Не время для блинов

Я знал, что не стоило нападать на них. Но что теперь? Ву Шунь лежит с оторванной рукой, паруса — словно решето, а в борту зияет пробоина. Да, она выше ватерлинии, но вода то и дело захлёстывает внутрь, пока вокруг бушует океан. В очередной раз на меня нацеливают фальконеты — я едва успеваю нырнуть за бочки с солёными огурцами, прежде чем мимо проносится град картечи. Рядом раздаются крики товарищей, которым повезло куда меньше.

— Бохай, капитан, мать вашу, вы где? — доносится отчаянный крик Дзинь Хана, совсем ещё молодого новичка, которого я недавно повысил из юнг до полноценного матроса.

— Здесь, ублюдок, здесь! — пытаюсь перекричать очередной залп.

Ответа нет. Лишь ветер доносит соль предсмертного крика — он оседает горечью на моих щеках.

Неужели это конец? Не верится, что годы службы на благо Неборождённого завершатся именно так. Сколько кораблей мы потопили и ограбили во имя его императорского величества — не счесть. А что получили за доставку хвача альбаронцам во времена их войны со степняками‑хурулдаями? Западные дикари со всеми их катафрактами вряд ли додумались бы до того, что воплотили гении дунь‑джоуской мысли. Орки всегда были впереди планеты всей — в том числе и в предательстве тех, кто им верен.

Мысль пронзает разум, словно грубая трепанация. Сплюнув на палубу сгусток крови, я смотрю на свою левую руку: ниже локтя она переходит в протез. До чего нелепо сейчас смотрится кулинарная лопатка! Но время не для блинчиков. Щёлк — насадка сменяется, и на месте ироничного символа мирной жизни появляется клинок старой катаны. Всё ещё голодный, покрытый шрамами и сколами по линии заточки — но способный оборвать несколько нитей души.

Отлично. Набрав побольше воздуха, я обнажаю правой рукой вакидзаси и встаю в полный рост.

Едва не падаю — лишь успеваю быстро перебирать ногами. Гэта цокают по доскам удивительно громко, словно крики новорождённого. И в тот же миг начинается абордаж. Конечно, кто бы сомневался, что нас просто так топить не станут. Постараются забрать хоть что‑то ценное — или взять пленных в рабство. Последнее — не для меня: за голову Цзинь Бохая дают слишком много.

Шаг, ещё один — и я перехожу на бег. Молодой брюнет, немногим старше Хана, едва успевает перебраться на борт. Он лишь широко раскрывает глаза, когда вакидзаси рассекает его горло. В следующую секунду плечо едва не выбивает: кто‑то стреляет, но медный шарик мушкета не достигает цели, высекая искры из протеза. Я напрягаюсь и толкаю телом оседающий труп, прикрываясь от очередной канонады. Кровь хлюпает под ногами, но хотя бы не моя.

Бросаю взгляд к мачте: там уже вовсю кипит схватка. Орков так просто не возьмёшь — мы в Дунь‑Джоу умеем сражаться. Ибо не убоится гибели тот, кто ведает путь. Мой путь толкает меня дальше. Возле уха проскальзывает гладиус, заточенный до бритвенной остроты. С пронзительным воплем вгоняю протез в живот тироского подонка — вопль тут же сменяется жгучей агонией. Больше нет протеза: выстрел из фальконета вырывает его с мясом звёздами, что никогда не исполнят желаний.

Ещё один раскат — и ноги подкашиваются. Падаю вбок, каким‑то чудом переворачиваясь на спину. Над головой — облака, как дымовая завеса, веснушки созвездий и луна. Не полная — маленькая и хрупкая, запачканная нашей общей кровью, она всё равно улыбается каждому полумесяцем, пряча самое грязное и мерзкое. Словно хочет, чтобы на пороге перехода куда‑то дальше нам было хорошо.

Хорошо, что мне всю жизнь врали. Перед глазами ничего не проносится — только пустота. Сердце закололо, но никто не вгонял в него мизерикорд. И почему‑то на ум приходят слова из древнеимперского, альбаронского: amor fati. Так забавно, что путь воина у наших самураев похож на это — любовь к судьбе. Забавно, но не смешно. Лишь тот, кто способен принять неизбежное, перемолоть собственное мясо в мясорубке бытия — со всеми радостями и горестями, — имеет право зваться самураем. Или пиратом.

Я сошёл с пути слишком давно. Не моя жизнь.

И всё же, будь у меня возможность начать всё с нуля, повторив до последнего вздоха без единого изменения, я бы повторил. А пока лишь закрываю глаза, проваливаясь в лебяжью перину хладных объятий горячей нимфетки по имени Смерть.

— Ну, здравствуй, милая, пора?

Не пора.

Открываю глаза и не понимаю, кто я, что я и где я. Всё тело ноет. На плечах — любимый, наверное, красный дублет. Рыбаки несут меня по каменистой тропе вверх от берега. Слышу обрывки их разговора:

— Видали, какой? Точно пират… Но жив, представляешь? Волны его сутки носили, а он — вот он.

— Молчи, дурак. Может, за него награда…

Хочу усмехнуться, но даже это даётся с трудом. Боль пульсирует в каждом сантиметре тела, протез отсутствует, плечо горит огнём. Но я жив. И пока я жив — игра не окончена.

— Отнесите меня к капитану «Золотого Ската», — хриплю едва слышно. — Я его… вроде бы знаю.

Рыбаки переглядываются. Один пожимает плечами:

— Ладно, капитан. Только не помри по дороге.

Закрываю глаза, чувствуя, как солёный ветер касается лица. Приправленный обрывками фраз, но их уже не могу толком различить, опять погружаясь в беспамятно. С улыбкой. Не каждый день доносится старая байка про осьминога с титьками и русалку наоборот. А они ведь даже не подозревали, что столь дивные животные на самом деле существуют. В отличии от меня, не помнившего, но чувствующего, что для родины мёртв.

Капитан Цзинь Бохай — Бескрайнее Синее Море.