Небо

У меня был любимый пилот. А звали его Сора. Совсем как небо: бескрайнее, чистое, отражающее свет того, чего люди не видят. И Сора тоже был таким.

Он кормил бездомных животных и гладил их, даже зная, что они могут быть заражены чем-то; но "ведь каждое существо заслуживает тепла и ласки", как говорил Сора.

Он выбирал крошечную цветочную лавку одинокой бабушки на углу улицы из всех других, пестреющих большим выбором и красивыми вывесками, ведь "хоть её букеты и не отличаются красотой, они собраны руками, полными следов тяжёлой жизни, под взглядом глаз, переживших ранние потери близких людей", а после раздавал по веточке из букета каждой бортпроводнице; никто даже не знал, что Сора всегда оставлял чаевые и подбадривающие записки под цветочными горшками, пока бабушка с благоговением оформляла композицию.

Он улыбался угрюмому мяснику, даже если тот нагрубил ему, покупал совершенно неинтересные газеты у двенадцатилетнего Нью, готовил обеды для своих товарищей и излучал тихий свет вокруг себя.

Когда меня взяли на работу бортпроводницей, Сора неизменно помогал мне и был лучшим собеседником на свете.

Но вот однажды Соре поручили проверку исправности одного из самолетов. Тогда меня охватило смутное чувство беспокойства, и я предложила ему свою помощь. Однако он наотрез отказался.

В тот вечер Сора умер. Умер, а не трагически погиб. Намеренно отпустил руль управления. С тех пор место приземления самолёта Соры называют "кладбищем самолётов", где хоронят самых любимых народом пилотов.

Диагнозом Соры была шизофрения. Он не был пилотом, я не была бортпроводником, а все окружающие Сору люди и вовсе не существовали.

Дорогой Сора,

Я всё ещё люблю и помню тебя. Надеюсь, что твоя невесомая, светлая душа станет одним из облаков на небе и ты обретёшь ту жизнь, о которой так грёзил в ненавистных, совершенно белых, четырёх стенах.

С любовью,

Твоя психиатр.