Не смотри в старый колодец. Правило № 5

Дядя Витя долго возится с коробком. Руки дрожат, спички ломаются или тухнут на ветру, едва вспыхнув.
Чирк. Вспышка. Пшшш... Потухла.
Чирк. Опять мимо.
Наконец, огонек разгорается. Дядя Витя прикрывает его ладонями, сложенными домиком, и жадно прикуривает, втягивая щеки. Запахло жженой серой и дешевым табаком.

Он выпускает густое облако дыма и смотрит куда-то мимо вас, в темноту между домами.

— Видели гнилушку? Ну, дом тот деревянный, что между девятиэтажками торчит, как гнилой зуб?
Он щурится, глядя на огарок спички, который все еще дымится в его пальцах.
— Вы мимо ходите. А внутрь — ни ногой. И сейчас объясню почему.

Жила там бабка одна. Давно еще, я тогда молодой был. Ведьма — не ведьма, а люди её стороной обходили. Даже мужики здоровые. Не здоровались, в окна не заглядывали. Собаки там выли постоянно, а птицы над крышей не летали — падали замертво.

Померла она — дом пустой остался. Никто не купил. Никто не въехал. Стоит себе и стоит, гниет потихоньку. Потом, значит, пришли эти. Застройщики. В пиджаках. Думали — снесем, высотку влепим. Деньги-то не пахнут, ага.

Пригнали технику. И тут началось. Экскаватор заглох прямо у забора. Гидравлика лопнула, маслом все залило. Второй пригнали — гусеница слетела на ровном месте.

А прораб их... Здоровый был лось. Нашли его утром у фундамента. Сердце, сказали. Только вот глаза у него открытые были. И лицо такое... Будто увидел он там что-то. Чего видеть живым не положено.

Свернули стройку. Быстро так, за день. Уехали и бросили.

И вот, значит, Новый год. Снег валит, петарды рвутся, салют — красота. А Васька-электрик — вы его не застали — домой идет. Пьяный в дрова. Хороший был мужик, руки золотые, только вот с водкой не дружил. Ну и черт его дернул. Срезал путь через пустырь. Зашел в эти развалины по нужде. Там уже ни крыши толком, ни стен — одни ребра гнилые торчат. Васька стоит, качается. И видит — под досками, в полу, дыра черная.

Колодец. Старый, камнем выложенный. Васька глянул туда. И оттуда — голос. Детский такой. Тоненький. Будто девочка плачет.

— *Вася...*

Просто — Вася. Но так ласково, аж мороз по коже.

Васька потом говорил — протрезвел за секунду. Волосы под шапкой зашевелились. Бегом оттуда. Домой прилетел, двери на все замки.

Жене рассказывает, трясется: «Зовет она меня из колодца, голос! Из-под земли зовет!»

А та что? Покрутила у виска. Допился, говорит, до чертиков. Иди проспись.

Только Васька с той ночи спать перестал. Как глаза закроет — видит колодец этот. Темноту густую. И голос: — *Приди ко мне, Вася... Мне холодно... Согрей меня...*

Каждую ночь. Одно и то же.

Исхудал мужик. Почернел. Постарел за месяц на десять лет. Ходил, как тень, что-то под нос себе бормотал.

Повезла его жена в больницу. Врачи посмотрели — ну, ясно, переутомление, белая горячка. Выписали таблетки, снотворное убойное. «Выспится, — говорят, — и все пройдет».

Пришли домой. Выпил он таблетку в первую же ночь. Лег. Заснул.

И не проснулся.

Утром Нинка встала, глянула на него... и закричала так, что весь подъезд проснулся.
Васька лежал холодный. Окоченел.
Но лицо у него было... страшное. Рот открыт, будто он воздух хватал в последний момент, глаза вытаращены в потолок. А губы растянуты в улыбке.
Врачи сказали — судорога, сердце.

А бабки у подъезда шептались: забрала она его. Ведьма.
Душу его вытянула, как нитку из клубка пока он спал. Тело-то здесь осталось, словно кукла пустая.

Мужики наши говорят: если в новогоднюю ночь, когда фейерверки грохочут и все орут, подойти к тому забору... Слышно его.
Среди взрывов, еле-еле, голос хриплый пробивается:
— Пустите... Домой хочу... Нинка, открой...
Бьется он там, в темноте. Но колодец глубокий. Оттуда выхода нет.

Так вот. Правило простое.
Если идете мимо того дома — идите дальше. Даже не смотрите в его сторону. Заткните уши и идите.
А если голос позвал тебя по имени...

...значит, она тебя уже знает.

Дядя Витя замолкает. Вдруг где-то в соседнем дворе, гулко отражаясь от бетонных стен, хлопает одинокая петарда. БАХ!

— Испугались? — хрипит он. — Это хорошо. Страх — он полезный.