Не раскисай!

Пробившись сквозь листву большого дуба, солнце заглянуло в окно старенькой пятиэтажки и, отразившись от полупустого граненого стакана на прикроватной тумбочке, разбросало множество бликов по всей комнате. Одно из ярких пятен оказалось на лице лежащего в постели мужчины, высветив старые шрамы ожога, уродливыми буграми стягивающие всё лицо.

Медленно перемещаясь, солнечный луч добрался до глаз, и мужчина, зажмурившись, отвернул голову к стене и открыл уцелевший глаз. Вздохнув, он повернулся обратно и обвел взглядом комнату. Подняв единственную руку, заканчивающуюся кривой культей чуть ниже локтя, мужчина потерся лицом о плечо. Из-за двери его комнаты едва слышно долетели звуки чьего-то разговора, и мужчина, повернув голову к источнику звука, замер, прислушиваясь. Через несколько секунд он недовольно тряхнул головой и, помогая себе искалеченной рукой, сел на кровати. Если бы случайный человек увидел его в этот момент, то несомненно отвёл бы взгляд: начиная от макушки и заканчивая короткими обрубками ног, всё тело мужчины было покрыто шрамами от сильного ожога.

Протянув руку, мужчина поддел культей протез и осторожно, чтобы не соскользнул, поднес его ближе к себе. Зажав протез между бёдер, он вставил в него руку, немного ей пошевелил, устраивая удобней, и, ухватив зубами ремешок, рывком затянул его, заставляя протез плотно обхватить культю. Внутри протеза тихо щелкнуло, и мужчина, подняв руку, пару раз сжал и разжал механические пальцы. Уцепившись рукой за перекладину п-образной железной рамы, прикрученной к полу возле кровати, мужчина потянулся и, как был — в одних трусах, — соскользнул вниз, стараясь приземлиться в центр прямоугольной доски, снизу которой были прикручены потертые колеса, судя по виду, когда-то снятые с какого-то кресла.

Отталкиваясь от пола, мужчина доехал до двери, ухватил зубами привязанную к ручке веревку и откатился назад. Зажав веревку пальцами протеза, мужчина накрутил её на кисть и потянул, заставляя дверь открыться. Стараясь не шуметь, он подъехал к двери и выглянул в коридор: из-за угла, с кухни, доносился голос той, с кем он прожил много лет, но так и не назвал женой. Слышно было только её — видимо, разговор был по телефону:

— Нет! Никогда я такого ему не говорила! И не скажу!

...

— Да, калека! Да, я двадцать лет мою его и одеваю! И ещё двадцать буду!

...

— Нет!

...

— Нет, и слышать об этом не хочу!

...

— Нет, не брошу!

...

— Да, значит, я полная дура!

Прислонившись головой к дверному косяку, он слушал, как женщина спорит, распаляясь всё больше и больше. В какой-то момент он перестал замечать, что происходит вокруг: от сказанных ею слов его вдруг накрыло волной воспоминаний: их совершенно нелепое знакомство — она, будучи студенткой-заочницей, работала контроллером и зашла с проверкой в автобус, в котором он, забыв дома кошелек и опаздывая на работу, единственный в жизни раз ехал без билета; вспомнилось рождение их дочери — как они были счастливы тогда... А потом острой болью ожогов из памяти всплыла авария и последующие за ней месяцы в больнице: бесконечные перевязки и, в итоге, ампутации рук и ног; возвращение домой и последовавшие за этим отчаяние и злость на всех друзей и родню, что отвернулись от них... Вспомнилось всё: от самого начала и до сегодняшнего дня, до этого момента, до этого разговора...

Вытерев слёзы плечом, он тихо вкатился обратно в комнату и закрыл дверь. Перебравшись с каталки обратно на кровать, он с большим трудом взобрался на подоконник и открыл створку окна: майский ветерок, мазнув по лицу, зашелестел листьями дуба, роняя листья с пятого этажа. С детства боясь высоты, мужчина с трудом опустил взгляд на асфальтовую дорожку тротуара, и волна ужаса немедленно охватила всё тело, заставив мышцы превратиться в камень. До крови закусив губу и стараясь больше не смотреть вниз, он огромным усилием заставил себя двинуться вперед ещё — за раму — на тонкую жестянку уличного подоконника. Зажмурившись, мужчина наклонился вперёд, перенося центр тяжести за границу подоконника. Теперь осталось разжать механические пальцы, обхватившие край дешевой пластиковой рамы, и всё закончится: не надо будет терпеть постоянную боль, заглушить которую лишь ненадолго могут даже обезболивающие с ценой, которая давно не по карману его семье; не надо будет притворяться спящим, когда лежащая рядом женщина всю ночь напролёт тихо плачет в подушку; не надо будет улыбаться и делать вид, что всё в порядке, когда дочь, раз в год пришедшая в их дом чтобы поздравить его с днём рождения, быстро целует его в щёку, а потом стремится поскорее уйти... много чего больше не надо будет делать. И это дало мужчине силы побороть свой страх.

Открыв глаза и взглянув вверх — на теплое весеннее солнце — он глубоко вздохнул и тихо пробормотал:

— Так всем будет лучше, — и напряг на культе руки мышцу, дающую протезу команду разжать пальцы.

Его тело уже начало заваливаться вперед, когда в проеме мелькнуло женское лицо, а через секунду рука женщины мертвой хваткой вцепилась в кисть протеза мужчины. Перегнувшись через окно, одной рукой держась за край подоконника, а второй держа мужчину, она замерла, не в силах даже вздохнуть.

— Не надо, — мужчина смотрел на неё, его взгляд горел решимостью и злостью: — Отпусти!

Женщина с трудом качнула головой и прошептала едва шевеля губами:

— Нет.

— Так всем будет только лучше!

— Нет!

— Отпусти! — мужчина вдруг перешёл на крик. — Слышишь?! Отпусти! Не могу я так больше! Не могу и не хочу! Я всё решил! Слышишь?! ПУСТИ! — Вместе с последним словом он дёрнулся всем телом, и пластик искусственного запястья проскользнул в слабеющей хватке женщины. Всхлипнув, она вцепилась в оставшийся в её руке указательный палец протеза, со всех сил сжимая его металлическую основу.

— Нет! — Из её глаз текли слёзы. — Нет!

— ПУСТИ! — В голосе мужчины звучала злость. Он снова дёрнулся всем телом. — ПУСТИ!

От сильного рывка рука женщины сорвалась с подоконника, её тело мгновенно выволокло в окно, а через пару мгновений оно ударилось об асфальт рядом с телом мужчины.

***

— Здравствуй, смертный. — Фигура в белом балахоне висела передо мной прямо в... воздухе? Я повертел головой по сторонам: белое, совершенно пустое пространство.

«Так вот ты какой "Тот свет"! Так себе пейзажик, если честно.» — я ухмыльнулся и глянул на Фигуру.
«Да и люди, смотрю, тоже здесь не слишком нарядные. Интересно, чего он лицо прячет? Всё равно же тут все мертвые!» — Протянув руку, я бесцеремонно поднял край капюшона, чтобы разглядеть лицо под ним и замер, чувствуя, что мои брови взлетели на максимально доступную им высоту: под капюшоном было пусто. Резко одёрнув руку, я буквально выдавил сквозь неожиданно вставший в горле комок:

— Ээээ... здраств... — Тут до меня окончательно дошло, что я только что сделал, и я умолк, не договорив. Выставив руку перед собой, я уставился на неё во все глаза: это и правда была моя рука! Целая рука, а не обрубок и не протез! Та самая рука, которой я лишился много лет назад. Моя рука! Даже шрам у основания большого пальца был именно таким, каким я его запомнил!

— Офигеть! — Я поднял растерянный взгляд.

— И вторая тоже на месте, — на миг мне показалось, что в низком голосе этого чело... эээ, существа промелькнула усмешка, — и ноги, кстати, тоже.

Я глянул вниз и тут же забыл обо всем: там было именно то, чего я не видел больше двадцати лет — мои собственные ноги. Слегка худощавые и бледные, но всё же вполне нормальные. Мой взгляд скользнул выше, и я тут же повернулся к фигуре полубоком, закрывая пах руками:

— А почему я голый?

На этот раз в голосе из-под капюшона насмешка точно была:

— Потому что мёртвый?

Совершенно обалдев от происходящего, я ляпнул, наверное, самое глупое, что только можно было сказать в этот момент:

— Да?

— Да!

«Нет, ну он точно ржёт надо мной!» — Мне стало очень обидно, что надо мной надсмехается этот... эта...

— А ты... вы..., — я вдруг оробел, — вы...

Фигура молча ожидала, пока я закончу мямлить. Наконец, я справился:

— А вы, собственно, кто?

Фигура вскинула голову (а точнее капюшон) и гордо выпятила грудь:

— Я — стражник Врат!

Я снова растерялся:

— Стражник Врат?

— Да! — Фигура в белом снова склонила голову ко мне, сохраняя гордую осанку, — Стражник Врат!

Я посмотрел по сторонам:

— Каких врат?

В этот раз из-под капюшона будто зверь прорычал:

— Врат в Рай и в Ад! — Мне показалось, что он так и произнес эти слова — с большой буквы — но понятнее от этого не стало:

— В смысле? И в рай, и в ад ведут одни и те же ворота?

— НЕТ! ЭТО РАЗНЫЕ ВРАТА, И ОНИ НЕВИДИМЫ, ПОКА НЕ ПРИДЁТ ВРЕМЯ! — Кажется, он разозлился, и я решил слегка разрядить обстановку:

— Аа-а, — я кивнул, — Теперь понятно. Кстати, — я поёжился, хотя вроде и не ощущал холода, — можно мне какую-нибудь одежду?

— НЕТ!

— Ну ладно, — я пожал плечами, припомнив прожитые в больнице месяцы, когда хирурги частями отрезали мне ноги и руки, пытаясь сохранить как можно больше, но гангрена каждый раз начиналась снова и отгрызала ещё кусок меня. — Так-то мне не привыкать, конечно, просто немного неуютно.

— Сейчас ты предстанешь перед Судом! Молчи и внимай!

— Ладно, молчу и внимаю! — я покорно кивнул, но через миг снова глянул на Фигуру. — А кто судьей буде... — договорить я не успел: фигура в белом, в миг став в два раза больше, буквально заорала на меня:

— ЗАМОЛЧИ, СМЕРТНЫЙ!

Примирительно подняв руки, я сделал шаг назад:

— Да всё-всё! Молчу я! Не надо так кричать! — Спохватившись, я снова закрыл руками пах. — Ой, простите!

— ЗАМОЛЧИ!

— Да я же не специально! Я когда волнуюсь, всегда много говорю!

Фигуру в белом, кажется, даже чуток тряхнуло в этот момент. Став ещё больше, она заревела так, что у меня аж уши заложило на пару секунд:

— ЗА-А-ТКНИ-ИСЬ!

Сделав ещё шаг назад, и буквально всем телом ощущая на себе тяжелый взгляд, я кивнул и жестом показал, что закрыл свой рот на воображаемый замок и выкинул ключ. Несколько секунд Фигура молча смотрела на меня, а я размышлял над пришедшей в голову мыслью:

«Вот интересно, как здесь идёт время? Так же, как на "том" свете... или как теперь правильно — на "этом" свете? В общем, как на Земле или по-другому? А если по-другому, то как? А вдруг здесь год проходит, а на Земле всего секунда?! Вот и получается, что грешники в аду тысячелетиями горят в огне, а на Земле всего пара лет прошло... А может наоборот — здесь один день, а на земле десяток лет? Хотя нет, не сходится — пока ты в раю на арфе одну песенку сыграл — на Земле уже год прошёл... Ты только перерождаться собрался, а внизу пара столетий прошла, и мир совсем другой... А может дети при рождении потому и орут так? Они просто в ужасе, как всё изменилось! А потом забывают всё и привыкают...»

От размышлений меня отвлёк голос Фигуры:

— УЗРИ СИЯНИЕ ВСЕВЫШНЕГО, СМЕРТНЫЙ! ПРИШЁЛ ЧАС СУДА ДЕЛ ТВОИХ!

Я поднял взгляд: белое «ничего» рядом с Фигурой засияло ещё сильнее. Я аж зажмурился. А когда открыл глаза, то фигур в белых балахонах было уже две. Причем, на мой взгляд, они вообще ничем не отличались друг от друга.

Я решил проявить вежливость и поздороваться первым:

— Ээээ... Здрасте! — Кланяться, прикрывая пах руками, оказалось неудобно, да и выглядело, наверное, нелепо. Я представил, как это выглядит со стороны, и едва сдержал рвущийся смешок, лишь тихо хрюкнув.

— ТЫ СМЕЕШЬСЯ НАД ВЫСШИМ СУДОМ?! — Голос второй фигуры оказался точно таким же, что я даже засомневался, кто это произнес. На всякий случай я по-очереди посмотрел на обоих и помотал головой из стороны в сторону:

— Нет-нет, что вы! Вам показалось!

— ПРЕДСТАНЬ ПРЕДО МНОЙ! — Всё-таки мне не показалось — голос был совершенно неотличим. Я не удержался:

— Простите, а вы не братья? Или, может, отец и сын? — мой взгляд заметался между фигурами. — Просто у вас голоса такие похожие, что я...

— ЗАМОЛЧИ! — Лишь по направлению звука я понял, что это сказала первая Фигура.

— ПОДОЙДИ КО МНЕ! — А это — вторая.

— Слушайте, ну правда! У вас такие похожие голоса...

— ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ!

«Нет, ну Первый (а для себя я уже решил их так звать, чтобы не путаться) явно более нетерпеливый. Слова, прям, не скажи!» — Я решил его игнорировать и демонстративно шагнул ко Второму. Уставившись туда, где под капюшоном балахона я предполагал лицо Второго, я замер. Долго ждать не потребовалось:

— РАССМОТРЕВ ТВОИ ГРЕХИ И БЛАГИЕ ДЕЛА, СИЛОЙ ВСЕВЫШНЕГО Я ПРИГОВАРИВАЮ ТЕБЯ...

— Стоп-стоп-стоп! — я поднял руки, но тут же вернул их обратно. — Простите! А вы правда Всевышний и Всемогущий? Нет, не то, чтобы я сомневался в Вашей силе и могуществе, я просто чтобы быть уверенным, что правильно всё понял, а то мало ли? Вот спросит меня кто-нибудь потом, видел ли я Его, а я и не знаю, что ответить...

В этот момент Второй повернулся к Первому и постоял так пару секунд — он словно беззвучно что-то сказал ему, потому что Первый вдруг кивнул и поклонился Второму, а спустя ещё миг Второй вдруг просто взял и исчез.

Я растерянно повернулся к Первому:

— Куда это он? А Суд?

— СЛУШАЙ РЕШЕНИЕ ВЫСШЕГО СУДА, СМЕРТНЫЙ!

— А, так уже всё закончилось? Ничего себе, вы ребята, быстрые! И куда меня? В рай? Или в ад?

— ДА ЗАМОЛЧИ ТЫ УЖЕ!

М-да, с терпением у Первого явно всё было плохо, поэтому я замолк и уставился на него. Выждав секунду, он продолжил:

— ТВОЯ СУДЬБА ЗАВИСИТ ОТ СЛОВ, ЧТО ТЫ СЕЙЧАС СКАЖЕШЬ! ПОДУМАЙ ХОРОШЕНЬКО, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ИХ ПРОИЗНЕСТИ!

«О как! Нифига себе! И что я теперь должен сказать? Что хочу в рай? А если это проверка такая? Я скажу, что хочу в рай, а они возьмут и сделают всё наоборот?! И буду я гореть в огне тысячи лет! А если не проверка?! Если они сделают именно так, как я скажу? Черт! Что же выбрать-то?! Что ему сказать?!» — мысли носились как белки, выпившие несколько банок энергетика — движений много, толку никакого. Я реально не знал, что сказать.

— ЧТО ЖЕ ТЫ МОЛЧИШЬ, СМЕРТНЫЙ?! — Кажется, в этот момент он снова начал надсмехаться надо мной. Меня это задело, и я выпалил то, чего не ожидал даже сам:

— Из-за меня погибла женщина, которая потратила свою жизнь на меня. Она могла меня бросить, а не двадцать с лишним лет содержать всю семью и ухаживать за мной — безруким и безногим калекой, который из-за своего эгоизма ни капли этого не ценил! И если моя дальнейшая судьба зависит от моих слов, то вот что я скажу: я согласен пойти в ад на любой срок, если этой женщине дадут возможность прожить последние двадцать лет заново! — Замолчав, я испугался своей собственной наглости и уставился на Первого. Едва я моргнул, как рядом с нами снова оказалась вторая фигура в белом балахоне. Мне даже показалось, что меня развели как ребёнка — он всё это время был здесь, просто став невидимым. (Ну а что? Мало ли чего они тут умеют!)

— ТВОИ СЛОВА УСЛЫШАНЫ! — Второй поднял руку, скрытую балахоном, и рядом с ним появился... больше всего это было похоже на классический киношный портал: мутная серебристая рябь в прямоугольном проёме.

— ПРОЙДИ ВРАТА И ПРИМИ СУДЬБУ!

Я немного опешил:

— Всё, да? Пора?

— ДА, — кивнул Первый, — ТЕБЕ ПОРА!

— Эээ... Ладно, — я медленно подошёл к порталу и обернулся. — До свидания. Или, наверное, правильно было бы сказать прощай? Я же так понимаю, что мы больше не увидимся, да?

— ИДИ! — Синхронный вопль безликих фигур в белых балахонах прибавил мне прыти: не медля больше ни секунды (и зачем-то зажав нос рукой, словно перед прыжком в воду), я сделал шаг в мутную пелену.

***

— Давай! Ну давай же! — Под стук и ругань знакомого голоса я открыл глаза, которые тут же округлились от удивления: я сидел в машине. Весь перед был разбит, из-под капота валил пар, а воздух был насквозь пропитан запахом бензина. Едва шевельнувшись, я застонал от боли, резанувшей обе ноги ниже колен:

— Ммм...

— Господи! Очнулся! Слава небесам!

Едва сдерживая новый стон, я повернул голову и обомлел: с другой стороны двери, дёргая её за ручку, была моя любимая. Точно такая, какой я запомнил её в тот день — день, когда я потерял всё. Всё и всех. Кроме неё. Я выдохнул:

— Ты... — Из моих глаз ручьём потекли слёзы.

Девушка замерла на секунду, удивленно глядя на меня, но тут же снова стала дёргать дверь, вставляя слова в такт между рывками:

— Не! Рас! Ки! Сай! — Она на миг остановилась, переводя дух, и скомандовала:

— Помогай! Толкай эту чертову дверь!

Я тряхнул головой, прогоняя нахлынувшее, и одновременно с её рывком из всех сил ударил плечом в заклинившую дверь. Обе ноги снова прострелило острой болью, и я не выдержал и закричал, а через миг свет в моих глазах потух.

Второй раз я пришёл в себя от звука взрыва, раздавшегося очень близко. Близко, но на целых двадцать лет и пару десятков метров дальше, чем в прошлый раз. Подняв голову, я встретился глазами с той, в ком теперь был уверен больше, чем в себе, и улыбнулся разбитыми губами:

— Выходи за меня?