Не стойте, государь, возле открытого окна..

«Не стойте, государь, возле открытого окна…»

Посвящается Веронике Бородиной.

С любовью и уважением.

Автор.

Пролог

28 января 1730 года. Москва, Лефортовский дворец

В жарко натопленной комнате, пропитанной запахами ладана, камфоры и медленного тления, на огромной резной кровати под балдахином из тяжёлого венецианского бархата умирал четырнадцатилетний мальчик. Это был российский император Пётр Алексеевич, второй этого имени на российском престоле.

Его тело, некогда стройное и живое, теперь было истончено оспой до прозрачности. Лицо, покрытое струпьями и язвами, напоминало изъеденную червями маску. Гнойные корки стягивали кожу, отчего рот был искривлён в безмолвном гримасе страдания. Глаза, запавшие глубоко в чёрные круги, смотрели в пустоту, лишь изредка вспыхивая диким, животным ужасом, когда приступ кашля разрывал его грудь. Дыхание было хриплым, прерывистым, словно ржавые мехи. Пальцы, похожие на птичьи когти, судорожно цеплялись за шёлковое одеяло, вышитое двуглавыми орлами.

Мысли его, спутанные жаром, уносили Петра в прошлое, в тот роковой день, который все придворные теперь шёпотом называли причиной беды. За две недели до болезни, вдохновлённый рассказами про деда, Пётр приказал открыть настежь все окна в своей опочивальне во время жестокой вьюги. «Закалиться, как железо!» — кричал он, задыхаясь от ледяного ветра, пока перепуганные камердинеры переглядывались. Старый слуга, нянька его ещё с младенчества, осмелился тогда прошептать: «Не стойте, государь, возле открытого окна, коли хотите править до седин…» Но юный император, пьяный от чувства собственной власти и наследственной петровской удали, лишь рассмеялся ему в лицо. На следующее утро он проснулся с огнём в горле и тяжёлой головой. А ещё через день на его лице и руках выступили первые, роковые розовые пятнышки.

У кровати, на безопасном расстоянии, заливаясь беззвучными слезами, сидела, скрючившись на низком табурете, его юная жена — императрица Филиппа Петровна. Пятнадцатилетняя красавица, самая младшая сестра молодого герцога Орлеанского, привезённая год назад из Версаля как дипломатический подарок и живой залог союза. Её лицо, обычно оживлённое французской легкостью, теперь было бледным, опухшим от плача. Роскошное платье из серебряной парчи казалось ей саваном. Она пыталась молиться, шепча знакомые с детства латинские молитвы, но слова теряли смысл перед лицом этой грубой, физической агонии.

Дверь тихо отворилась. В покои вошёл, тяжело ступая, архиепископ Феофан Прокопович. Его массивная фигура в чёрной мантии казалась воплощённым роком. Лицо, умное и жёсткое, было непроницаемо. В руках он нёс ларец со святыми дарами для соборования. Взгляд его скользнул по умирающему императору, по рыдающей императрице — без сострадания, лишь с холодной констатацией конца.

— Дитя моё, — голос его был низким и безжалостно-чётким, — настал час. Вам следует удалиться.

Филиппа вздрогнула, будто её ударили. Она распрямилась и поднялась, уронив табурет, бросила последний, полный отчаяния взгляд на мужа, но тот уже не видел её. Две придворные дамы, чьи лица застыли в церемонной скорби, внезапно проникли в покои, осторожно взяли её под руки и увели прочь. Двери глухо захлопнулись, оставив умирающего мальчика наедине с церковным ритуалом и неминуемым концом.

---

Глава 1. «Королева и герцогиня»

В одной из пышных (недавно полностью отремонтированных) спален Лефортовского дворца, обитых штофом цвета морской волны, у высокого стрельчатого окна стоял юноша. Ему было лет девятнадцать, и он был красив той утончённой, но в то же время мужественной красотой, что так ценилась при Версальском дворе. Большие чёрные глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрели не на бушующую за стеклом ночную метель, а куда-то вглубь себя, в собственные мрачные мысли.

— Когда же это кончится? — тихо произнёс он на беглом, но слегка акцентированном русском. — Я за всю свою жизнь не видел столько снега. Приехали на коронацию, называется… а теперь вот, ждём похорон.

Говоривший был королём Франции Людовиком XV, приехавшим в Москву со своей молодой супругой на коронацию своего союзника и родственника — императора Петра II, чьей тёткой приходилась нынешняя королева Франции. Поездка, задуманная как триумфальный дипломатический жест, обернулась ледяным кошмаром.

На резной кровати, заваленной горностаевыми и соболиными покрывалами, сидела его жена — Елизавета Петровна, младшая дочь Петра Великого, выданная отцом за французского короля ещё в 1726 году по договорённости с тогдашним регентом, безвольным герцогом дю Мэном. Брак, начавшийся как сухая политическая комбинация, со временем обрёл нежные семейные черты. Год назад Елизавета подарила восхищённой Франции здорового, румяного дофина, укрепив союз кровью. Королеву любили все, даже изначальные противники этого брака.

Сейчас её лицо, обычно оживлённое и лукавое, было бледно и неподвижно. Она смотрела на пламя свечи, словно пытаясь разглядеть в нём ответы на не заданные вопросы.

— Он умирает, Луи, — её голос был глухим. — Мой единственный племянник. Последний прямой наследник отца. Что будет с Россией теперь? Вернётся ли она в ту кошмарную глушь, из которой отец пытался её вытащить?

Людовик повернулся от окна. Метель выла за стенами, как живое существо.

— Россия переживёт и это. Страны, как дубы, — их не свалить одной бурей. Но… трон опустеет. А пустой трон — это искушение для всех. Ваши верховники уже шепчутся в коридорах. Мне донесли.

Он имел в виду Верховный тайный совет — кучку старцев, оставленных Петром I как опекунов при малолетнем императоре и давно мечтавших вернуть себе боярские вольности.

— Я многое готова отдать, лишь бы Петруша выжил, — вздохнула Елизавета и поёжилась.

Людовик подошёл к ней, коснулся её плеча. Четыре года брака с этой дикой, весёлой, непредсказуемой северной принцессой изменили его. До её прибытия во Францию он был юным королём-марионеткой, за спиной которого монументально высился герцог дю Мэн, бастард Великого короля, которого тот узаконил, лишившись почти всех наследников. Каким-то, одному ему известным чудом, герцог победил в подковёрной борьбе Филиппа Орлеанского и стал регентом при малолетнем Людовике. И он же, назло Филиппу, согласился на предложение императора Петра породниться домами. Брак Людовика с Елизаветой был для дю Мэна первым самостоятельным политическим решением — и лучшим. Она принесла в унылую жизнь Версаля не только династический союз, но и страсть, смех, свежий воздух и ту самую «российскую душу», о которой так много распространялись путешественники, побывавшие в Московии.

А год назад она подарила Людовику сына. Луи-Пьера назвали в честь императора Петра. Жаль, что он не успел увидеть внука…

— Ещё не всё потеряно, Лизон…

Рука Людовика невольно сжалась на плече жены. Он защищал теперь не просто политическую союзницу, а женщину, которую любил, мать своего наследника.

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату робко вошла фрейлина, вся в чёрном.

— Ваше величество… прошу прощения… королева… вас срочно желает видеть герцогиня Курляндская.

Королевская чета удивлённо переглянулась. Анна Иоанновна — что могло заставить её явиться сюда в такой час?

Елизавета накинула на плечи соболью ротонду, Людовик поправил кружевные манжеты. Они вышли в соседние покои, где их ждала Анна.

Герцогиня Курляндская предстала перед ними во всём своем властном величии. Несмотря на поздний час и трагичность момента, она казалась воплощением неистощимой жизненной силы. Она была огромной женщиной — высокая, ширококостная, с грудью, дышавшей полнокровной мощью даже сейчас, в предсмертные часы для её династии. На ней было тёмно-синее бархатное платье, отделанное серебряным галуном, которое ловко скрывало округлившийся живот и лишь подчёркивало царственную осанку. Её лицо, чьи обычно резкие, почти мужские черты сгладила очередная беременность, дышало спокойным, холодным могуществом. Но больше всего поражали глаза — большие, чёрные, пронзительные. В них светилась не паника, а расчётливая, сфокусированная энергия.

Анна Иоанновна в своей беременности была монументальна. Её и без того огромная, пышущая здоровьем и материнством плоть просто подавляла…

Дочь старшего брата Петра Великого, выданная им в 1726 году за блестящего авантюриста и военного гения Мориса Саксонского, она не просто вышла замуж — она обрела родственную душу. Истосковавшаяся в «соломенном вдовстве» после смерти первого супруга, она была более чем рада такому повороту и чуть ли не на коленях благодарила «дядюшку». Их брак, начатый как политический расчёт, стал союзом двух хищников, идеально понимавших друг друга. Мориц, незаконнорождённый сын польского короля, маршал Франции и солдат удачи, нашёл в этой русской великанше равноценного партнёра. Она правила канцелярией и дипломатией в Митаве и Париже, он — армией и интригами. Она рожала ему одного наследника за другим, крепких, как дубки, укрепляя их курляндско-саксонскую династию. Он тащил в Курляндию все мыслимые и немыслимые, награбленные на просторах военной Европы, богатства… Анна была счастлива. Мориц был доволен и собою, и женой. Герцогская чета жила душа в душу. А в свободное время Анна стреляла из окна по воронам… чрезвычайно метко!

— Лизон, — начала Анна по-французски, её голос был низким и хрипловатым от привычки командовать. — Луи. Простите, что беспокою в такой… момент.

Она посмотрела на короля, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде стеснения, прежде чем она перешла на русский:

— Я так и не смогла научиться вашему французскому как следует. У нас в Курляндии всё больше говорят по-немецки.

Людовик поклонился с изящной лёгкостью.

— Сударыня, не извольте беспокоиться. За четыре года я неплохо выучил родной язык моей жены. Говорите, как вам удобно.

Анна кивнула, будто это было само собой разумеющимся, и положила на стол тяжёлый, запечатанный сургучом конверт.

(В этот момент её взгляд на мгновение стал отрешённым. Она подумала о Морице. Он был здесь, в Москве, но спал в своих покоях, выкушав перед сном бутылку токайского и не ведая об этой бумаге. «Пусть эти русские медведи сами разбираются со своей берлогой, — сказал бы он, целуя её в лоб. — Мы строим своё большое и мощное герцогство. Не лезь в их драку, Анна». Он всегда был прав в вопросах силы. Красавец, храбрец, циник. Он смотрел на мир как на шахматную доску, где пешками были целые полки. Она любила его именно за эту ясность, лишённую сантиментов. Вместе они были не семьёй, а фирмой, предприятием «Саксонский & Романова», и дела их шли в гору. А вот эти бумаги грозили обанкротить семейное предприятие.)

— Сегодня мне доставили это. От Верховного тайного совета. Они предлагают мне… занять трон. После… ну, вы понимаете… И с условиями.

Она вытащила из конверта несколько листов, исписанных убористым почерком.

— Кондиции. Ограничения императорской власти. Без их согласия — ни войны, ни мира, ни новых налогов, ни назначений выше полковника… Я стану марионеткой. Как ваш прадед, Луи, в первые годы своего правления, только гораздо хуже.

Анна откинулась на спинку кресла, положив руку на свой огромный живот.

— И знаете что? Мне хорошо с Морицем. И в Митаве, и в Париже. Я отвыкла от этих русских снегов, от этого варварства, от вечных интриг. Я рожаю ему детей, он строит армию, мы живём… как люди. А не как звери в этой ледяной клетке. У нас всё есть: деньги, почёт, солдаты, власть. Настоящая, наша власть.

Есть поля и мельницы, лошади, коровы, даже говно от этих коров для полей!

А трон… Я не справлюсь с таким троном. Они сожрут меня, как сожрали этого мальчика наверху.

В голове у Анны пронеслись воспоминания — как призраки, которыми её мать пугала в детстве. Смерти в их семье никогда не были простыми. Её дядя, Пётр, — ещё совсем не старик, а исполин в расцвете сил — умер за два дня от укуса какой-то болотной гадюки, когда осматривал свои дренажные канавы. Сердце не выдержало яда. Его Катенька, бывшая портомоя, красавица и танцорка, спилась на его глазах, аккурат после казни Монса, потому что он, занятый своими кораблями и пушками, не мешал ей топить тоску в венгерском, пока она не угасла, опухшая и жалкая, насточертевшая даже самой себе, в сорок с небольшим.

А Алексашка? Светлейший князь Меншиков, правая рука и лучший друг, — не в битве пал, а за каким-то чёртом полез с пьяных глаз в ледяную воду спасать упавшую с парома бочку с анжуйским, не смог выплыть и утонул на глазах у всей свиты.

Царь Пётр пережил и похоронил их обоих, и с каждыми похоронами в его взгляде прибавлялось той самой ледяной ярости, которую так боялись все вокруг. Смерть в их роду приходила не как старуха с косой, а как пьяный шут с подвохом — глупо, нелепо, внезапно, выхватывая самых сильных именно тогда, когда они были всего лишь людьми: неосторожными, слабыми, горько пьющими. И теперь эта череда нелепых смертей подбиралась к последнему Романову по прямой мужской линии — мальчику наверху. Болезнь была лишь формой. Пусть формой открытого окна и шарфа, поднятого с гроба. Суть была та же: случай, слабость, глупость. Рок, над которым их династии не властна…

Анна помолчала, глядя в огонь камина.

— Но есть другой путь. Один человек… он смешает карты… сможет изменить правила игры.

Елизавета насторожилась.

— Кто?

— Яков Вилимович Брюс.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только завыванием ветра. Брюс. Легенда. Призрак Сухаревой башни. Человек, который пять лет назад, в 1725-м, внезапно появился в Зимнем дворце перед заплаканной Екатериной. Пётр Великий тогда уже несколько дней был на грани смерти — старая мочекаменная болезнь, осложнённая водянкой и воспалением. Врачи разводили руками. А Брюс… он просто вошёл в дверь, раздвинув гвардейцев. Как он появился в Петербурге — никто не знал. Потом, когда всё закончилось, Екатерина на все вопросы отвечала странно, с каким-то отстранённым ужасом: «Прилетел».

Но он вылечил Петра. Совершенно, бесповоротно. Император не просто поправился — он словно сбросил двадцать лет. Пережил свою вторую супругу, Екатерину, неожиданно скончавшуюся в 1728-м. Пережил даже Меншикова, утонувшего на охоте в 1726-м. Выдал замуж дочерей Анну и Елизавету, племянниц Екатерину и Анну. И скончался от укуса гадюки, в полном сознании и странном, ледяном спокойствии, в мае 1729 года, завещав империю внуку, Петру II, которого все эти годы «гонял как сидорову козу», пытаясь выковать из него достойного наследника и вытравить «Алексеево семя»…

Брюс исчез так же внезапно, как и появился. Вернулся в свою московскую башню. С тех пор о нём лишь изредка доносились слухи.

— Он в Москве, — твёрдо сказала Анна. — В Сухаревой башне. Я знаю. Надо ехать. Сейчас. И уговорить его помочь. Он спас «дядюшку». Спасёт и племянника.

Елизавета смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Но… Брюс… он не станет вмешиваться. Он вне всего этого. Ты же знаешь легенды.

— Знаю, — Анна поднялась с кресла, её фигура заслонила свет камина. — Но у нас нет другого выхода. Или мы едем к Брюсу, или завтра Верховный совет начнёт рвать Россию на куски, меня посадят на трон, а тебя с мужем, Лизанька, отправят в Париж, чтоб под ногами не путались… Хочешь, чтоб Долгоруковы всё захапали?

Нет? Тогда едем!

Её взгляд упал на лежавшие на столе кондиции. Она сгребла их со стола и швырнула в камин.

— Сегодня мой день рождения. Мне исполняется тридцать семь. Я не хочу, чтобы этот день стал днём начала конца!

---

Глава 2. «Сухарева башня»

Крытые сани, запряжённые шестёркой вороных, помчались по занесённым снегом московским улицам. Метель била в лицо, слепила глаза, но кучер, подкупленный золотым луидором, гнал лошадей без жалости. Внутри, укутанные в меха, молча сидели Елизавета, Людовик и Анна. Король сжимал руку жены, чувствуя, как та дрожит — не от холода, а от возбуждения.

Сухарева башня возникла перед ними внезапно, как чёрный исполин, вырастающий из снежной пелены. Она стояла, мрачная и безмолвная, её шпиль терялся в крутящемся вихре снега. Ни огня в окнах, ни признаков жизни. Только тяжёлая дубовая дверь, заваленная снегом почти до верхней перекладины.

С большим трудом, с помощью королевской охраны, дверь удалось расчистить и открыть. Скрип железа и гнилого дерева прозвучал зловеще в ночной тишине. Внутри царил холод, густой и сырой, пахнущий пылью, старой бумагой и чем-то ещё — металлическим, острым, чуждым. Запустение было полным. Паутина висела тяжёлыми серыми пологами, пол был покрыт толстым слоем пыли, в которой отпечатались лишь следы мышей да птиц. Казалось, здесь не ступала нога человека уже много лет.

Отчаяние начало сжимать горло Елизаветы. Они опоздали. Брюс исчез. Исчез навсегда.

— Может, легенды… всего лишь легенды? — прошептала она.

Людовик, практичный и не склонный к суевериям, уже подпалил факел, вытащенный им из ближайшего кронштейна. Пламя осветило гниющие, ведущие в никуда, лестницы, обвалившуюся штукатурку, пустые ниши, где когда-то стояли склянки и приборы.

— Осмотрим всё, — сказал он твёрдо. — Этажи, чердаки, подвалы.

Они поднимались по скрипучим ступеням. Второй этаж был таким же пустынным и мёртвым. Людовик, методично обходя комнату за комнатой, в одной из них, споткнувшись, случайно наткнулся плечом на потайную дверь, замаскированную под книжный шкаф. Дверь с лёгким стоном поддалась внутрь.

— Ну, прям как в Лувре, не иначе… — по-французски пробормотал под нос король и приналег на дверь. Та распахнулась.

За ней открылось отнюдь не запустение, а… другой мир.

Это были покои, освещённые мягким, ровным светом, исходившим не от свечей, а от самих стен — будто камень здесь напитался лунным сиянием. Воздух был тёплым, сухим, пахнущим сухими травами, старой кожей и озоном — запахом после грозы. В центре комнаты, в глубоком кресле у камина (камин горел, хотя дымохода видно не было), сидел человек.

Яков Вилимович Брюс.

Он выглядел точно так же, как и четыре года назад, когда Елизавета видела его в последний раз — над ложем своего отца. И, как утверждала покойная царица Прасковья, точно так же, как и тридцать лет назад. Мужчина в расцвете сил, с холодным, правильным лицом, гладко выбритым и бесстрастным. Ни морщин, ни седины. Он был одет в простой, но безупречно скроенный тёмно-зелёный камзол, без кружев и вышивки. В руках у него была книга в кожаном переплёте. Он поднял глаза на незваных гостей, и в этих серых, пронзительных глазах не было ни удивления, ни гнева. Была лишь вечная, ледяная внимательность.

— Ваши величества. Ваше высочество, — его голос был ровным, без интонаций. — Вы нарушили моё уединение. Надеюсь, причина того стоит.

Елизавета, забыв обо всём на свете, сделала шаг вперёд.

— Яков Вилимович… умоляю вас. Пётруша… он умирает. Оспа. Спасите его!

Брюс медленно закрыл книгу, положил её на стол.

— Смерть — естественный процесс. Одни императоры умирают. На смену им приходят другие. Таков порядок вещей.

— Порядок будет нарушен! — отпихнув Людовика, вперёд выступила Анна, её голос прозвучал властно даже здесь. — Верховники хотят посадить на трон марионетку и уничтожить всё, что строил Пётр Алексеевич. Империя скатится в хаос. Потом в небытие. Ты же служил ему! Ты же понимаешь!

Брюс посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде… усталой насмешки.

— Я служил его Воле и его Знанию. Не империи. Империи — преходящи. А Воля… она может жить в разных формах.

— Например, в форме дракона? — вдруг тихо спросил Людовик.

Все замерли. Брюс медленно перевёл взгляд на молодого короля. В его глазах что-то шевельнулось — не гнев, а скорее интерес.

— Вы хорошо осведомлены, ваше величество. Даже слишком.

— В Версале есть большая библиотека, — парировал Людовик. — И умные люди, умеющие читать между строк. Легенды о Сухаревой башне дошли и до нас. А если припомнить шотландский архив Стюартов…

Но сейчас не время для загадок. Ребёнок умирает. И этот ребёнок — последняя надежда на продолжение дела Петра Первого. Если вы действительно ценили, если не его дело, то его волю — помогите.

Брюс откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Он долго смотрел в огонь.

— Я не врач. Мои методы… не для людей. Они меняют саму суть. Частенько — даже личность. Оспа — это не нефрит с осложнениями… цена может быть высокой…

— Любой ценой! — вырвалось у Елизаветы. — Он ребёнок! Он должен царствовать на пользу страны! Он не должен умирать в четырнадцать лет от оспы!

— А должен ли он жить вечно? — спокойно спросил Брюс. — Или хотя бы дольше, чем положено? Это не подарок, ваше высочество. Это бремя.

— Он согласится на всё! — сказала, как отрезала, Анна. — Он Романов! В нём кровь его деда. Он выберет жизнь.

Брюс вздохнул. Звук напоминал далёкий шелест крыльев.

— Очень хорошо. Я приду. Но не из-за ваших просьб. Из-за старого долга. Пётр Алексеевич… был интересным собеседником. И его воля действительно заслуживает продолжения. Но предупреждаю — последствия будут. И не только для него. Цену вы знаете…

Он медленно поднялся. Его движения были плавными, неестественно тягучими.

— Идём. У нас мало времени. Смерть уже стучится в дверь дворца.

---

Глава 3. «Кровь дракона»

Когда они вошли в спальню императора, Феофан Прокопович уже закончил соборование и читал молитвы. В комнате стоял тяжёлый запах мирры и тления. Пётр лежал неподвижно, лишь лёгкое дрожание век выдавало, что он ещё жив. Филиппа, бледная как смерть, стояла в углу, её фрейлины толпились в коридоре. Как ни странно, верховников нигде видно не было…

Брюс вошёл стремительно. В стоячем душном, затхлом воздухе его плащ развевался за спиной, как перепончатые чёрные крылья. Феофан, увидев его, побледнел и отступил к стене, судорожно сжимая в руках распятие. Колдун не обратил на него внимания. Он подошёл к кровати, склонился над умирающим мальчиком. Его взгляд был сосредоточенным, аналитическим, как у хирурга.

— Всем выйти, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приказ.

— Но… это недопустимо! — начал было Прокопович.

— Выйти, — повторил Брюс, не оборачиваясь. В его голосе зазвучала сталь.

Людовик обернулся к фрейлинам, заглядывающим в дверь:

— Ну, в общем, вы поняли… — с усмешкой сказал он по-русски и подхватил Филиппу под руку:

— Пойдёмте, кузина…

Елизавета и Анна, обменявшись взглядами, начали тихонько выпихивать архиепископа… Филиппа сопротивлялась, но Людовик мягко, но настойчиво увлёк её за собой. Дверь закрылась. Брюс остался наедине с умирающим императором.

Он положил руку на горячий, покрытый струпьями лоб Петра.

— Пётр Алексеевич. Слышишь меня?

Ресницы мальчика дрогнули. Глаза, мутные от жара, с трудом сфокусировались на лице склонившегося над ним человека.

— Кто… вы? — прошептал он, и голос его был как скрип ржавых петель.

— Тот, кто может дать тебе выбор. Жить или умереть.

— Жить… — выдохнул Пётр. — Хочу жить…

— Жизнь будет другой, — сказал Брюс безжалостно прямо. — Твоя болезнь зашла слишком далеко. Обычные методы бесполезны. Я могу спасти тебя, только дав тебе выпить моей крови. Но это изменит тебя. Это… отнимет часть твоей человечности. С годами это может проявиться. Ты можешь стать… другим. Перестанешь быть человеком… станешь максимально близким к тому, что люди называют змеем. Это не метафора, Пётр. Это реальность. Ты выдержишь? Ты согласен?

Он смотрел в глаза мальчику, видя в них не только детский страх, но и вспышку чего-то иного — дедовской ярости, воли к власти, инстинкта выживания любой ценой.

Пётр II, последний отпрыск Петра Великого по прямой мужской линии, собрал последние силы. Он кивнул, едва заметно шевельнув головой.

— Да. Согласен.

И потерял сознание.

Брюс выпрямился. Он подошёл к окну, распахнул его настежь. В комнату с воем ворвалась метель, задувая свечи, разбрасывая бумаги, заставляя портьеры биться, как паруса. Снег ударил его по лицу, но он даже не дрогнул.

Бывший царский колдун повернулся к кровати. Из складок камзола он вынул небольшой серебряный нож с лезвием, отливающим синевой. Без колебаний он провёл им по своей ладони. Но крови не было. Из разреза выступила не алая жидкость, а что-то густое, тёмное, фиолетовое, мерцающее внутренним светом, как расплавленный металл или жидкий сапфир.

Одной рукой он приподнял голову императора, другой поднёс ладонь к его губам. Капли странной «крови» упали на запекшиеся губы, будто впитались в них. Брюс что-то произнёс — не слова, а звуки: низкие, шипящие, вибрирующие, от которых задрожали стёкла во всех окнах дворца. Воздух в комнате сгустился, словно зарядился силой. Тени на стенах зашевелились, приняли странные, извивающиеся формы.

На лице Петра начали происходить изменения. Струпья темнели, сохли и осыпались, как старая штукатурка. Язвы затягивались, оставляя после себя лишь розоватые, свежие шрамы. Свистящее дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Лихорадочный алый румянец сошёл, сменившись здоровым розовым цветом. Буквально через минуту мальчик выглядел так, будто погрузился в глубокий, целительный сон.

Брюс убрал ладонь. Разрез на ней уже затянулся без следа. Он ещё минуту смотрел на мальчика, потом на свою руку. В его глазах не было триумфа. Была лишь вечная, ледяная грусть.

Он взглянул за окно. Метель на улице сразу стихла, будто её и никогда не было. Лишь снег медленно и неторопливо опускался наземь. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием выздоравливающего императора.

Брюс подошёл к двери, открыл её. В коридоре, на лицах ожидающих, он увидел смесь надежды и ужаса. Лишь на лице французского монарха явственно читалась абсолютная уверенность в успехе.

— Мальчик будет жить, — просто и тихо сказал колдун. — Но помните о цене. И о моём предупреждении.

---

Глава 4. «Инокулянт»

Прошло три недели. Москва, затаив дыхание, наблюдала за чудом. Император Пётр II не просто выздоровел — болезнь его не обезобразила. Оспенные язвы зажили с невероятной скоростью, оставив лишь лёгкие, почти незаметные следы. Но неизменным осталось только лицо — сам мальчик изменился полностью и навсегда.

Он будто повзрослел на несколько лет за эти три недели. Детская неуверенность, капризность, тяга к бесконечным охотам, выпивке и празднествам — всё это куда-то испарилось. Взгляд его стал сосредоточенным, проницательным, даже жёстким. Он начал интересоваться делами государства, требовать отчёты от министров, читать бумаги, которые раньше вызывали у него лишь скуку. В его манерах появилась странная, почти неестественная для его лет сдержанность и точность движений. Он стал… другим.

Брюс, поселившийся на время во дворце в качестве лейб-медика (хотя все понимали, что он им не был), наблюдал за этим со своей обычной отстранённостью. Однажды, за завтраком с королём и королевой, он поднял тему, заставившую всех насторожиться.

— Ваши величества, — обратился он к Людовику и Елизавете. — Вы планируете вскоре вернуться во Францию?

— Да, — ответил Людовик. — Сразу же после коронации. А то господин дю Мэн уже начинает волноваться. А почему вы спрашиваете?

— Потому что я могу предложить вам… профилактическую меру. Чтобы трагедия, едва не постигшая российский трон, не повторилась при вашем дворе.

Он вынул из кармана небольшую стеклянную ампулу, внутри которой плескалась мутноватая жидкость.

— Это прививка. От оспы.

В комнате повисло изумлённое молчание. Прививки от оспы — варварская восточная практика, инокуляция, — были известны в Европе, но вызывали жуткий страх и осуждение церкви. Это было равносильно преднамеренному заражению себя смертельной болезнью!

— Вы с ума сошли? — первой вырвалось у Елизаветы.

— Нет, — холодно ответил Брюс. — Это не инокуляция гноем от больного. Это… иная субстанция. Ослабленная, изменённая. Она вызовет лёгкую форму болезни, после которой иммунитет будет пожизненным. Риск умереть — один на тысячу. Риск же умереть от натуральной оспы, подхваченной естественным путём, — один к трём. Математика проста.

Людовик смотрел на ампулу с леденящим душу интересом.

— Вы испытали это на себе?

— На ком-то, кто дорог мне, — уклончиво сказал Брюс. — И на многих других. Метод работает.

Король и королева переглянулись. Мысли об их сыне, маленьком дофине, о будущем Франции, о том, что они сами могут стать жертвой болезни… Взгляд Людовика стал твёрдым.

— Я согласен. И за дофина тоже.

Елизавета, побледнев, кивнула.

— И я.

Брюс кивнул, будто это было очевидно.

— Герцогиня Курляндская и её супруг, Мориц, а также двое их сыновей — я предложил провести процедуру и им. Курляндии тоже нужны здоровые наследники. Герцог и герцогиня согласились. Они получат инокулянт.

Так, в стенах Лефортовского дворца, в глубокой тайне, была проведена первая в истории России и одна из первых в Европе безопасная вакцинация от оспы. Брюс действовал быстро, безболезненно, почти незаметно. У королевской четы поднялась небольшая температура, появилась лёгкая сыпь, которая через неделю бесследно сошла. У Анны и Морица, людей крепких и здоровых, реакция была ещё слабее. Дети перенесли процедуру легче всех.

Людовик взял обещание с колдуна, что тот привезёт инокулянт для дофина.

Империя, сама того не ведая, сделала первый шаг в медицину будущего. И этот шаг был инициирован тем, кто сам никогда не был человеком.

---

Накануне коронации Людовик и Елизавета гуляли по заснеженному парку Лефортовского дворца. Воздух был холодным и чистым. Светило солнце. Чирикали воробьи.

— Ты спасла своего племянника, — тихо сказал Людовик. — И, кажется, подарила миру нового Людовика XIV. Только… с более холодными глазами.

Елизавета крепче взяла его под руку.

— Я спасла династию. А что мы в него вложили… это уже на совести Брюса. И на совести самой России. Она всё перемалывает на свой собственный образец. Моего отца перемолола. Теперь, быть может, перемелет и Петрушу…

— Ты жалеешь, что мы нашли колдуна?

Она долго молчала, глядя на следы их ног на идеальном снегу.

— Нет. Я жалела бы, если бы мы этого не сделали. Теперь он будет жить. А как — это его выбор и его крест. Наш же выбор — ехать домой, к сыну. У нас своя династия, Луи. И, слава Богу, без древней крови драконов.

Они повернули назад, к огням дворца, оставив позади тёмный парк и шпиль Сухаревой башни на горизонте.

Глава 5. «Коронация»

21 февраля 1730 года. Москва. Кремль.

Коронация Петра II стала не просто церемонией, а манифестом. Манифестом о том, что старая Москва принимает нового императора, но также и о том, что император принимает Москву — со всей её древней византийской пышностью. Торжество было пышным, какого Москва не видела с 7 мая 1724 года, когда император Пётр Первый собственноручно возложил корону на голову своей жены, сделав её первой императрицей-супругой в истории России. Весь город, от Кремля до Земляного вала, был украшен алыми суконными драпировками, гирляндами из еловых ветвей и позолоченными двуглавыми орлами. Несмотря на лютый февральский холод, народ толпился на улицах, чтобы увидеть процессию. Над Спасскими воротами висели гигантские вензеля «П II», сотканные из цветов и позолоченных дубовых листьев. Сам император, восседая в открытой позолоченной карете, запряжённой восьмеркой белых как снег коней, выглядел не по годам величественным. На нём был парадный мундир Преображенского полка, расшитый золотом, через плечо — голубая лента ордена Андрея Первозванного. На груди сверкали бриллиантовые звёзды. Но больше всего поражало лицо. Юное, почти детское, но с выражением спокойной, непоколебимой власти. Глаза, тёмные и пронзительные, смотрели на толпу без страха и восторга — с оценкой. Он кивал в ответ на крики «ура!», и этот кивок был точным, дозированным, как у давно правящего монарха. В первых каретах процессии ехали не бояре, а «высокие гости»: король Людовик XV и королева Елизавета в карете из чистого зеркального стекла (неслыханная роскошь!), вызывавшие вздохи изумления; за ними — герцог Курляндский с супругой, герцогиня Мекленбургская с дочерью, послы Англии, Швеции, Дании, Австрии, Речи Посполитой. И только аж потом — члены Верховного тайного совета, в своих новых, но неловко сидящих европейских камзолах и париках, с лицами, на которых застыла смесь триумфа и глубокой тревоги. Их план рухнул. Император жив. И смотрел он на них не как на опекунов, а как на подданных.

В Успенском соборе, в густом мареве ладана, под сводами, расписанными ликами святых, свершился обряд миропомазания. В руках митрополита сверкала усыпанная самоцветами шапка Мономаха — символ власти московских царей. Но одновременно на специально изготовленном аналое лежала и новая, европейского образца императорская корона — лучистая, сверкающая бриллиантами и рубинами, созданная лучшими парижскими ювелирами по заказу Людовика XV в подарок деверю.

Когда митрополит возложил на голову Петра тяжёлую шапку Мономаха, а затем заменил её на сияющую новую корону, в соборе воцарилась гробовая тишина. И тогда юный император сделал движение, которого не ожидал никто. Он не повернулся к народу. Он повернулся к боковой двери ризницы. Оттуда, ведомая двумя статс-дамами, вышла юная императрица, Филиппа Петровна. Бледная, всё ещё не оправившаяся от пережитого кошмара, но сияющая в платье из серебряной парчи, расшитом жемчугом в виде лилий Бурбонов. Пётр протянул ей руку, подвёл к аналою. Он взял со специальной бархатной подушки третью, меньшую по размеру, но не менее изысканную корону — лёгкий венец из алмазных лавровых листьев, изготовленный в том же Париже по заказу главы Орлеанского дома.

— По примеру предков наших и по обычаю христианских монархов, — громко и чётко произнёс Пётр, и его голос, усиленный акустикой собора, звучал как медный колокол, — венчаем супругу нашу, императрицу Филиппу, как соправительницу и мать будущих наследников.

И сам, без участия духовенства, возложил корону на её белокурые волосы. Это был жест невероятной самостоятельности, силы и политической дальновидности. Он связывал себя с Бурбонами не просто брачным контрактом, а публичным, сакральным актом. Людовик XV, наблюдавший за этим, слегка кивнул, и тонкая улыбка тронула его губы. Ход был гениален.

Пётр распрямился, держа в одной руке скипетр, в другой — державу. Его фигура, ещё не такая высокая, как у деда, показалась вдруг огромной, заполнившей собой всё пространство алтаря. Он развернулся к собравшимся — к боярам в европейских кафтанах, к генералам в мундирах, к иностранным послам, к французской королевской чете и Курляндскому герцогскому дому. И провозгласил громким, чистым, удивительно взрослым голосом:

— Божиею милостью, Мы, Пётр Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Лифляндский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Грузинския земли; и прочая, и прочая, и прочая.

Перечисление титулов звучало не как заученная формальность, а как клятва. Как обещание владеть, править и защищать.

Собор взорвался криками «Ура!» и «Многая лета!». Колокола всех сорока сороков московских церквей ударили в набат, и этот медный гул покатился над городом, сметая последние сомнения, страхи, заговоры.

Когда медный гул колоколов покатился над Москвой, каждый из участников поездки в Сухареву башню услышал в нём что-то своё.

· Людовик и Елизавета, стоявшие рядом, обменялись быстрым взглядом. В нём было облегчение. Их миссия выполнена. Трон союзника укреплён. Их сын, будущий суверен Франции, имеет теперь сильного кузена в России. Елизавета сжала руку мужа, и в её глазах, наконец, оттаял тот лёд страха, что сковал её с первого дня болезни племянника.

· Анна Иоанновна, стоявшая чуть поодаль рядом с мужем и двумя своими сыновьями, крепкими конопатыми мальчишками с глазами отца, чувствовала даже не радость, а глубокое удовлетворение. Её план сработал. Брюс был найден. Пётр спасён. Верховники посрамлены. А она… она свободна. Она может вернуться в Париж, а потом в Митаву, к своей настоящей жизни, к строительству великого герцогства. Кондиции теперь были просто пеплом. Она смотрела на венчанного императора, и в её взгляде была не зависть, а спокойная уверенность хищника, который сделал верную ставку и теперь может удалиться с поля, оставив добычу другим.

· Члены Верховного тайного совета стояли, опустив головы. Гул колоколов был для них погребальным звоном по их мечтам о «боярской республике». Они видели перед собой не мальчика-игрушку, а монарха с твёрдым взглядом и волей, за спиной которого маячила, ухмыляясь, тень его великого деда… и ещё более мрачная тень того, кто стоял на ступенях собора.

На ступенях же собора, в стороне от толпы, стоял Брюс. Он смотрел на юного императора, на его корону, на ликующие лица. В его глазах не было ни радости, ни гордости. Была лишь та же вечная, ледяная грусть. Он видел не начало славного царствования. Он видел начало долгого, возможно, бесконечного пути для того, в чьих жилах теперь текла не только кровь Романовых, но и капля его, драконьей, сущности. Он видел тень крыльев, которая отныне будет лежать не только над Сухаревой башней, но и над всем российским троном.

Императорский колдун стоял в тени колоннады, и ветер трепал полы его простого камзола. Он слышал в этом колокольном гуле эхо других времён. Эхо медных труб Рима, хоронивших цезарей. Эхо завываний ветра в горах его холодной родины, где хоронили последних из его рода. Эхо музыки и смеха с давно забытой ассамблеи…

Он спас ещё одну человеческую династию, вплёл ещё одну нить в полотно истории, которую эти люди считали своей, но которая была лишь мимолётным узором на покрывале вечности. Он дал мальчику не просто жизнь. Он дал ему всё время мира. И семя перемен…

А что вырастет из этого семени — новый тиран, новый созидатель, или нечто, что не вместится в понятия добра и зла? Он не знал. Знание здесь было бессильно. Оставалось только наблюдение. Вечное, одинокое наблюдение.

…

Старинный Тронный зал в Теремном дворце был пуст. Шум толпы, гул колоколов, запах ладана — всё это осталось снаружи, за тяжёлыми дверями. Пётр II стоял у того самого высокого окна, из которого, по легенде, выпрыгнул Гришка Отрепьев. На этот раз оно было плотно закрыто. Отражение в тёмном стекле было ему знакомо и чуждо одновременно: юное лицо, увенчанное призраком короны, и глаза… глаза, в которых плавал холодный, чужой огонёк. Он поднёс руку к груди. Сердце билось ровно и сильно — слишком ровно, как идеальный механизм. Он чувствовал в жилах не только кровь, но и странную тяжесть, словно в него влили расплавленный металл. Воспоминание о вкусе, который он почувствовал в бреду, — горький, жгучий, вечный — заставило его содрогнуться.

Он чувствовал не усталость от долгого дня, которая должна была давно накатить на хрупкое мальчишечье тело, а странную, нарастающую ясность. Страх, тоска, человеческая суета — всё это отступило, как вода после отлива, обнажив твёрдое, холодное дно решимости. Он больше не боялся открытых окон. Да он и раньше их не боялся, несмотря на все причитания. Он начал бояться того, что эта тишина внутри — и есть он настоящий. Он боялся того, что в этой тишине проснётся внутри него самого…

Империя лежала перед ним, как развёрнутая карта, но теперь он смотрел на неё не как наследник, даже не как император, а как хранитель. И уже видел не только города и дороги, но слабые точки, узлы напряжения, гнилые нити интриг. Он смотрел на мир глазами стратега, чей век измерялся не годами, а эпохами. Первая мысль в его новой, долгой жизни была проста и ужасна: «Верховники ещё здесь. Это недопустимо». Первая в его долгом, теперь, наверное, слишком долгом правлении…

Внизу, под колоннадой, стоял человек и смотрел на его окно. Он точно знал, что за этим окном стоит Пётр…

Человек поднял руку и помахал ею.

«Последний дракон… — чужая мысль пронеслась в сознании Петра, уже помаленьку терявшем человеческую сущность. — Последний хранитель. И последний палач. Бессмертие — не дар. Это вечное стояние у открытого окна, где ветер истории гуляет по твоей чешуе, унося в небытие всё, что ты когда-либо пытался сберечь».

————

А потом Брюс повернулся и незаметно растворился в толпе, оставив за собой мир людей, их страстей, их надежд и их новых, ещё не написанных трагедий. Его работа здесь была закончена. Начиналась другая история. История императора, который однажды встал возле открытого окна, бросая вызов стихии, и проиграл. А потом выиграл другую битву, куда более страшную, получив в награду вечность в зародыше и кровь дракона в своих жилах. Теперь ему предстояло править, помня, что окна в его жизни всегда будут открыты — и для ледяного ветра судьбы, и для тёплого дыхания власти, и для вихря от огромных, невидимых миру крыльев, простёршихся над ним и над всей его империей.

Колдуну же предстояло наблюдать. Не за мальчиком, а за экспериментом длиною в жизнь. Очень-очень долгую жизнь…

Что станет с империей, когда её возглавит не человек, а существо, для которого «всегда» — не метафора? Ответа не было. Было только обещание этой истории, растянувшееся в будущее, как тень в лучах закатного солнца.

И в небе над Москвой, сквозь разрывы в февральских тучах, на мгновение показалась одинокая, огромная, крылатая тень, уносившаяся на север, в сторону Петербурга, где на болотах росла и ширилась новая столица, уже ждавшая своего повзрослевшего государя.

Крылья мощно взметнулись, набирая высоту над позолоченными главами Кремля, над тёмной лентой Москвы-реки, над силуэтом Сухаревой башни. Внизу оставалась Москва — хаотичный клубок церковных куполов, угольного дыма и человеческих жизней. Впереди лежали холодные пространства, пустынные земли Севера, где можно было снова быть просто собой. Без масок, без договоров, без долгов. Он летел в Петербург. В город ледяной геометрии и северных сияний. В город мрамора, болот и смерти. И в этом полёте, наконец, обрёл ту форму одиночества, которая была ему по-настоящему родной — чистую, безлюдную и вечную.