается. — Тебе, Фил, какой-то конверт пришёл. Вот прям конверт, — она обводит пальцами в воздухе невидимый прямоугольник. — Бумажный, письмо. Вы, вампиры, ещё б узелками между собой общались.

Фил отлучается в сени и приходит обратно, читая письмо на ходу.

— Меня взяли на работу, — сообщает он Иннокентию и Люсе с таким оптимистичным лицом, будто они его папа с мамой, а он вчерашний выпускник ПТУ. — Водителем.

— Трупы перевозить? — полуутвердительно спрашивает Иннокентий. Если что-то во вселенной Иннокентия и должно менять своё местоположение, а не покоиться с миром, то это трупы. Люся сжимает пальцами обглоданную кость.

— Не. Донорскую кровь в пакетах, — говорит Фил. — Охлаждённую, для больниц.

— Анекдот! — провозглашает Кира. — Стоит в пробке фургон с кровью, а за рулём вампир…

— Ты, Филя, сам понял, что сказал? — седые брови Иннокентия описывают на лбу неописуемую фигуру. — Кто же козла запрягает в телегу с капустой?

Люся ничего не говорит, потому что она сгибается над столом от смеха, услышав это сравнение.

— От козла слышу, — привычно отмахивается Фил. — Вот представьте себе человека. Живого человека, Иннокентий, живого! И представьте, что он нанялся возить бутылки с водой. У вас это известие вызовет фурор? Нет ведь, вы не услышите ничего особенного. А между тем, люди без воды и несколько часов спокойно протянуть не могут. Только о воде и думают, когда её не хватает. Даже галлюцинируют. Вам это не напоминает ничего?

Люся качает головой и тянется к новой порции мяса, бормоча себе под нос что-то про «больных на всю голову альтруистов».

— Вот ещё, — отвечает Фил уже ей. — Я не альтруист. Это в рамках… Развития самоконтроля и прокачки воли.

— Кастанеда об этом ничего не писал, — декламирует Иннокентий и придвигает к Люсе тюбик горчицы.

***

Знаете это чувство, когда едешь в машине, а в кузове, за твоей спиной, лежат сорок литров свежей, охлаждённой, гарантированно чистой человеческой крови? Не знаете? Ну, значит, вам повезло больше. Или меньше. Это как посмотреть.

Грузовичок у нас скромный. «Газель»-рефрижератор, белая, с красной полосой. На боку надпись: «Гемотрансфузионная служба». Люди смотрят на неё и думают о спасении жизней. О больницах, реанимациях, о трогательных девочках с лейкозом. Не о том, как пахнет от пакетов, когда их укладываешь стопками. И не о том, что у этого запаха есть цвет. Да, я синестетик. Да, у всех запахов есть цвет. Нет, не все вампиры синестетики.

Кайфушек от собственного благородства. Я везу кому-то жизнь. Фил Аброськин — агент милосердия с узором Мандельброта на футболке и с полным отсутствием пульса. Смотрите, я даже слюну не пускаю на руль. Я красавчик. В горле пересыхает. Но у мёртвых горло вообще-то не пересыхает. Это мозг чудит. Я — не мой мозг. Рулю и наблюдаю за собой, наблюдающим за дорогой. Как будто я — экспериментатор, а моё сознание — подопытная крыса в лабиринте. Крыса дёргается, крыса хочет пить, крыса тянется к пакетам. А учёный смотрит и думает: «Интересно, что будет, если ей защемить хвостик?» Я — не моё сознание.

Радио транслирует рекламу прокладок. Они тоже, кстати, про впитывание крови, как и я. Смотрю в зеркало заднего вида. Там пустота. Я — пустота. Оммм, бляха. Если бы я видел там себя — видел бы и заколки с пластмассовыми цветочками. Лучше не думать о том, как это работает. Почему стекло не отражает заколки в моих волосах, но отражало бы пол под моими подошвами, если бы было над головой. Была у меня одна женщина, а в её спальне — зеркальный потолок. Представляете? Заниматься любовью с вампиром под зеркальным потолком. Я видел тело, её движения, лицо в экстазе, как она изгибается. А потом мы переворачивались, и она видела себя. А я видел только то, как она видит себя подо мной и надо мной. Новый уровень соединения. Новый уровень рекурсивного растворения в другом. Думаю о ней и думаю о людях, которые приходят в пункты и отдают свою кровь. Садятся в кресло, сжимают кулак, смотрят, как по трубке течёт тёплая жидкость. Они не видят, куда она потом потечёт и кто будет её поглощать.

Их кровь смешается с чужой. Будет течь по чужим венам, питать органы, стучать в сердцах. Они растворятся в других. Безымянно, безлико. Как я растворился в ней под тем зеркальным потолком.

Вот бы с Люсей замутить то же самое. Она бы стонала? Или рычала? Наверное, и то, и другое. Воображаю её глаза в этот момент. Когда они из болотных станут жёлтыми, глядя в пустоту на месте меня.

Я собрался на свою первую смену сразу после тех посиделок с олениной. Иннокентий сказал мне: «Ну ты понял, просто не пей за рулём». А Люся сказала мне: «Стой. Ты же любишь винтаж». И как давай на меня цеплять эти заколки из «Детского мира», б/у, сделано в СССР. Стебанулась по-своему, по-волчьи, пометила. А я стоял смирно, как дрессированный кобель на выставке, потому что хотел сделать ей приятно. Интересно, она бы царапалась?

Врубаю музыку. Pink Floyd, «Echoes». Прохлада в лицо и десять минут спирального полёта под звёздами, подрагивающими за окном кабины. Нежизнь прекрасна.

— Это же твоя работа, — нашёптывает мне моя Лилит, пока Гилмор поёт «…everything is green and submarine». — Ты же водитель-экспедитор. Ты обязан проверять качество продукции. Вдруг там брак? Вдруг пакет протёк? Ты должен убедиться, что довезёшь до больницы именно то, что… должен. Кто лучше тебя поймёт, что кровь порченая? Но для проверки надо лизнуть немножко…

Другие вампиры всегда отчуждают кого-то из них от себя. То одну, то вторую. То Лилит, то Еву: это олицетворение я породил недавно, болтая на кухне с соседом. Одни говорят: прими своё тёмное начало, отринь людское, и будет тебе благодать. Другие: мы — несчастные жертвы искушения, которые борются с собой каждую ночь. А я — сумма обеих, а не маятник, который болтается между ними, как остальные. Лилит старше, но с Евой я знаком дольше. Нельзя уделять ни одной из них внимания больше, чем другой.

ДПСник смотрит на меня. Не на звёзды, не на фургон, не на буквы на боку. Жду, когда он махнёт: проезжай. Медицинский транспорт — священная корова на дорогах. Ни один постовой не сможет себе простить, если трогательная тонконогая девочка в поселковой больнице загнётся, потому что я вовремя не довёз ей кровь из-за остановки. Но он видит, что за рулём — мужик в тёмных очках. Посреди ночи. Что он думает? «Прячет глаза. Красные, наверное, белки с чёрными дырами вместо зрачков». Он видит моё лицо, белое, как простыня, которой прикрывают труп от живых. Девчачьи заколки, пёструю майку и гримасу Моны Лизы. Это не то, что он привык видеть в кабинах спецтранспорта. Инспектор направляется ко мне той же походкой, какой я вчера шёл к Яше, почуяв в нём вкусняшку. Музыку я не допёр выключить, когда тормозил. Я вообще не соображаю, когда торможу.

***

Фургон с красной полосой урчит на обочине. ДПСник подходит к окну, луч его фонарика врывается внутрь. Фил сидит неподвижно, пальцы покоятся на руле. Клыки, эрегированные постоянной близостью сорока литров крови, упираются в нижнюю губу.

— Документы, — скрипуче произносит инспектор. — Права, путевой лист, накладные на груз. И медицинскую книжку, раз везёте биоматериал. И снимите очки.

Если бы Фил выпил за рулём — этого бы не случилось. Он был бы сытым, румяным и уравновешенным.

— И что вы сегодня принимали, Филипп Андреевич? — спрашивает инспектор, глядя в документы Фила, а не на него самого.

Фил поворачивает голову:

— То, что не могу изменить.

Инспектор моргает. Луч ползёт по лицу Фила: его губы неплотно размыкаются при разговоре, как будто он прячет что-то. Или наоборот, скорее — отсутствие чего-то. Зубов, к примеру. Ещё один общеизвестный признак…

— Очки вам не мешают? — интересуется инспектор, хотя очков на лице собеседника уже нет.

Взгляд Фила скользит мимо инспектора, по машине, притормозившей рядом. Водитель недавно перекусил: пахнет копчёной курицей.

«Люди жрут плоть животных, и она становится ими. Мы — то, что мы едим. Курица становится человеком, курица становится… чем? Мной? Зерно, которое она склевала, становится ею, мною или им? Какая разница. Это не делает меня выше или лучше курицы, а курицу — более значимой, чем зерно».

— В сухом остатке мы все — одна и та же звёздная пыль, — терпеливо отвечает Фил на бессмысленный вопрос. — Но с разными пищевыми добавками. У меня, например, фотофобия.

— Выйдите, — говорит инспектор. — Из машины. В сторону, к ограждению.

— Послушай, — голос Фила становится весомым и объёмным. Как в записи «Тишины», только без бинауральных ритмов. Вместо них — шум дороги и ветер в соснах.

— Представь, что этот луч света — пуповина, соединяющая тебя с космосом. Ты не хочешь проверять бумажки и махать палкой. Ты хочешь устроить пикник на берегу реки времени.

Фил крайне редко пользуется своим даром вкладывать в другие головы собственные мысли и желания. Потому что когда он влезает в чью-то голову — чужие сны потом ещё долго к нему липнут. Но сейчас — особый случай: очень уж надо, чтобы это тело отвалило.

Оно не отваливает. Снова требует выйти из машины. Прикидывается, будто вызывает кого-то на подмогу, но на другой стороне тихо. Было бы слышно, если б там что-то ответили. Фил не может понять, почему инспектор никого не вызывает, а лишь притворяется.

— Идите прямо, — говорит инспектор, указывая на дорожную разметку. — По линии. Не спеша.

Фил шагает, как по канату.

— Слишком ровно… — бубнит инспектор. — Так нельзя, так только… маршируют. Нечего тебе делать за рулём.

Фил закатывает глаза: конечно, из всех сотрудников ДПС ему должен был попасться самый непоследовательный. Может, поэтому и не получилось применить внушение? Чтобы запутать чей-то мыслительный процесс — он должен быть… Ну, процессом.

Инспектор хмурится.

— Садись в машину, — говорит он, указывая на свой служебный автомобиль. — Поедем в больницу. На медицинскую экспертизу.

Фил не спорит. Алкотестер покажет ноль промилле, остальные тесты тем более ничего не найдут. Странного, конечно, врачи могут увидеть много и помимо этого. Но смогут — не значит захотят, ведь никто не будет намеренно усложнять себе задачу. Работа, может, и накроется медным тазом — а может, и нет. Хотя в любом случае это удар по самолюбию: так встрять в первый рабочий день.

Инспектор направляется к фургону с кровью, чтобы отогнать его на обочину, как вдруг…

— ВХОДЯЩИЙ ЗВОНОК С ТОГО СВЕТА. СОЕДИНИТЬ?

Этот голос, громкий, как сирена, разносится из машины Фила над ночным шоссе, сопровождаясь до кучи колокольным звоном и криком петуха. От неожиданности инспектор, тянувший уже было руки к двери фургона, отшатывается.

Фил тоже вздрагивает. Кира? Ни разу не «встречал» её вне дома. Она всю дорогу молчала в навигаторе… Надо же, она умеет молчать. Филу плохо видно, что происходит возле его рабочей машины, поэтому он смотрит наискось в зеркало машины ДПС. Но там ничего не видно.

Точнее, видно фонари, сосны, звёзды, фургон, эмблему на боку. Но не видно инспектора. Тот каким-то образом обманул его чутьё: обычно Фил сразу распознаёт других вампиров. Инспектор специально выбрал этот участок дороги, зная, что тут повезут кровь. Делает вид, что вызывает подмогу, но в рации тишина.

Фила прямо сейчас нагло грабят, а он сидит тут и… созерцает.

В доли секунды, пока инспектор моргает и пытается сообразить, что за хрень произошла, Фил переходит к действию. Он сориентировался чуть быстрее, потому что он узнал голос Киры. Его нога уже вжимает педаль газа в пол. Бампер встречается с ногами инспектора раньше, чем тот пытается сделать шаг в сторону — и его удачно зажимает между патрульной машиной и крововозкой.

Фил не взял с собой нунчаки, но есть руки, ноги и полторы секунды форы, пока инспектор пытается выдернуть ноги из ловушки. Эта травма, которая кому-то другому гарантировала бы полгода в больнице, для вампира несущественна. Поэтому надо срочно дать добавки. Фил выскакивает наружу, бросается вперёд и въезжает ногой инспектору в грудь. Кира в кабине врубает на всю катушку «Коррозию металла» и подпевает:

— ДИНАМИТ! ГРОБ — МОЙ ТАНК! ДИНАМИТ! КРОВИ ДАЙ!

ДПСник перехватывает Фила за ногу, опрокидывает его и принимается с лязгом молотить его головой об капот своей же машины.

Фил вспоминает Люсю и обороняется зубами, вцепляясь бульдогом в предплечье противника. Вырывает куски дохлого мяса. Получает удары в висок. Брызги на стекле одной машины и на белом боку второй похожи больше на вишнёвый сок, чем на кровь. А потом стекло разлетается. То ли от удара чьего-то черепа, то ли чьего-то локтя, Фил не успевает заметить. Враг не уступает ему ни в силе, ни в скорости. А это значит, что он как минимум не младше Фила.

Оба одновременно догадываются схватить по осколку стекла, не жалея своих пальцев, и мордобой перетекает в резню. В один прекрасный момент Фил замечает, что он держит двумя руками отрезанную голову врага.

— Ну и хреновый же из меня пацифист, — задумчиво произносит Фил, ставит голову на капот и придавливает своё полуотрезанное ухо к голове ладонью.

— Кира, ты ещё здесь? Загугли, как избавиться от трупа.

***

Картинговая трасса, заброшенная несколько лет назад. Одно из моих любимых мест для уединённых прогулок. Берёзки, растущие прямо на асфальте. Неплохое место, чтобы спрятать фургон с сорока литрами свежей крови и одним несвежим трупом. Инспектор лежит в холодильнике, между пакетами для второй пригородной и пакетами для детской хирургии. Голова не поместилась и болталась по кузову, пока я отгонял машину.

Кира отказалась помогать. Даже обидно. «Это труп вампира, Фил. Тут нужен не гугл, а некромаг».

Я спросил: «Мне что, тащить это тело к Иннокентию? Не проще ли его позвать сюда?» А она сказала, что заблокировала мне телефон и интернет, как только голова инспектора отделилась от тела. Сказала это и отключилась окончательно. При жизни она была хакером, но вампирская цифровая гигиена — это отдельная тема, для неё тёмный лес. От живых она меня спрячет, а от них — не гарантирует. Так что теперь я в цифровом вакууме. Так безопаснее.

Патрульную раздолбанную машину я закатил в кусты у поворота. Грубо, но в темноте не видно. А если и увидят — кто же по доброй воле остановится у машины ДПС?

Топаю домой пешком через чащу и болото, наискосок, срезая путь. Кришнамурти сказал, что истина — это страна без дорог. Я добавляю: «И без дураков». Я двигаюсь быстрее, чем ехала бы машина. Хорошо, что для пешеходов нет ограничения скорости.

Ухо болтается где-то у шеи. Уже не часть меня, а посторонний предмет, прилипший к голове. Какие-то птички чирикают. У меня тоже чирикает внутри черепа: пить-пить-пить-пить.

Мы потеряли ухо. Мы потеряли ведро собственной крови. Мы потеряли достоинство, когда нас молотили головой об капот. Надо восполнять. «Ты же спас груз», — интимно нашёптывает Лилит. — «Рисковал собой. А мог просто отдать пакеты и уйти в закат. Тебе полагается премия. Один пакет. Почему ты вообще нанялся работать не за кровь, а за деньги?»

Потому что если я сейчас вскрою пакет — я вскрою всю систему. Стану тем, кого ловят. А я так хотел быть тем, кто везёт… мимо своего рта. Слева журчит ручей, тянет тиной и свободой. Свобода — это когда можешь напиться из любого источника.

В лесу могут быть люди. Грибники. Охотники. Если встречу человека сейчас, в этом состоянии — не сдержусь. Воткну клыки. А если вернусь к фургону и выпью один пакет — спасу этого гипотетического грибника. Пожертвую казённой кровью ради человеческой жизни. Высшая математика морали.

Только грибников в лесу нет. А пакет в фургоне есть. И если я его возьму — я не спасу грибника. Я просто напьюсь и буду врать себе, что это акт альтруизма.

Но я в критическом состоянии. Если бы встретил реанимационную бригаду, спасающую жертву ДТП — отдал бы пакет. Так почему не отдаю себе?

Потому что я не пациент реанимации. Я — причина, по которой другие могут в неё попасть. Если сломаюсь — всё станет бессмысленным.

Я убил инспектора, чтобы тот не мешал мне выполнить свою задачу. Если я сейчас выпью хоть один пакет — он погиб зря. Я провалю миссию, которой хвастался перед Иннокентием: про самоконтроль и проверку себя. Он спросит: «Ну что, Филя, прокачал волю?» А я скажу: «Нет, я сожрал груз и уволился». Кира закончит сочинять анекдот про водителя-вампира в пробке. Люся засмеётся: «Теперь пиши резюме. Недостаток — акты каннибализма в рабочее время. Достоинство — стиль некро-диско-панк».

Я уже ушёл далеко. Возвращаться — терять время. Рисовать круги по лесу, как заколдованный. Нерационально. Лилит замолкает. Иду дальше.

***

Ночь недавно разгулялась, но она июльская: оглянуться не успеешь, как рассвет начнёт точить клыки об горизонт. Пока ещё темно, и хорошо: в темноте даже побитый вампир с отрезанным ухом — не более чем тёмный силуэт. Фил подбирается огородами к дому.

— Иннокентий! — орёт он дурниной с крыльца. — Выходи встречать! И захвати морс! Сразу неси сюда!

Иннокентий должен понять. У некромага всегда есть запасы крови — для ритуалов, для подкормки артефактов, для смазки суставов оживлённым телам. А может, и бузину поливает ею. Хотя нет, не поливает, Фил бы учуял.

— Я серьёзно! — кричит он снова. — Пить охота!

На пороге возникает Люся. Заспанная, растрёпанная, на плечах клетчатая рубашка. Бросается к нему:

— Фил. Что стряслось? У тебя уха нет. Там… — она показывает пальцем, — Какой морс, ты что несёшь? Господи, и руки все до костей…

Фил замирает. Люся тёплая, живая. Пахнет горячей кровью под тонкой кожей. А он сейчас — дыра, в которой только голод, боль и мрак. Люся тянет руку к его голове. Жест ожидаемый: оценить повреждения, отодвинув волосы от раны. Фил резко отшатывается к стене и озирается:

— Отойди от меня. Где Иннокентий?

— Здесь я, здесь, — звучит из глубины дома. Иннокентий выходит в сени с больничным пакетом руках. Действительно, услышал и понял. Фил хватает пакет и пьёт, стоя спиной к ним, неотрывно глядя в белую стену. Люся на него пялится во все глаза. Иннокентий терпеливо ждёт.

— Теперь к делу, — Фил разворачивается и вытирает губы запястьем. — У меня в фургоне труп. Вампир, сотрудник ДПС. Хотел отжать груз, и я ему голову отрезал.

— Так. Значит, труп вампира, — повторяет Иннокентий с загробным спокойствием. — В фургоне. А фургон где?

Фил объясняет. Коротко, ёмко: картодром, кусты, голова отдельно. Иннокентий щёлкает пальцами:

— А давай-ка мы его поднимем. Я пришью голову обратно. Некрасиво, конечно, будет, но мы же не на свидание его поведём, а на работу. Выйдет, постоит, остановит одну машину, чтобы был свидетель, а потом… ну, упадёт замертво. И ты — вне подозрений, потому что камеры всё это засекут…

— Я с вами, — перебивает Люся. — Если надо кого прикрыть, защитить. Я же охранник.

— Да погодите вы, — возражает Фил. Выпитой крови ему хватило, чтобы ухо худо-бедно, со шрамами, приросло обратно. — Тело надо ликвидировать, а не бросить на дороге. Слишком много повреждений для имитации сердечного приступа.

— А если он не тупо упал, а в аварию угодил? — предлагает Люся. — Съехал с дороги, утонул. Или разбился. По ходу решим, на месте.

Иннокентий переглядывается с Филом, хмыкает:

— А девка-то у тебя с головой.

***

На картодроме — провинциальная тишина: из всех троих один только Фил слышит шум шоссе — с одной стороны и лай собак — с другой. Да и то слышит смутно. Люся тащит старый кожаный саквояж Иннокентия, держась рядом с некромантом. Иннокентий деловито распахивает задние дверцы фургона.

— Погуляйте, ребят. Вам тут нечего сейчас делать.

Фил ещё какое-то время смотрит, как Иннокентий вынимает из холодильника тело и берёт из рук Люси саквояж. Потом разворачивается и уходит за край асфальтовой площадки, садится на траву, прислонясь спиной к сосне. Люся, пришедшая за ним, тоже понимает, должно быть: граница асфальта и травы стала теперь границей ритуального пространства мага. Не заступает за черту.

— Странное место, — Люся оглядывается. — Но клёвое. В детстве я любила на такие пустыри лазить. С пацанами играли. Я в основном с пацанами дружила.

Сзади доносится монотонная речь Иннокентия. Он говорит на языке, который совсем незнаком даже Филу — вампиру, успевшему провести помногу лет в каждой из частей света.

— Не жалеешь, что напросилась с нами? — интересуется Фил. — Это же не твоя тусовка — некромагия, трупы, вампирские разборки.

Люся пожимает плечами и садится рядом с ним. Смотрит на кроны сосен, задрав голову.

— А моя тусовка — это что? Стая, которая бьёт меня ногами за выбор работы? Нет, спасибо. Я не могу вернуться в свою общагу, если ты ещё не понял. Я жила с той сукой, которую ты уделал своими нунчаками. Вот Иннокентий сразу понял, а ты… — она поджимает губы.

— Эй, — Фил берёт её за руку. — Я рад, что ты рядом.

В нежность момента просачиваются ароматы тухлой рыбы и гниющих водорослей, и Фил понимает, что колдовство в самом разгаре. У магии Иннокентия запах особый. Поэтому, в частности, и есть таинственный подвал под подвалом. И плотная крышка, которой озаботился некромант, чтобы не причинять неудобств своему соседу с тонким обонянием.

Но когда труп на своих двоих приближается к Филу, обнявшему было Люсю — от него уже не воняет рыбой. Люся видит его и дёргается, пытается вскочить, но Фил придерживает её за локоть.

— Ну что, голубки, — говорит мертвец. — Чем это вы тут заняты? Эх… Волчица, а такая пугливая.

— Иннокентий? — Фил скорее утверждает. — Ты что, прямо в голову к нему залез?

— А как же иначе-то, — труп приподнимает подбородок, демонстрируя стежки на коже. — Он же должен будет разговаривать, читать, это слишком сложные действия для дистанционного управления. Натурально выглядит, не?

Фил с широкой улыбкой смотрит на руки, которые недавно молотили его по голове, а теперь болтаются вдоль тела, мелко колыхаясь.

— Годится.

Но Люся всё ещё напряжена. Она хватает Фила и трясёт, тараторя ему в ухо:

— Эй. Помнишь, я тебе говорила о беспорядках во «Рту»? Из-за которых нас наняли в охрану? Это и есть тот, кто их устраивал. Он приходил неоднократно. И до того, как я устроилась, и после. Он в чёрном списке, мы его не пускали. Эту монобровь ни с чем не спутать.

— Так я тебя не только общаги лишил, но и работы? — смеётся Фил, возвращая шпильку. — Он ведь больше не придёт — значит, и охрана не нужна.

— Ладно, болтуны, — осаживает их Иннокентий в облике мертвеца. — Надо гнать это тело на трассу. Люся, если хочешь помочь — иди к повороту, посмотри, нет ли там настоящих ментов.

***

Никого лишнего на повороте не наблюдается. Иннокентий в теле инспектора поправляет фуражку на голове, поправляет голову на шее и выходит на дело, держа жезл так, будто это факел. Останавливает серую «Ладу» и требует документы у лопоухого парня, сидящего за рулём. Люся и Фил наблюдают из кустов: пока что всё идёт по плану. А значит, скоро Фил сможет продолжить путь. И обязательно успеет доставить кровь до рассвета.

В руке парня телефон; он беззастенчиво снимает инспектора, даже не пытаясь это скрыть или чем-то оправдать. Фил в кустах говорит Люсе, что это даже хорошо: хотели одного свидетеля, а получили свидетеля и всех его подписчиков.

— Лицо как у восковой фигуры в музее, — нагло комментирует блогер, пока Иннокентий изучает его права. — И нитки за ухом, видите? Я ещё даже не заехал на сам картодром, а уже чертовщина!

— Уже хуже, — шепчет Фил в ухо Люси. — Он хочет снимать свою хрень на картодроме, а у меня там машина стоит. Уведу её, а ты оставайся, подстрахуй Иннокентия. Без крайней нужды не вмешивайся.

Люся кивает, и Фил направляется к лесу. По пути он слышит слова инспектора-Иннокентия:

—… Там же всё обтянуто сигнальной лентой, не проедете вы. Следственные работы ведутся. Нет, я работаю на дороге, а там уголовное что-то, не знаю, не моё дело…

Фил думает, что это либо только раззадорит интерес блогера, либо действительно его отвадит. Одно из двух. Бессознательное тело Иннокентия покоится на пассажирском сиденье машины Фила, и он задумывается: а что, если он потревожит мага, сдвигая машину с места, и его выкинет из мёртвого тела, как шамана из астрала? Или, того хуже, он не сможет вернуться, если координаты его родного тела изменятся.

В любом случае — сперва нужно прибраться. Некромант не убрал свои принадлежности: чёрные свечи рассыпались по асфальту, а пустой мешочек из-под толчёных костей валяется рядом с остатками многоугольной фигуры, тем же порошком и начертанной. Фил слегка сочувствует блогеру: найди он это всё здесь — и материал бы у него получился выдающийся. Пряча хозяйство Иннокентия обратно в саквояж, Фил замечает внутри красно-белый моток.

Ну конечно. Оградительная лента. Его сосед гениален в своей простоте: нужно провести ритуал под открытым небом, но не хочешь, чтобы кто-то помешал? Так натяни ленту по периметру и колдуй в центре этой фигуры, делов-то.

Фил закрывает глаза и вслушивается: машина блогера заводится и стартует. Он крест-накрест перегораживает лентой въезд, наматывая концы на сосны, и возвращается к своей машине: теперь можно подождать возвращения Иннокентия, и выезжать.

***

Маг сначала просыпается в своём теле, и только позже приближаются мертвец и Люся. Фил хихикает, сидя рядом с Иннокентием в машине: Люся пытается продолжить разговор с мёртвым инспектором, ещё не понимая, что разума в нём для этого уже недостаточно.

— А это место реально проклятое? Что такое тот водила нёс, что тут, мол, аномалия? Вы с Филом ведь живёте недалеко, должны знать.

Иннокентий видит веселье Фила и сидит тихо, наблюдая и не мешая.

Мертвец смотрит на на Люсю бессмысленным взглядом и широко разевает рот:

— Карр…

— Всё в порядке? — Люся изгибает бровь.

Иннокентий, согнувшись и затаившись, пытается заставить труп говорить на расстоянии. Получается паршиво:

— Карр… тошка!

— Какая, в пень, картошка? — недоумевает Люся. — Ах, вы… — она наконец замечает хохочущих Иннокентия и Фила в кабине крововозки. — Как маленькие, блин. Что дальше делаем?

— Ладно, не дуйся, — Иннокентий вылезает из машины, потягивается тощим затекшим телом. — Про картошку — это он сам, можно сказать, а не я. Остаточные явления. И чертовщина так называемая — это тоже всего лишь остаточные явления. Я тут несколько раз работал. Место ровное, безлюдное, асфальт — чертить удобно. А колдовские фигуры — они как бы создают брешь между мирами. Ну и позже кто-то засёк, что над линиями, которые я смывать поленился, пространство искажается. Только и всего. Сейчас их уже дождём давно смыло, но слава осталась.

— Ясно, — отрезает Люся, хотя ей ничего не ясно. — А что с телом?

— Филе ехать надо, — говорит Иннокентий. Фил за его плечом активно кивает, подтверждая.

— А то не успеет до рассвета. А мне надо бы отдохнуть, пойду домой потихоньку. А ты, Люсь, сама убери труп. Размажь где-нибудь об скалу или об дерево вместе с его машиной.

— Мне его что, прямо на руках носить? — Люся косится на мертвеца брезгливо.

— Есть три способа контролировать тело, — Иннокентий открывает свой саквояж. — Марионетка — управляю пассами, как куклой. Автономия — закладываю простую программу: иди, жди, охраняй. И аватар — переношу в него сознание, управляю изнутри. Последнее ты уже видела. А сейчас я в него заложу программу, чтобы он подчинился тебе.

Он лезет рукой прямо в рот мертвецу и извлекает зуб. Люся отворачивается. Иннокентий что-то шепчет над вырванным зубом, осыпая его порошком из своей сумки, и ветер снова приносит вонь гнилых водорослей.

— Возьми, Люсь. Держи в руке, и мертвец будет тебя слушаться.

— А как надолго его хватит? — Люся морщится, но сжимает зуб в кулаке.

— Откуда ж я знаю, — Иннокентий пожимает плечами. — Это Некрономикон, а не гарантийный талон.

***

Следующая ночь вступает в свои права, и Фил, отлежав своё в гробу, выползает на кухню. Иннокентий уже там: сидит с кружкой чая. Закрывает и откладывает томик Хайдеггера, увидев Фила.

— Ну что, доставил?

— Доставил, — Фил плюхается на табуретку, трогает ухо. Шрамы зажили, но ещё немного чешутся. — Без происшествий. Даже на обратном пути никого не сожрал. А где Люся? Дрыхнет опять?

— А Люся съехала, — говорит Иннокентий буднично.

Фил замирает:

— В смысле — съехала?

— В прямом. Я же тебе говорил про свою подругу, ведьму-травницу? Клава, через улицу от нас, в избе вон с наличниками. Старая уже, одной хозяйство вести тяжко. А Люсе, — Иннокентий отпивает чай, — Люсе нужно бабье общество. И место спокойное, куда стая не полезет. А жить с двумя мужиками — негоже: мало ли, какие слухи поползут.

Фил молчит и смотрит в окно. Там видно полную луну и не видно крышу избы Клавы. Он вспоминает вчерашнее: как Люся сидела рядом на траве, как сжимала его руку. А он что? Нёс какую-то фигню: «не твоя тусовка».

Или вот когда припёрся побитой псиной на крыльцо и орал про морс. Она протянула руку — просто хотела прикоснуться, проверить рану, а он? Шарахнулся. Будто она — угроза. Мог бы и объяснить, почему он так сделал: боялся потерять самоконтроль. Но не стал — подумал, и так поймёт. Может, и поняла. Только по-своему.

— Ладно, — он машет рукой. — Через улицу — не на край света.

Из колонки на полке раздаётся голос Киры:

— Включаю телевизор. Местный канал. Вы должны это видеть.

— Рекламу прокладок? — лениво интересуется Фил.

— Да просто смотри, блин!

На экране криминальная хроника: ведущая со скорбной миной, кадры с места ДТП. Оператор берёт крупным планом перевёрнутую машину, разбитую в хлам.

— Столкновение патрульного автомобиля ДПС и мотоцикла, — вещает диктор. — Оба водителя погибли на месте. Личность человека за рулём патрульной машины пока не установлена — документы при нём оказались поддельными. Сама машина, как выяснилось, была угнана. Настоящий сотрудник ДПС, за которым закреплён автомобиль, сейчас находится в розыске.

— Не найдут, — заявляет Кира. Диктор продолжает:

— Владелец мотоцикла опознан — байкер Антон Яшин, более известный как Окципиталис, неоднократно привлекавшийся за нарушение общественного порядка…

На экране появляется фото. Кожаная куртка, вихрастая голова, на лице наглая ухмылка. Лицо это Филу знакомо.

— Это волк. Тот самый, который Люсю за косу таскал, — поясняет он Иннокентию. — Ты как-то можешь это объяснить?

Иннокентий подходит ближе к экрану.

— Окципиталис? — переспрашивает он. — Затылочная кость на латыни. Серьёзная кличка. Для серьёзного урода… Нет, не могу. Я вчера ушёл спать, как только ты уехал. Люське дал зуб, объяснил, как управлять мертвецом. А что там она с ним творила дальше — без понятия.

— Но она же не могла…

— Почему не могла? — Иннокентий усмехается. — Волчица, молодая, обиженная, с трупом в подчинении. Я ей сказал: «Размажь где-нибудь об скалу или об дерево». Она, видимо, решила, что её собрат по стае тоже дерево. Дуб, например.

Фил смотрит на экран. Там всё ещё показывают с разных сторон ошмётки мотоцикла. Мёртвое тело размыто, зацензурено, хоть передача и ночная.

— Ну, Люська, — говорит он, улыбаясь широко и глуповато, будто глядя на земляничную поляну, а не на место происшествия. — Ну ты и… стихия.

***

Фил выключает телевизор. На кухне снова тихо, только холодильник гудит. Он достаёт телефон, листает ленту: котики, котики, реклама сауны, котик в коробке, котик в кроватке. Иннокентий как раз что-то тоже просматривает на своём ноутбуке, потому Фил скидывает ему одну из картинок и следит за реакцией…

— Какая гадость! — цедит Иннокентий сквозь зубы.

Фил аж привстаёт с табуретки. Он думал до сих пор, что у некроманта вообще нет чувства брезгливости: Иннокентий мог иногда, забывшись, и суп помешивать чьей-нибудь мумифицированной конечностью. Фил это никак, впрочем, не комментировал: он ведь всё равно не ест суп.

— Ты чего? Это же просто котейка в вазе.

— Ты не прав: это волчье говно в моём почтовом ящике, — вздыхает Иннокентий, разворачивая ноут к Филу. — Сам посмотри.

Фил смотрит на заголовки писем. «Ты труп, колдунишка», «Мы знаем, что ты сделал», «За Окципиталиса ответишь». И так далее.

— Ничего себе, — Фил цокает языком — А они откуда узнали? Нюх?

— Нюх, — Иннокентий кивает. — От запаха поднятого мертвеца у них рецепторы отплясывают чечётку. Трупным духом пахнет — значит, замешан некромант.

— Но в полицию они с этим не пошли, — Фил открывает одно из писем. — Пишут прямо: «зомби».

— Безграмотные. Зомби — это когда тело технически живо, а воли нет. Мои марионетки — когда мозг и воля есть (мои, в смысле), а тело честно умерло. Так что я этот термин не использую.

— Тебе нужны собственные термины, — вставляет Кира. — Я бы предложила «некромобиль с дистанционным управлением».

— Ладно, — говорит Фил. — А почему они именно на тебя вышли? В городе же не ты один… этим занимаешься?

— Не один. Но второй сейчас сидит в тюрьме. Так что остаюсь я. И потом — они, должно быть, в курсе, что Люся со мной знакома, выводы несложно сделать.

— Я ещё хотел найти записи того водилы, — Фил уже тыкает в телефон. — Он говорил название, когда общался с ДПСником, ну то есть с тобой. Помнишь? «Подписывайтесь, котаны, на канал…» Как там было?

— «Репортёр тьмы», — сообщает Иннокентий тем же чопорным и брезгливым тоном, которым говорил «Какая гадость».

Фил сразу находит канал со значком в виде летучей мыши в наушниках.

— Девять тысяч просмотров, — замечает он. — Неплохо.

Он досматривает ролик до конца. Они с Люсей в кадр не попали: борщевик стоял стеной и надёжно заслонил их от объектива. Отлично.

— А комменты, комменты зачитай, — Иннокентий придвигается вместе со стулом. Филу понятно необычное оживление друга: не так часто некромагам случается видеть публичные отзывы на свои произведения.

Фил читает вслух. «Это нейросеть», «нет, это реально зомби-апокалипсис начинается», «у него глаза стеклянные», «а чё он так дёргается?». Восторг, ужас, конспирология — стандартный набор.

— Тени, блики, ненормальный наклон головы и так далее, — подытоживает Фил. — Они разобрали всё до ниточки, извини за каламбур. Но для полиции это просто видео, подтверждающее, что в такое-то время лжеинспектор был жив и стоял на посту. Поверь мне, уж я-то знаю, как сильно люди не любят замечать сверхъестественное, когда они на работе.

— Кстати, — Иннокентий указывает пальцем в потолок. — О работе. У Люси сегодня смена во «Рту». А ты тут сидишь и кошаков разглядываешь, кулёма. Шёл бы ты к ней. Проводить её надо обязательно после всего этого. Да и внутри может что-то случиться.

***

В клубе обычная будняя ночь, бурая гамма, плакаты с рок-музыкантами, пьяные женщины за сорок, поющие «Скорпов» в караоке. Фил снова в розовых очках; на майке — оптическая иллюзия из тех, которые шевелятся, если долго на них смотреть.

В VIP-зале темнее и тише. Фил входит и сразу видит Люсю: она стоит у одной из ширм, за которой только что скрылись мужчина и женщина. Фил засмотрелся на Люсю и не успел понять, кто из той парочки был живым, а кто не очень.

— Подкрепиться зашёл? — Люся своей умеренной сдержанной радостью сразу развеивает сомнения Фила в том, что она съехала не из-за обиды. — А говорил, что нечасто здесь бываешь.

Фил оглядывается. В зале никого, кто мог бы его заинтересовать. Ни Яши, ни Ираиды тоже не видно. Одного интересует лишь новизна, он не пришёл бы дважды в одно место. А у второй всё наоборот, и для неё новизны было бы слишком много.

— Пока присмотрюсь, — говорит он небрежно. — Может, позже кто подойдёт повкуснее.

Меньше обязательств — меньше неловкости. Не стоит заявлять вот так, что он пришёл её подстраховать.

— Иннокентию, кстати, угрозы приходят. От твоих бывших… собратьев.

— Ну., в клуб они не сунутся, — отвечает Люся. — Но почему ты его одного оставил? Взял бы с собой.

— У него под забором черепа зарыты по периметру, — усмехается Фил. — А про нижний подвал я вообще молчу. Туда даже я не спускаюсь. Короче, на некроманта в его крепости полезет только самоубийца.

Люся обалдело качает головой, потом щурится:

— А Кира? Она тоже там, в доме? Я с ней так и не познакомилась толком.

— Конечно. Кира — хиккикомори. Она вообще никогда из дома не выходит. Там, за компом, и умерла когда-то. Зависла в локальной сети.

— Ты же говорил, она вмешалась в твою драку с инспектором…

— Это тоже Иннокентий. Понимаешь, он вообще-то не лезет в дела духов, не посягает на свободную волю. Но если надо — может. Видимо, заставил её меня сопровождать.

— Нихрена себе дедушка, — выдыхает Люся, поёжившись. — А ты… уверен, что он и тебя не контролирует? Ну, ты ведь тоже нежить…

Фил пожимает плечами:

— Ну и что? Ещё до того, как Иннокентий вообще родился, я уже подумывал, что свобода — очередная иллюзия. Вроде вот этой шняги у меня на груди. Мне достаточно возможности выбирать, в какую сторону смотреть, — с этими словами Фил подходит ещё ближе и пристально смотрит Люсе в глаза.

Она смеётся тихо, утыкаясь лбом ему в плечо. Филу завтра ночью — снова в рейс. Возить кровь мимо своего рта, дышать чужим запахом и держать себя в руках.