Не тот приворот

Они были такие разные, что никто из тех, кто был с ними хорошо знаком, не верил, что они вместе навсегда. Гоша — серьёзный, строгий, всегда собранный и пунктуальный до тошноты. Тася — его полная противоположность: красавица-хохотушка, ко всему относящаяся слишком легко и добродушно, она была уверена, что зла на самом деле не существует, что всё это людские страхи и вообще глупость несусветная. Как ей удалось пронести такую веру в человеческое милосердие сквозь свои двадцать три с хвостиком — было совершенно непонятно. Но, как говорится, всё в этом мире бывает. За её непосредственность Гоша и любил Тасю больше всего на свете. По крайней мере, так он ей говорил, а Тася честно и всем сердцем отвечала взаимностью. Одним словом, были они счастливы и мечтали прожить долгую совместную жизнь.

День свадьбы был назначен, и начались суетливые приготовления, перевернувшие всё их бытие. Перед свадьбой они ещё больше стали непохожими: он — спокойный, деловитый, рассудительный; она — взволнованная, растерянная, цепляющаяся за каждую примету, сулящую вечное счастье. Тася ловила себя на том, что всё чаще оборачивается, ощущая спиной чьё-то присутствие. Не движение или дыхание, просто присутствие.

— Боже, я так нервничаю! — хохотала она сама над собой в разговоре с подругой. — Не понимаю, как Гошке удаётся быть таким… непробиваемым!

Подруга Оля хохотала вместе с ней и объясняла:

— Ну, чему ты удивляешься? Он же не сахарная девица. Чего ему нервничать?

Оля всегда была рядом, всегда под рукой. Помогала буквально во всём: знала, где лучше выбирать туфли, у кого шить платье — чтобы такое, какого ни у кого никогда не было, советовала мастеров-стилистов. Говорила всегда по делу, легко и мягко… Только смотрела внимательно, иногда даже как-то хищно. Но Тася, в силу своей простоты, совершенно этого не замечала.

— Ты не переживай, — говорила Оля. — Всё будет так, как должно быть, когда чего-то сильно хочешь.

Тася слушала её, кивала, соглашаясь и не замечая двусмысленности её слов.

Шли дни. Заветная дата приближалась. И чем ближе, тем чаще стал Тасе сниться один и тот же сон: свадебный зал, накрытый стол, три прибора. Гоша сидит напротив неё. Он чем-то недоволен. Может быть, тем, что третий стул пустует? Но Тася знает: он не пустой. Он просто занят.

За неделю до свадьбы Тася приболела. Не сильно, не серьёзно — просто слабость, и сердце трепыхается, как птичка в силках. Оля поила её свежими соками и успокаивала:

— Нервничаешь много, переживаешь, вот и нездоровиться тебе. А ты не нервничай — и всё будет хорошо.

— Вот отгуляем свадьбу, — отвечала Тася, посмеиваясь, — тогда и успокоюсь. Всего-то два денька осталось!

А в день свадьбы Гоша не приехал в ЗАГС. Телефон его монотонно отвечал, что абонент в данное время недоступен, никто не знал, куда пропал жених и что с ним. Гости перешёптывались, поглядывали с сочувствием на Тасю и, поняв, что ждать нечего, один за другим расходились. Шли минуты, часы, прошло ещё два дня. А на третий Тася узнала от сотрудницы Гоши, что он женился. На Оле. Тихо, без гостей и празднования. Будто боялся опоздать и упустить своё счастье.

Ещё через неделю Тасю похоронили. На похоронах Гоша стоял со скучающим видом, словно никогда и не знал эту девушку в подвенечном платье, похожую на спящую принцессу. Оля стояла рядом, крепко держа мужа под руку, и удивляясь, сколько ей пришлось влить в соки яда, чтобы расправиться с подругой.

***

Молодожёны поселились в загородном домике Гоши — уютном, небольшом, спрятанном от людских глаз за высоким забором. Оля не сразу поняла, какую ошибку она совершила. Гоша оказался совсем не таким, каким его описывала влюблённая Тася. Он часто раздражался, был чересчур требовательным ко всему, что касалось порядка, не терпел ни пылинки, ни соринки, ругал Олю за неумение вкусно готовить. А ещё часто куда-то пропадал ночами.

Как-то раз, проснувшись среди ночи, Оля, не увидев мужа в постели, пошла его искать. Спустившись со второго этажа на первый, она вдалеке услышала голос Гоши. Он ругался. Он был зол. Говорил, что «они плохо себя ведут» и требовал «прекратить этот галдёж». А потом появился вдруг за спиной Оли, заставив её подпрыгнуть от страха и, с подозрением глядя ей в глаза, спросил, что она делает тут среди ночи.

— С кем ты говорил? — спросила Оля, холодея от страха.

— Так, с моими зверушками, — ответил он, усмехаясь.

— Разве у нас есть в доме животные? — удивилась Оля.

— У меня — есть. Я их скоро тебе покажу, только прежде научу их правильно себя вести, — пообещал Гоша. — А теперь иди спать.

Оля лежала и сгорала от любопытства: каких животных держит её муж? Кошки? Не может быть — они слишком свободолюбивы. Собаки? Но тогда было бы слышно, как они лают. Может, какие-то хищники? Сейчас это модно. Кто же? И самое главное — где он их держит? Во дворе Оля не видела ничего, что походило бы на вольер или загон. Оля не знала, что под домом был подвал. Просторный, обустроенный, с тяжёлой дверью и массивным замком, ключ от которого Гоша всегда носил с собой.

Через месяц совместной жизни Оля уже жалела, что так завидовала Тасе. Уж лучше бы пусть та была сейчас на её, на Олином, месте и зализывала раны. Никогда Оля не думала, что Гошу может так выбесить плохо выглаженная рубашка. Никогда Оля не думала, что он способен поднять на неё руку. Обманула бабка-колдунья, когда обещала, что после приворота Гоша будет носить Олю на руках и выполнять все её пожелания. А она, дурёха, поверила.

Ночью Оля проснулась от странного звука — не громкого, но настойчивого. Будто кто-то водил гвоздём по железу. Гоша? Нет, похоже, он так и не вернулся домой, после того, как избил её и уехал.

Оля пошла на звук, который раздавался из-за массивного шкафа в прихожей. Она открыла дверцу и прислушалась. Звук шел оттуда, из-за стенки шкафа. Оля раздвинула висящие там вещи и увидела приоткрытую дверцу.

Ступеньки вели вниз, туда, где слабо горел свет. Спустившись вниз, Оля задрожала. Это было подобие жилой комнаты. На полу вдоль стен лежали три матраса, на которых шевелились какие-то большие лохматые животные. «Слишком большие для собак, — подумала Оля. — И шерсть странная».

— По-моги! — одно животное рванулось к Оле, натянув короткую цепь и подняв морду.

«Оно… говорит! — была первая мысль. Оля уже приготовилась бежать, но приглядевшись, увидела, что это вовсе не животное. — Женщина! Это же женщина!» — поняла Оля.

И это было правдой. Страшной и настоящей. Женщина стояла на четвереньках, затянутая в подобие шкуры, сшитой, похоже, из дорогущей шубы. Открытым оставалось только грязное, всё в разводах лицо и кисти рук. Женщина плакала и повторяла, как заведённая:

— Помоги… Помоги… Помоги…

Две другие не шевелились. Оля отступила назад и закричала.

***

Оля медленно приходила в себя. Голова раскалывалась от боли и кружилась. Едва она открыла глаза, как слёзы брызнули из них.

— Ну, всё, всё, не реви, — услышала она тихий, почти нежный голос. От добродушного и шутливого тона, такого, каким Гоша когда-то разговаривал с Тасей, стало ещё страшнее, и Оля завыла от отчаяния.

— Да не реви ты! — засмеялся Гоша. — Смотри, какую я тебе шубку купил! Нравится? Всем женщинам нравятся шубки. Только, смотри, не испачкай, когда будешь есть.

Сквозь слёзы Оля увидела, как Гоша ставит перед матрасами миски, наполненные какой-то жидкой кашей. Проследив за её взглядом, он вздохнул и развёл руками:

— Ничего другого нет, потерпите чуток. Ты, между прочим, тоже готовишь — прямо фу! Да вот, хоть их спроси. Вот Тася…— он прикрыл глаза, и лицо его на миг стало добрым, — вот Тася бы вас накормила… Стряпуха была – м-м-м…

Гоша прошёлся туда-сюда, подёргал цепь, проверил ошейник на Оле и потрепал её по голове:

— Ну, обживайся тут.

Насвистывая весёлую мелодию, он отряхнул руки и стал подниматься по ступенькам. Оля заголосила.

— Фу! Цыц! — бросил он с усмешкой через плечо и закрыл за собой дверь.

Оля долго ещё кричала, до тех пор, пока не сорвала голос. Потом лежала, уткнувшись лицом в отсыревший, пахнущий плесенью матрас, и слушала, как наверху, в доме, играет музыка. Лампочка под потолком моргала, свет был тусклым и почти не рассеивал тьмы. Потянулись долгие унылые дни. Постепенно Оля не то, чтобы начала привыкать, но смирилась со своей участью. Научилась вести себя так, чтобы не получать наказания, научилась аккуратно есть из миски без ложки, лакать воду. Научилась молчать. Другие женщины тоже почти не говорили. Иногда только тихо поскуливали во сне или дёргались, словно им снилось что-то страшное. Оля сначала пыталась считать дни, выцарапывая ногтями палочки в бетонной стене, но потом сбилась. К тому же, обломанные ногти отрастали неровно, причиняя боль.

Время в подвале текло иначе — вязко, тоскливо, без начала и конца. Здесь никогда не было понятно, какое сейчас время суток — Гоша кормил их два раза в сутки, поэтому утро вполне могло быть вечером и наоборот.

Однажды Оле показалось, что в углу кто-то стоит. Она вздрогнула, приподняла голову и прищурилась. В полумраке вырисовывался женский силуэт, стройный и неподвижный.

— Тася! Ты… ты тоже здесь? — хрипло прошептала Оля, не узнавая собственный голос, не доверяя своему разуму.

Фигура шагнула ближе. Это действительно была Тася. Такая, какой Оля видела её в последний раз — в подвенечном платье. Только фата была грязная, серая, и платье больше походило на истрепавшийся тюль. Тася смотрела спокойно, без злости и обиды.

— Я схожу с ума… — прошептала Оля и тихо засмеялась, — да? Тебя ведь нет! Я убила тебя, помнишь? Отравила…

Тася не ответила. Постояла и растаяла лёгкой дымкой, лишь только скрипнула дверь в подвал. Но с того дня она стала приходить постоянно. Она приходила снова и снова, и молча стояла там, в углу, и смотрела так, будто ждала, когда Оля что-то поймёт сама. Со временем Оля перестала бояться этих встреч. Напротив — ей даже становилось легче, когда Тася была рядом. Тогда подвал казался чуть менее тесным, а цепь — чуть менее тяжёлой.

— Ты ведь тоже не думала, что так выйдет? Ты, правда, не знала, какой твой Гошенька на самом деле? — спрашивала её Оля.
Но Тася молчала.

***

В тот вечер Гоша возвращался домой позже обычного. Он был слегка пьян и о-очень доволен — наконец-таки она, его новая избранница, согласилась стать его женой. Гоша насвистывал свою любимую мелодию, одной рукой держа руль, а другой бутылку.

Дорога была пустая. Она тянулась чёрной извилистой лентой, фары выхватывали из темноты куски мокрого после дождя асфальта. На повороте он вдруг увидел женщину. Она стояла на обочине чуть пошатываясь, в длинном грязно-сером платье, с длинной фатой, сползшей на бок.

— Чёрт… — выдохнул Гоша и ударил по тормозам.

Женщина повернулась и поймала его взгляд. Гоша вскрикнул — это была Тася. Она смотрела на него так же доверчиво, спокойно, как когда-то давно, когда они только познакомились. Гоша резко вывернул руль. Машину повело. Раздался глухой удар, и мир окунулся в темноту.

Гошу нашли на рассвете. Проезжающий мимо дальнобойщик заметил в обрыве перевёрнутую колёсами вверх машину и вызвал полицию. Как выяснилось, Гоша погиб сразу. В машине, среди разбросанных вещей, полицейские обнаружили телефон. В галерее были фотография, сделанные и давно, и совсем недавно. Фотографии, от которых полицейские пришли в ужас: подвал, низкий потолок, матрасы, цепи, вживлённые в стены, непонятные мохнатые существа… Существа, оказавшиеся измученными женщинами, заточёнными в странные комбинезоны из меха, и, похоже, исполняющими роль домашних животных.
Дом оцепили в тот же день. Когда полиция ворвалась внутрь, всё выглядело обычно: чистый, аккуратный, почти уютный дом, дорогая мебель, пушистые ковры на паркетном полу. Вход в подвал искали долго, но всё же нашли. Только вот внутри было пусто. Были матрасы, были цепи, были грязные миски с остатками пищи. А пленниц не было.

На бетонном полу, в том углу, куда меньше всего попадал свет тусклой мигающей лампы, лежала измазанная в земле подвенечная фата.