Не война

Это было необъяснимое чувство: он вёз на багажнике своего велосипеда не просто вредную Ольку с соседской дачи, знакомую уже аж сколько лет, а… девочку. И от её соседства на душе было почему-то приятно. И то что она сама напросилась покататься, и то что она сидит позади, придерживаясь за его плечо — всё это разливало странное тепло в груди, а не обычное раздражение.

Они объехали по краю городское кладбище, пересекли по грунтовке жёлто-зеленое поле подсолнухов, миновали лесополосу, ещё одно поле — пшеничное, за следующей лесополосой повернули направо, покатили вдоль сплошной стены из кустов и деревьев.

Тут-то Олька и проявила характер — внезапно приказала:

- Домой едем!

Пришлось резко сворачивать на почти незаметную тропинку, ныряя под ветки лесополосы, петлять, пробираясь среди колючих кустов — чтоб выехать уже с другой стороны, там, где виднелись далёкие многоэтажки города.

Мальчик прикинул на ходу, что если по вот этой малоезжей колее, едва-едва обозначенной в бурьяне, объехать вон тот холм, что торчит впереди, то до их садовых участков будет не так и далеко.

Поднажал на педали, стараясь не потерять хилую тропку, выехал на крутой склон холма, и вдруг всей кожей ощутил мерзкий звук, и спина мигом похолодела.

Равнодушный жужжащий вой — пролетевший над головой.

И ещё один — промчавшийся спереди. И ещё — позади. И снова.

Скосив взгляд налево, на верхушку холма, мальчик углядел деревянные щиты-мишени. А справа, за плечом, вдалеке хлопали выстрелы. Частые, еле различимые выстрелы. Рождающие завывание пуль вокруг.

«Стрельбы! Учебные!» - мальчик понял мгновенно: они с Олькой выехали прямо под мишени для стрельб.

Леденящая пустота взорвалась в районе живота. Олька что-то кричала — или просто визжала, вцепившись ему в спину — мальчику было не до того. Он, как гонщик, согнулся к рулю, давя на педали что есть сил — лишь бы скорее выскочить из-под обстрела.

А жужжащие завывания всё стояли в ушах — даже когда они обогнули, наконец, проклятый холм, домчавшись к очередной лесополосе. Даже когда проломились сквозь неё, оставив стрельбы позади. Совсем уже неслышные выстрелы продолжал гнать их вперёд и вперёд — пока колёса не запрыгали по твёрдой грунтовке.

Мальчик притормозил, жадно хватая воздух сухим ртом.

Олька, всё визжа и всхлипывая, соскочила с багажника. Почему-то набросилась с кулаками, принялась дубасить мальчика по многострадальной спине, выкрикивая:

- Дурак, сволочь! Никогда больше с тобой не поеду!

А после, плача, рванула со всех ног вперёд, к городским высоткам.

Мальчик выпустил велосипед, боком свалился-осел на дорогу, на самый край её, уставился остекленелым взглядом на серый, пыльный бурьян.

А потом глаза заволокло ярко-красной мутью и тело принялось биться в рвотных спазмах.

Только через время наступила всё-таки тишина.

Не совсем полная — в высоком небе что-то своё чирикали неразличимые птахи, горячие щёки гладил мягкий ветерок, но кровавая пелена разошлась. И мальчик чётко, ясно увидел перед собой результаты своих рвотных конвульсий.

Особенно его поразила длинная желтая капля, свисающая с серебристого полынного стебля — её кисло-горький привкус до сих пор ощущался во рту.

Мальчику стало так противно и стыдно за себя, за свою беспомощную слабость, что он скривился, торопливо встал с колен, отряхнул штаны всё ещё подрагивающими руками, поднял велосипед, неловко взгромоздился на него и покатил, понемногу успокаиваясь, оставляя свой позор позади.

Ольку он догнал только на следующем повороте дороги.

Спрыгнул, пошёл рядом, ведя велосипед за руль.

Та шла молча, не оглядываясь.

А потом захныкала жалобно:

- Знаешь, как страшно было! Тебе-то что... А вот мне...

Это были глупые и бессмысленные слова, но мальчик не обиделся. Он просто не знал что ответить — и вдруг выдал то, чем когда-то утешала его совсем старенькая прабабушка Люба, если он, малОй, плакал:

- Ну, не война же...

Те странные прабабушкины слова всегда заставляли его забыть и о слезах, и о разбитой в кровь коленке, и о ссадине на локте, потому что — ну ведь смешно же: как можно сравнивать настоящую боль в коленке с войнушкой: когда Санёк и Димон с Пашкой, и «та-та-та-тах!», и «бабах!», и «Ты убит!» - «Нет, только ранен, а тебя я из последних сил, в упор: бах, бах! Это ты теперь убит!»

- Не война ж, - повторил мальчик, скосившись на Ольку. - Просто учебные стрельбы. Небось, военное училище выехало пострелять. А оцепление не поставили. Или поставили редкое, мы его даже не заметили.

- И всё равно было страшно, - возразила девочка.

Они так и шли рядышком по знойной, растрескавшейся дороге, и говорили каждый о своём. Вернее, говорила, в основном, она — причитая и жалуясь, а у мальчика не хватало слов. Он лишь вновь и вновь повторял утешительную прабабушкину мантру:

- Ну, не война же...