Не зная радости иной ...

"Если бы вы были слепы, на вас не было бы греха... "

Часть 1.

Эти лица будто стояли в ряд у доменной печи;

и далее не переставая плыли в тёплой компании пиратов,

но такого, думаю, быть не должно-

женоподобное существо.

Умирая тогда, видя краем глаза призрак наваждения;

зная, что такого тела быть не может.

Реальность двигалась на край стола-

Солнце после полудня стирало пригрешенья,

что литератор выпаривал из ртути.

Всегда в цветах.

Коварен человек, задумавший мгновенье приобщить

к коллекции бабочек и сухих цветов,где в скорости безумствует

первым случай в коллекции бабочек и сухих жуков,

и не даёт запомнить иглы,

пронзившие атласа плоть.

Когда уже в руках и образ, и лицо, тогда ошибается Гений.

Достояние, нашёптывала собранности кукла,

с каким каждый родился, просыпается и живёт,

вынимая из сокровищницы нужную игрушку,

путая при том нитки с инструментом.

... Но он стал держать в руках факел;

слуга вёз хворост, стилет и флейту.

Он-тележку с мокрыми книгами, он был лет десять назад

без пояса на рясу кожаного сукна.

Не зная радости иной, я её повторял,

как все, счастливому человеку везло в повторениях встреч

похожих женщин;

когда уже в руках и образ...

Судьба дарует на весы неощутимое тяжестью единственно нужное лицо.

Которые почему-то страдают от огня праведника чаще,

чем от фарисея скрипки Гварнери.

Он склонился ниже, кровь малая хлынула большой.

Знал, что нет естественных врагов, и поэтому он убивал себе подобных.

Гибок ум, да, неповоротлив язык; гибельно тело, и гнома

требовал дубовый лепесток, сознанье в том мире

создаст язык, мало отличимый от земного у м а,

который научится спать.

В природной обсерватории с пейзажами словно,

никогда которые не были влюблёнными

в рифму обережных строф.

Обнимая женщину публично, он почему-то стеснялся суфлёра.

Просто выделиться.Временная тюрьма.

Тропой девственности. Чистые отношения?

Моргинальные. Платонические. Пуританские.

И все стоят на запретах в разных кубках законов религий.

Часть 2.

Ночь, полная коварного древа,

ночь предлагала под страхом большего гнева,

вступить в её эру слугами, гондольерами на тропу запретов

моргинальных отношений.

В ней было скрытое глумление и то, что не принадлежало всем.

Отделяя мир,от привнесённого с крестами,

что бы играть о музыканте на рояле только на белых костях,

скачках ипподрома пальцами с яхонтовыми перстами.

Чистыми и без узоров, что б не знали о них даже в спорах, даже дожи,

ни одна домашняя сеть.

Ей хватит р ы б ы в бирюзовой лагуне.

По привычки он молился, по ней он и вставал;

он не отдавал всё братьям старшим,не понимал и свой отчёт;

от того не знал,

чем сам владел;

и на собраньях скупо улыбался, когда отскакивала от него бравада

об империи, поджимающей песцовый хвост.

Одноразовые вербы ветви, утратившие силу даже в инерции.

Наощупь находили двери...

Я по крови ей признался.

"То, что случилось с вами, только пролог.

Не искушайте же вновь судьбу."

Грех прошлый вспоминая, как жалость, как теперь к себе запреты,

та же власть себялюбивая, но более обоснованная

прошлым и временным пониманием.Приюта.

Где живёшь, сея минуты на краю ли вечности в абстрактном-

боли в теле.

Кони тяжеловозные мирозданья.

Грех прошлый, свой нужно вспоминать, как жалость...

общую к миру.

Нами он к сердцу принятый в общем молении,

и это ипостась души, не сдавшая своего деления, своих позиций и

после боя.