Не все пророчества сбываются

Изборожденные трещинами, стены крипты напоминали вспаханное поле. Только не росли на этом поле ни рожь, ни пшеница. Прижился лишь темно-пурпурный кольник[1] да повылазили ядовитые грибы. Под разрушенным алтарем, под арочными сводами, опирающимися на прямоугольные колонны, Генри обнаружил гробницу с двумя саркофагами из шлифованного камня. Оба оказались закрыты двухскатными крышками, сдвинуть которые не удалось бы и вчетвером. Оставив бесполезные попытки заглянуть внутрь саркофагов, юноша двинулся по залитому молочно-белым свечением тоннелю дальше. Он дрожал от холода, но его гнала вперед загадочная сила, которой было невозможно противиться. Узкий проход, будто река в озеро, влился в просторную пещеру. Потолок здесь тонул в темноте, а из отверстия в полу бил свет. На нижнем ярусе порхало огромное существо с телом как у летучей мыши и волчьей головой, венчанной парой вьющихся по спирали рогов. Взмахи крыльев участились, тварь заметила человека. Сердце у Генри захолонуло от ужаса. Оцепенев, он наблюдал, как из дыры появляется безобразная рогатая голова, протискиваются перепончатые крылья с когтями на предплечьях, вздымается покрытая черной шерстью грудь... Воздух внезапно сгустился, а ноги словно вросли в пол.

Утренний кошмар развеял ласковый женский голос:

— Сынок, пора вставать.

За окном брезжил рассвет, сиреневые сумерки были прозрачны и чисты. Жуткий сон снился Генри вторую ночь подряд, но откуда берутся такие видения, юноша объяснить не мог. Никогда не спускался он в ту крипту да и демонов не встречал. Само их существование вызывало у него сильные сомнения. Сложно верить в то, на что даже одним глазком не взглянешь!

— С днем рождения, — с порога поздравила сына светловолосая Сигурни Мортинсон. — Вставай скорее завтракать.

Юноша издал протяжный вздох недовольства, но поднялся быстро. Натянул штаны с подвязками у лодыжек, короткую шерстяную тунику, прикрыл постель шкурой четырехпалого ревуна и вышел во двор умыться.

Генри был третьим ребенком в семье лесоруба и пряхи. Третьим — и единственным выжившим. Создатель наградил новорожденного будто посыпанной снегом головой и светлой кожей, которую не брал никакой загар. Хоть день валяйся под солнцем, хоть два. Вопреки опасениям родителей мальчик рос сильным и здоровым, обгоняя сверстников в быстроте и ловкости. Знания он впитывал лучше, чем всасывает воду мох, любое дело в его руках спорилось. Но выбрал Генри ремесло отца, погибшего от рук кочевников: пятнадцати лет отроду снял со стены топор дровосека и записался в артель лесорубов.

По старинной традиции скандов все юноши, достигшие семнадцати лет, проходили Испытание Зрелости. Выдержавшим его, разрешалось создать семью. Ритуал давно утратил изначальный смысл, когда молодые мужчины демонстрировали мастерство охотника и отвагу, необходимые для выживания племени. Темные века канули в лету, а вот традиция сохранилась, хоть и правила стали мягче. Потерпевшие неудачу право жениться получали годом позже. Закон нарушали единицы, и случалось такое редко. Молодые люди с нетерпением ждали заветного дня, считая его условной границей, отделяющей их от взрослой жизни.

Позавтракав, Генри наспех вытер рукавом губы и взволнованно произнес:

— Мам, я пошел.

— Будь осторожен, — напутствовала сына Сигурни Мортинсон. — Побереги себя.

Генри не понравилось, что с ним разговаривают как с ребенком.

— Прекрати! — вскинулся он, — я уже не маленький.

— Для меня ты всегда останешься маленьким.

Во взгляде матери сквозил упрек. Генри почувствовал себя виноватым, взял материнскую ладонь в свои руки и решительно заявил:

— Все будет хорошо. Всего-то забот: подстрелить рогатую жабу!

Он намеренно принизил риск; последний несчастный случай произошел лишь месяц назад: сыну жестянщика кривому Питу прыгун сильно покалечил ногу. Прыгуны были хитрыми теплокровными хищниками, охотящимися на нутрий, ондатр, енотов и прочую живность, обитающую вблизи болот и водоемов. Нападали из засады, терпеливо карауля добычу в густом камыше, плотном кустарнике или зарывшись по ноздри в болотную жижу.

Стойко выдержав родительский поцелуй, Генри прицепил к поясу колчан со стрелами, снял с крюка лук и вышел на крыльцо. Утро встречало молодого охотника запахом влажной земли. В хлеву замычала корова, требуя ее подоить. Словно дожидаясь сигнала, с плетня сорвался пестрый кочет, загнал испуганную цыпку в угол и стал топтать. Генри энергичным шагом пересек двор, прикрыл за собой калитку и резко остановился. Ветви бузины зашевелились, затрещали, и на дорогу выскочила стройная темноволосая девушка в узорчатой тунике. Под свободными одеяниями угадывались осиная талия и высокая грудь. В темных глазах, обрамленных длинными, загнутыми вверх ресницами, читался вызов, совершенно не вяжущийся с пухлыми детскими губами.

— Что ты тут делаешь? — удивился Генри. Встретить свою невесту здесь и сейчас он никак не ожидал.

— Тебя провожаю, — улыбнулась Окой. — Я соскучилась.

Генри притянул девушку к себе и зарылся носом в ее волосы, наслаждаясь их запахом.

Первый раз он увидел Окой, когда к ним приехала труппа бродячих артистов. Будущая избранница выступала с номером на канате. Внезапно, натянутая меж двух столбов веревка лопнула, и воздушная танцовщица полетела вниз. Влажная земля смягчила падение. Девушку немедленно отнесли к бабке Сильви — лучшей на всю округу целительнице.

— Пострадавшей нужен покой. В ближайший месяц никаких путешествий, — строго произнесла старая женщина, накладывая на сломанную ногу лубок.

Пообещав вернуться, артисты уехали на рассвете, а Окой осталась жить в доме бабки Сильви. Перелом сросся, труппа где-то задерживалась, и циркачка, не желая становиться обузой, принялась помогать приютившей ее женщине. На исходе второго месяца Окой поймала себя на мысли, что ей нравится новая жизнь, в которой не нужно ночевать под открытым небом, путешествовать в продуваемой всеми ветрами повозке и развлекать публику, порой напоминающую сборище бандитов.

— А ты соскучился? — Окой посмотрела Генри в глаза.

С момента последней встречи прошла лишь ночь. По правде говоря, заскучать он не успел, но чтобы не разочаровывать невесту, Генри наклонился к самому ее уху и прошептал:

— Конечно.

Окой прижалась к нему сильнее.

— Там, откуда я, все девушки в моем возрасте уже замужем. Даже некрасивые, — добавила она. — А мне как-то не по себе сейчас.

Генри и сам испытывал что-то подобное. Порой внутри него начинал бунтовать отчаянный мальчишка, не желающий терять свободу. Мортинсон погладил Окой по волосам и спросил:

— Когда ты мне расскажешь, где находится это туманное «там»? Я хочу знать про тебя все.

— Это очень далеко. За Песчаным морем, в краю, где рождается день, где растет дикоцвет. Мы обязательно туда съездим.

— Что такое дикоцвет? — машинально спросил юноша, ощущая совершенно неуместное сейчас возбуждение. В голове возник туман, и с каждым ударом сердца он становился все плотнее.

— Плодоносящее дерево. Очень похоже на вашу вишню, только ягоды невкусные. А вот вино из них замечательное! — сообщила Окой.

— Хоть какая-то польза, — снисходительно заметил Генри.

Девушка возмущенно фыркнула и игриво отстранилась.

— Фу, толстокожий! Дикоцвет цветет всего неделю. Его нежные цветки напоминают человеку о быстротечности жизни, а их красота — о том, что в ней много прекрасного.

— Вот как! — удивился Генри. — Никогда бы не подумал, что цветочки на такое способны. — Туман стал понемногу рассеиваться.

— А еще они появляются раньше листьев, символизируя стойкость.

— Неужели?

Окой утвердительно кивнула.

— Пятилистный цветок дикоцвета обозначает удачу, долголетие, благоденствие, мир и радость. Для моего народа это дерево — символ женской красоты.

— Что-то вы там все в кучу свалили, — осуждающе произнес Генри. — Символ того, символ сего. Дерево как дерево. Ни хуже ни лучше осины. Даже хуже, — внезапно передумал Генри, — под осиной хоть подосиновики растут, а под вашим дикоцветом что, поганки?

— Не говори так, — обиделась Окой.

— Глупо искать смысл там, где его нет. Так можно что угодно с чем угодно связать. У бабочки четыре крыла, они обозначают четыре стороны света; у паука восемь лап, это значит… — Генри задумался, стараясь подобрать необычное сравнение, но Окой ему не позволила. Она прижала к его губам палец и требовательно произнесла:

— Помолчи.

Ее руки пахли, как пахнет свежескошенная трава — десятками разнообразных запахов. От горького аромата полыни до приторно-сладкого, как мед, благоухания клевера. Генри чмокнул Окой в палец и тут же сделал вид, будто собирается его укусить. Девушка взвизгнула и игриво спрятала руки за спину.

— Дурак, — притворно надулась она, и они оба непринужденно рассмеялись.

— Мне пора, — виновато произнес Генри. — Встретимся после Испытания. Я к тебе зайду.

— Ступай, — сказала девушка едва слышно, словно боялась нарушить спокойствие просыпающейся природы. Замерев на несколько мгновений, она отступила на шаг.

— Я, правда, опаздываю, — Мортинсон сдвинул брови домиком.

— Удачи, — пожелала ему Окой. — У тебя все получится.

Генри махнул на прощание рукой и зашагал к месту, где должна была состояться церемония. Выйдя на дорогу, последний раз оглянулся. Просторная юбка Окой, колеблемая ветром, на фоне потемневших бревен выделялась ярким пятном. Внезапно внутри стало холодно и пусто. Не в состоянии объяснить причину накатившей тоски, Мортинсон отвернулся и ускорил шаг. Не правильнее ли будет сейчас вернуться? Но для кого, как не для них с Окой, он идет охотиться на прыгунов! Эта простая, как выпитое яйцо, мысль принесла некоторое облегчение. Молодой охотник поправил лук и перешел на бег.

***

Генри стрелой вылетел на поляну и будто охотничий пес, учуявший дичь, замер перед старейшинами. Пятеро самых уважаемых людей села прервали беседу и наградили юношу осуждающими взглядами. Он единственный сегодня опоздал; двое его сверстников ели старейшин глазами, будто ничего увлекательнее перешептывающихся стариков в жизни своей не видели.

— Простите, — произнес Генри виновато.

Человек с длинной седой бородой строго спросил:

— Твой дом теперь в Аргарде?

— Нет, — ответил Генри, уткнувшись взглядом в землю.

— Ты заболел?

— Нет.

— Неужели кого-то спасал?

Мортинсон отрицательно мотнул головой.

— Тогда почему заставляешь себя ждать?

— Меня задержала Окой, — выпалил юноша, и тут же жгучий стыд залил его щеки огнем. Как-то не по-мужски это — перекладывать вину. Надо было головой думать, а не языком болтать.

Седобородого человека, устроившего Генри разнос, звали Этельред Мудрый. Свое прозвище он получил за удивительный талант улаживать любые споры так, что даже у проигравшей стороны не возникало сомнений в справедливости принятого решения.

— Займи свое место, — не скрывая недовольства, велел Этельред.

Генри встал слева от Орика — полного светловолосого юноши, подстриженного под горшок. Оба хорошо друг друга знали, немало времени провели вместе и даже оделись сегодня одинаково. Третьего участника Испытания звали Гунаром. Жил он в соседнем селе, где обучался столярному ремеслу. В этот важный день подмастерье облачился в красную шелковую рубаху с вышитой на груди волчьей мордой и черные кожаные штаны.

Над верхушками деревьев показалось солнце, сырая от росы трава заиграла множеством красок: от бордовых оттенков граната, до лазурных отблесков морских волн. Воздух стал терпким и плотным, словно эль, сваренный опытным пивоваром. Этельред Мудрый зажег факел и, когда пламя налилось силой, громогласно объявил:

— Сегодня вы должны доказать свое право создать семью. Для этого вам придется пройти по Болоту Гоблина, убить хотя бы одного прыгуна и снять с него шкуру. Время тянуть жребий.

Старейшина принял из рук помощников мешочек с деревянными, помеченными чурбачками и протянул его юношам. Идти первым выпало Орику, Гунару достался второй номер, Генри — третий.

— Каждому из вас разрешается взять с собой нож, десять стрел и лук, — продолжил Этельред. — И да поможет вам Флэа!

Старейшина сложил перед лицом ладони и опустил голову. Закончив напутственную речь, поманил Орика. Тот послушно подбежал к старику и точно так же, как чуть ранее это сделал Генри, опустился перед ним на колено. Этельред положил Орику руку на голову и произнес:

— Только человек с добрым сердцем и чистой душой имеет право пройти Испытание Зрелости. Считаешь ли ты себя достойным оного?

— Да, мудрейший. Я искренен в своем намерении, — подтвердил Орик.

Задаваемые на церемонии вопросы и ответы на них давно стали традицией. Юноши прекрасно знали, какие слова произнесет убеленный сединами старец и что должны отвечать они. Однако на этом условности заканчивались. За спиной у каждого участника испытания висел самый настоящий лук, а зубастые жабы размером с собаку могли причинить немало хлопот даже опытному охотнику.

— Тогда ступай и да пребудет с тобой Флэа, — благословил юношу старейшина.

Орик кивнул и побежал в сторону покачивающихся от ветра камышей. Гунар поглядел на огонь, облизал губы и сглотнул, будто при виде прогоревших углей испытал приступ голода. Генри снова вспомнил Окой. В груди сразу образовалось приятное теплое чувство, словно в холодный зимний день кто-то набросил ему на плечи меховую накидку. Окой сильно отличалась от местных девиц с волосами цвета спелой пшеницы. Ее пряди были темны, как шкура черного гоблина. Особенный овал лица, широкие скулы, изящный точеный носик и бездонные темно-карие глаза. Генри тонул в них, как неосторожный охотник в коварном омуте. Окой первая пригласила Генри на свидание. Как-то раз, совершенно не стесняясь своей наготы, искупалась вместе с ним в лесном озере. На этом сюрпризы не закончились. Циркачка лазала по деревьям лучше любого мальчишки. Как дикая кошка, взбиралась она по стволу, даже если нижние ветви росли высоко над землей. Однажды Генри спросил ее, почему она выбрала его. Окой немедленно посерьезнела и сказала, что видит в нем скрытую силу.

— Придет время, и ты станешь великим вождем. Или совершишь поступок, память о котором наши потомки будут передавать из поколения в поколение. Если, конечно, прекратишь целый день торчать с Ориком на речке, — звонко рассмеявшись, добавила она.

Генри так и не понял, шутила тогда Окой или говорила всерьез. Когда наступила его очередь, он третий раз подряд выслушал речь Этельреда Мудрого, ответил на скучные вопросы, снял со спины лук и энергично зашагал в сторону болота.

***

Зона пойменных болот тянулась на многие мили вдоль полноводной реки Олин. Зима в этот год выдалась снежной. Весна порадовала добрыми дождями и пробудила от спячки иссохшие ключи и головы родников, дав обмелевшему Болоту Гоблина новую жизнь. Мягкая земля проминалась под сапогами, но идти было легко — на небольшой глубине угадывался твердый грунт. Вскоре заросли камыша стали гуще, со стороны реки разлились зеркала луж, луговые травы поникли и почти пропали. Мортинсон забрал левее и вышел на небольшую полянку, поросшую камышом и рогозом.

— Эй, — позвал его знакомый голос.

Генри обернулся.

— Ты чего здесь делаешь? — увидев Орика, искренне удивился Генри.

— Тебя жду.

— Зачем?

Приятель шмыгнул носом, вздохнул и чистосердечно признался:

— Я прыгуна ни за что не подстрелю. Боюсь я их, как огня. Уж лучше глотыря повстречать, — добавил Орик и втянул голову в плечи, будто ожидая оплеухи. — Те хоть тайком не нападают.

— Ты это брось мне. Еще как подстрелишь! — подбодрил друга Генри.

Сам он прыгунов не боялся, в отличие от глотырей — двуногих ящеров с маленькими, словно недоразвитыми передними лапами. Вечно голодных, сбивающихся в стаи и представляющих смертельную опасность для других обитателей леса. Даже такие могучие хищники, как лоборог и ревун, обходили стаю глотырей стороной.

— Генри, давай вместе охотиться, — умаляющим тоном предложил Орик. — Мне сегодня обязательно нужно пройти Испытание. А то за год Миру точно кто-нибудь сосватает.

— Дочку молочницы?! — озарило Мортинсона. — Вот оно что! А я гадаю, чего тебя последнее время на молочко потянуло, — засмеялся Генри, сверкнув белыми, как жемчуг, зубами. — Дома у тебя, куда не сунешься, одно молоко — в крынках, бутылях, чашках. Не удивлюсь, если и в колодце его обнаружу.

Орик насупился и растерянно почесал затылок.

— Неудобно без повода приходить. Мать Миры догадается — взашей вытолкает. Вот и покупаю. Чем насмехаться, лучше бы помог, — обиженно произнес Орик.

И Генри сразу сдался.

— Ладно, пошли.

Орик радостно закивал, а на его добродушной физиономии появилось выражение исключительной сосредоточенности.

Растительность постепенно менялась. Камыш поредел, стал приземист, предпочитая места потверже. В рост пошла осока. Рядом со жмущимися к земле стебельками хвоща болотная трава выглядела как кустарник. То и дело встречались косы грязи и паточины. На ногах-дугах по красноватым лужам сновали водомерки, тщательно избегая другого хищника, облюбовавшего поверхность водоема, — водяного паука. Стараясь не отстать, Орик громко сопел. Когда надоело молчать, он как бы невзначай спросил:

— Этого, с волчьей мордой, Гунаром зовут?

— Гунаром, — подтвердил Генри.

— А ты заметил, как он на нас смотрел?! Такой руки не подаст. Все-таки хорошо, что мы вместе.

— Дался он тебе! — равнодушно произнес Генри. — Прыгунов на всех хватит. Может быть, ты Гунара сегодня последний раз видишь. Пройдешь Испытание, женишься и уедешь в город. Зря ты на него наговариваешь. Гунар, конечно, нам соперник, но не враг.

— Тебе хорошо, — завистливо пробормотал Орик. — У вас с Окой мир да любовь, а на меня Мира даже не смотрит.

— Ой ли? — подковырнул товарища Генри. — А с кем она в воскресенье подряд три раза танцевала?

Орик расплылся в улыбке, продемонстрировав, что его широкое лицо способно стать еще шире.

Солнце еще не успело разогреть воздух, от воды тянуло сыростью. Блестело натянутое меж ивовых ветвей решето паутинки крестовика. Почва стала вязкой, под ногами чавкало. С громким чмоканьем вверх взмывали бекасы, высматривая себе новое местечко.

— Пришли, — остановился Генри. — Теперь никаких разговоров, — предостерег он товарища и указал на поросший камышом островок. — Вон там может запросто прятаться прыгун.

Орик послушно застыл на месте. Впереди лежало болото, в котором, согласно легенде, утонул король черных гоблинов. Правда, никто не мог сказать точно, когда это случилось и существовал ли король вообще, но название прижилось. К островку вела цепочка пушистых кочек. Ловко перепрыгивая с одной на другую, Генри вошел в болото. За ним, балансируя руками, двинулся Орик. Когда до островка оставалось шагов тридцать, Генри остановился, вытащил из подернутой ржавчиной лужицы черную корягу и, кивнув в сторону камышей, прошептал:

— Целься!

Орик поднял лук и натянул тетиву так, что она коснулась середины подбородка. Размахнувшись, Генри запустил корягой прямо в центр камышей. Раздался недовольный рев, и из тростника высунулась плоская рогатая голова.

— Стреляй! — крикнул Мортинсон.

Красный от волнения Орик разжал пальцы. Стрела пронеслась у прыгуна над головой, не причинив вреда. Животное сигануло в воду и скрылось на глубине.

— Мазила! — разочарованно произнес Генри.

Орик почесал зад и виновато пробормотал:

— Я предупреждал, что мне этих тварей не подстрелить.

— Ладно, — ободряюще махнул Генри рукой. — В следующий раз попадешь.

Высокие сапоги не пропускали воду, до сих пор юноши даже не замочили ног. На смену разбросанным повсюду кочкам и редким островкам камыша пришли невысокие кривые деревца и обширные участки, покрытые осокой. Почва здесь была настолько заболочена, что проседала под ногами, стоило на мгновение замешкаться. Кое-где трава доходила до пояса, и в ней легко могли прятаться прыгуны. Но Генри уверенно шел вперед. Наконец изумрудные поляны молодой осоки закончились, и друзья ступили на твердую почву, идти по которой было значительно удобнее.

— Мы в самом сердце болота, — сообщил Генри. — Это островок Путника, тут можно отдохнуть.

На лице друга появилось выражение удивления, которое быстро сменилось гримасой недоумения.

— А где же прыгуны?

— Не переживай, с пустыми руками не уйдем, — подбодрил Генри друга. И в этот момент раздался сухой отрывистый стук. Юноши мгновенно замерли.

— Что это? — насторожился Орик. — Болотный дятел?

— Дятел, — согласился Генри, — только не болотный и зовут его...

— Гунаром! — воскликнули приятели разом.

— Вот гад! — зло добавил Орик. — Это он специально шумит.

— Прыгун — не какая-нибудь там выдра, — веско произнес Генри. — Их стуком не напугаешь. Посмотри туда, — и он указал рукой на стоящий в отдалении ивняк. — Видишь? Если там нет хотя бы одного прыгуна, я подарю тебе свой нож.

У Орика загорелись глаза.

— Тот самый, с рукояткой из лоборожьей кости?

— Тот самый, — подтвердил Генри.

— Заметано, — поспешно согласился Орик, словно боялся, что приятель передумает. — Только давай сперва перекусим, — предложил он. — Опасности, вроде, нет.

Осматриваясь, сын мельника энергично закрутил головой по сторонам, став похожим на филина, высматривающего в траве мышь.

Местечко вполне подходило для трапезы, и Мортинсон охотно согласился. Он положил лук на землю, сам сел рядом. Какой-то отчаянный слепень тут же впился ему в лоб. Генри поймал кровососа в кулак и поднёс к уху. Крылатая букашка билась и жужжала. Генри сжал кулак, слепень затих.

Орик пристроился напротив приятеля, выудил из кармана небольшой пергаментный сверток и стал его разворачивать. Внутри лежала медовая лепешка. Разломив ее пополам, протянул половинку товарищу. В знак признательности Генри мелко кивнул.

— Жаль, что запить нечем, — посетовал Орик.

— Ты даешь, вода кругом! — выбросив трупик кровососущего насекомого, сказал Генри.

— Да ну, еще заразу какую-нибудь подцепим, — решительно отказался Орик. — Вон, Ольгерд хлебнул из лужи и неделю страдал животом.

Друзья рассмеялись, вспоминая досадный недуг общего знакомого.

— То лужа, а то болото! Ольгерд наверняка муху сглотнул, — предположил Мортинсон и склонился над медленно сочащейся ямкой. — А болотная вода — она чистая. — Смахнув с поверхности сор, Генри сложил ладони лодочкой и зачерпнул ими воды.

— Генри, ты Окой возьмешь в жены? — спросил Орик. Он наконец-то прожевал свой кусок и, видимо, теперь был не прочь поболтать.

— Не представляю, как я раньше без нее жил, — чистосердечно признался Генри.

— Я тоже не против, чтобы Мира нарожала мне маленьких Ориков, — мечтательно произнес сын мельника и зажмурился от удовольствия. — Двух, а еще лучше трех. Я рос единственным ребенком в семье и всегда завидовал нашим, у кого были братья или сестры.

Генри тоже рос один, но ничего похожего не чувствовал. Никакой зависти. В раннем детстве ему даже нравилось оставаться одному. В такие моменты он ощущал себя почти взрослым. В период отрочества душными летними ночами любил спать на чердаке, где в открытое окно лился звездный свет, делая предметы загадочными, будто попавшими сюда из другого мира.

Мортинсон запил лепешку водой, стряхнул с одежды крошки и поднялся на ноги.

— Пойдем, — позвал он Орика.

— Пошли, — согласился тот, оперся на руку, вдруг резко ее отдернул и пронзительно заголосил: — Гадина, гадина, гадина!

— Что случилось? — обеспокоенно воскликнул Генри.

— Вот, — Орик повернул руку ладонью вверх. Над запястьем темнели две точки — след укуса. — Меня змея ужалила, — пробормотал он со слезами на глазах. — Теперь я умру.

Мортинсон лишь мгновение испытывал страх. Испуг и растерянность быстро сменились жгучей досадой. Когда кусала небольшая зеленая змейка оле-оле, водившаяся на болотах, человек или зверь умирали за считанные мгновения. Но Орик не выглядел умирающим. Сына мельника укусила совсем другая змея. Может быть, и ядовитая, но не смертельно. Однако про ритуал теперь можно было забыть. «И вечером повоображать не получится», — расстроился Генри и стал высматривать в траве гадину, столь бесцеремонно вторгшуюся в его планы. Но та словно знала, что ее ждет, и успела сбежать. Это было плохо, первым делом бабка Сильви спросит, кто парня укусил. Если Орик придавил гадюку или гюрзу, быстро возникнет отек, появятся головная боль и слабость. Слава богам, что укус пришелся в руку. Один раз Генри наблюдал, как мучился человек, укушенный гадюкой в шею. На горле моментом вздулась опухоль. И она все росла и росла, увеличивалась… Пострадавший хрипло дышал, в горле у него свистело, он потерял сознание. Хорошо, что помощь подоспела вовремя. Бабка Сильви дала больному какое-то зелье, немного над ним «поколдовала», и тот провалился в глубокий оздоровительный сон.

Сейчас они находятся далеко от дома, и выкручиваться придется самим. Первым делом нельзя допустить распространение яда. В детстве Мортинсон видел, как отец, укушенной гадюкой, сам высосал из ранки яд. Генри решил поступить так же. Он достал нож, надрезал тунику и оторвал от нее полоску ткани, которой перетянул Орику руку над локтем. Чуть выше двух слабо кровоточивших ранок сделал надрез. Друг дернулся.

— Ты чего?!

— Сиди не двигайся, — велел ему Генри.

Мортинсон стал отсасывать и сплевывать сочащуюся из пореза кровь. Орик тихонько поскуливал, но цвет его лица не менялся и дышал он ровно.

— Дальше давай сам, — вытирая рот рукавом, произнес Генри.

Ранка находилась в легкодоступном месте, и пострадавший вполне мог сам оказать себе первую помощь. Орик сопел и плевался, а красных пятен на траве становилось все больше.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался Генри.

Орик пожал плечами и неуверенно произнес:

— Вроде, нормально. Только рука болит. Там, где ты ножом полоснул и над локтем, под повязкой.

— Дай погляжу, — потребовал Мортинсон.

Орик послушно протянул ему замазанную кровью руку. Генри зачерпнул из лужицы воды и сполоснул ранку. Из-за ограниченного кровотока рука начала синеть, но, если бы приятеля укусила ядовитая змея, предплечье стало бы багровым, а этого не произошло. Да и чувствовал себя Орик сносно. Вывод напрашивался сам собой — друга укусил водяной уж, медянка или болотный полоз. Все эти змеи не были ядовиты.

— Не знаю, какой гад тебя укусил, только в стариковском ворчании яда больше, — категорично заявил Мортинсон, снимая жгут.

Орик нерешительно поднялся на ноги, словно боялся упасть. Но, похоже, напрасно. Змея, действительно, оказалась безвредной, и паниковал сын мельника напрасно.

— Уф, — облегченно выдохнул друг. — А я уже мысленно с Мирой простился.

— Не болтай ерунды. Идем, — пресек дальнейшие разговоры Генри.

Милю или даже чуть больше друзья прошли без приключений. Солнце только-только набирало силу, и воздух все еще был свеж. Сверкала зеленью осока, пахло тиной и молодой травой. Где-то неподалеку зашлись беспокойным писком стайники. Своим криком эти мелкие грызуны всегда предостерегали об опасности, стоило появиться рядом хищному зверю или птице. Генри с Ориком переглянулись, поняв друг друга с полуслова.

— Прыгуны? — предположил Орик, нервно сжав лук.

— Сейчас узнаем, — Генри осторожно раздвинул ивовые ветви и попытался разглядеть, что побеспокоило зверьков.

Это оказалось легче некуда. На поляне сидел прыгун. Прижав круглые уши к черепу, зверь пристально смотрел на торчащую из зарослей травы голову болотного удава. Достигая в длину восьми ярдов, болотные удавы питались преимущественно тем же, чем и прыгуны: выдрами, бобрами, ондатрами. А самих прыгунов, с их острыми, как наконечники копий зубами, предпочитали обползать стороной. Приятели наблюдали редчайшую сцену, когда оба хищника, увлеченные охотой, столкнулись лоб в лоб, и ни один не желал уступать.

Орик негромко охнул:

— Вот это да!

Генри понял, что так поразило его друга — размер прыгуна. Он был огромным. Его ноздри встали бы вровень с холкой жеребенка. На теле виднелись многочисленные шрамы от когтей и зубов других хищников. Такой мог дать отпор даже глотырю. Выяснив, что угрожающая стойка противника не пугает, болотный удав бросился на прыгуна и стремительно обвил его кольцами. Змея использовала свою обычную тактику: жертву задушить, а когда та перестанет сопротивляться, заглотить целиком. Такую громадину удав, конечно же, проглотить бы не смог, но сейчас его вели инстинкты. Прыгун захрипел, под шкурой вздулись мускулы. Мелкая особь или зверь средних размеров не смог бы вырваться из смертельных объятий рептилии, только этот прыгун был гигантским и не желал становиться чей-то добычей. Ему удалось ослабить стальную хватку. Всего лишь чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы вырваться на свободу. Болотный удав рассерженно зашипел и бросился снова. Прыгун отскочил, после чего сам перешел в нападение. Его зубы сомкнулись чуть пониже змеиной головы, рептилия конвульсивно дернулась и обмякла. Убедившись, что враг мертв, прыгун по-лягушачьи подобрал задние лапы и через мгновение исчез в густом камыше.

Генри и Орик ошеломленно посмотрели друг на друга. Первым молчание нарушил сын мельника:

— Кому расскажешь — не поверят. Один укус, всего лишь один, один единственный! — пораженно повторял он. — Не хотелось бы с таким повстречаться на узенькой тропинке. И где он только здесь прятался?! Вдруг на нас нападет?! — Орик опасливо поежился.

— Не нападет, — твердо произнес Мортинсон.

— Ты всегда во всем уверен, словно знаешь будущее, — мягко попрекнул друга Орик. — Вас не затруднит объяснить причину своей осведомленности, сир всезнайка?

Генри немного помолчал, собираясь с мыслями, и неторопливо произнес:

— Не умею я предсказывать будущее. Но иногда мне кажется, что меня оберегает какая-то сила, и все, что в моей жизни происходит, уже предопределено. Даже цвет волос не был случайностью, — Генри дотронулся пальцами до совершенно белой головы. — Меня как бы пометили. Вот только не могу понять, кто взял на себя эту заботу и для чего.

— Не знаю, пометили тебя или нет, но твоему чутью любой позавидует, — потирая укушенную руку, восхищенно заключил сын мельника.

— Это не просто чутье, — возразил Генри, — это что-то другое.

— Что? — подхватил Орик.

— Не знаю.

Так и не дождавшись объяснений, сын мельника распрямил затекшие ноги и прислушался.

— Мне кажется, или кто-то кричал?

Кроме трескотни цикад Генри ничего не слышал. Сосредоточившись, он попытался пробиться сквозь стену горячего звона. И это ему удалось, человеческий крик прозвучал вполне отчетливо:

— Помогите! Помогите!

— Бежим быстрее, — скомандовал Генри, устремившись на испуганные вопли первым.

Забавно выворачивая голени, Орик припустил следом. За годы их дружбы он научился безоговорочно во всем доверять приятелю и ни разу об этом не пожалел. Генри ловко перепрыгивал с кочки на кочку; как ветвисторог, интуитивно обходил заболоченные участки и подозрительные трясины. Голос звучал совсем близко и в нем отчетливо

слышался страх. Генри с разбегу нырнул в заросли камыша. Чтобы не потерять друга из вида, Орик сделал над собой усилие, ускорился и тоже выбежал на прогалину. По пояс в болотной жиже, размахивая ножом, третий участник Испытания пытался отогнать двух прыгунов не крупнее собаки, видимо решивших, что половина человека им вполне по зубам.

— Твой справа, мой слева, — не мешкая, распределил роли Мортинсон.

Друзья одновременно вскинули луки. Стрела Генри легко нашла цель. Сил у прыгуна осталось лишь на последний прыжок. Зверь подскочил, неуклюже приземлился на бок, голова его неестественно вывернулась, а взгляд некогда зорких глаз стал быстро стекленеть. Орик попал рогатому в бок. Его прыгун клацнул зубами, но вместо того, чтобы дать деру, зачем-то бросился на людей. Боль и ярость прибавили прыгуну сил и подавили инстинкт самосохранения. Друзья опомниться не успели, как хищник оказался рядом и сомкнул зубы на лодыжке сына мельника.

— Ай! — взвился Орик.

Генри выхватил нож. Он хорошо помнил, что произошло с кривым Питом. Но, во-первых, этот прыгун был мелким, а во-вторых, рана тянула из него силы. Перекусить человеку ногу он бы не смог.

Лезвие пробило зверю теменную кость. Прыгун тут же издох, но Орик вопить не перестал.

— Да замолчи ты, — крикнул ему Генри.

Приятель закусил губу, и только бешено вращающиеся зрачки продолжали «кричать». Мортинсон осторожно раздвинул ножом челюсти болотной твари, Орик мгновенно подтянул ногу и принялся ее разглядывать.

— До свадьбы заживет, — подбодрил друга Генри. — Зато мы прошли Испытание.

Приятель радостно закивал в ответ.

— Эй, помогите, — подал голос Гунар, к тому моменту провалившийся уже по грудь.

Генри срезал толстую ивовую ветвь и протянул ее попавшему в ловушку сверстнику. Тот жадно схватился за нее обеими руками и стал понемногу себя вытягивать. Едва Гунар выбрался из трясины, Мортинсон, не скрывая насмешки, спросил:

— А колчан куда дел, охотничек?

— Не твое дело, — огрызнулся Гунар, подобрал с земли лук и, взглянув на друзей исподлобья, холодно потребовал: — Стрел дайте.

— Вот те раз, — возмущенно хлопнул себя Орик ладонью по бедру. — Ему жизнь только что спасли, а от него ни слова благодарности!

— Ничего смешного не вижу. Я бы так же на вашем месте поступил, — Гунар с неприязнью сверлил глубоко посаженными глазками своих более удачливых одногодков.

Орик вопрошающе посмотрел на друга.

— Дай, — разрешил Генри.

Получив, что просил, Гунар наконец-то расщедрился на скомканное «спасибо» и побежал к камышам. Друзья с насмешкой глядели ему вслед. Они выдержали Испытание Зрелости и преодолели невидимую грань, отделявшую юношу от настоящего мужчины. Пускай даже условную. Ведь существуют условности, которые обязан соблюдать каждый. И одна из них — традиции своих отцов!

[1] Кольник – многолетнее растение с прямым стеблем и мясистым корнем.