Небо цвета грязного льда

Рябой, Патлатый и Сивый не ели ничего уже как два дня. Животы сводило привычно, но от этого не менее трагично. Ноги сами собой заплетаются. Перед глазами мушки. И ощущение такое, словно конечности вот-вот отпадут сами собой. Сначала они больно кололи, а сейчас не чувствуются вовсе и это пугает.

Ну что поделать? Ну не везёт им. Не получается ничего стащить сегодня.

И Рябой, как вожак их маленькой банды, никак не мог понять, что изменилось-то. Ведь всегда удавалось, хотя бы у Брана – уличного лоточника, стащит сладкую булку, а тут – ничего. Баста!

Бран не торгует, ушёл в запой. Другие лоточники попрятались по домам от холода. На улице прохожих почти нет, и те пробегают мимо быстро, кутаясь в плотные тряпки.

Конечно, тут не обживёшься едой. Можно разве что попробовать забраться кому в окно. Но там плотные ставни всегда задвинуты иза холода, да и… за это высечь кнутом могут, это не булку стащить, а настоящая кража.

Рябой видел, как одного парня секли. Так тот на третий день и преставился. Рябой его почерневшую спину, всю в полосах рассечённую до кости, видит порой в кошмарах. И крик это страшный не забудет никогда, так люди не должны кричать. Больше похоже на вой хряка, которого идёт забивать нерадивый хозяин.

Этот крик Рябой не забудет никогда.

Но есть хотелось очень. Ноги уже носили с трудом. Парни смотрели на него голодными щенками. Им то по семь годков отмерила, а вот Рябому недавно девять стукануло. Ага, в день первого хлада родился. Вот те здрасьте, казалось бы, его время, и удачлив он должен быть, а тут уж дутки…

Сироте Рябому с детства не везло.

На улице родился он, и с тех пор словно боги взъелись на него за что-то.

Может грешили чем его родичи… кто знает-то? А рябой вот точно нет, не видел их никогда, даже слухи о них не доходили. Да и какая разница, если бросили.

— Слушайте, парни, мне кажется нам тут ловить больше нечего… — сказал он, как за угол очередной зашли и в канаве мусорной руками поразгребали отходы. Теперь несло от них невероятно, а ничего съедобного найти всё равно не удалось.

Сивый словно бы не слышал, так и остался у канавы сидеть, руки на половину в чавкающей, воняющей дерьмом жиже, глаза пустые, губы чуть улыбаются и бормочет себе под нос:

— Ловись рыбка, ловись… хе-хе… иди ко мне, моя хорошая…

Рябой устало покачал головой и зарядил сивому пенделя. Тот подпрыгнул от боли и обиды, да прыгнул так удачно, что полетел в сточный жёлоб, в последний момент извернувшись и растянувшись над канавой в виде стремного трясущегося мостика. Глаза огромные. Под ним поток смрадный течёт. И Патлатый рядом ржёт, коротышка, заросший и блохастый… аж заливается соловушкой. Подняли ему видите-ли настроение.

Ну ничего, я и его оплеухой наградил, что-б не увлекался!

Этот скис сразу, слёзы на глаза пустил, сквозь грязные патлы блестящий.

— Соберитесь уже, паря, ради всего святого! И идите ко мне, давайте обсудим чё дальше делать будем…

Эти подтянулись. Приготовились внимать. Веры на мой счёт ещё осталось немножко видать. Всё же ни раз их жопы из беды вытаскивал и сладкую булку на троих делил. Видать не зря…

— Надо уходить нам из Пармы! Мы один хрен ничего в городе ща не добудем. А вот в предместьях глядишь кому в курятник наведаемся, да хотя бы яиц стыбзим. Ну шо, паря, тема, аль нет?

— Но ты погодь, вожак. В предместьях и сиротный приют находится, – обеспокоенно так, весь сжавшись начал Сивый. – Мы же оттуда два раза уже тикали, авось в третий не повезёт и всё, там и полягем. Батрачить в шахты отправят, да казематы тюремные мыть… а я больше туда не хочу, вожак, ты же помнишь шо в прошлый раз со мной приключилось…

Рябой содрогнулся. Укол вины ему тухлую душонку проткнул. Тогда он за Сивым не углядел, его утащили, и вернули только под вечер, избитого и притихшего. В казематах не простой люд сидит, до плоти голодные ублюдки… до сих пор себя Рябой за тот просчёт корил, и на его душе таких кошмаров и камней было не счесть, но оставаться в Парме… это сдохнуть от голода, и холода. Пусть все трое в тряпьё обмотаны на манер снеговиков, но всё равно, без еды тело сохнет, стынет, внутренний огонь нихера не греет…

— Ребзя, если не пойдём, то тут и полягем!

Сивый рот открыл, явно для упрёка, смотрит на Рябого с ненавистью.

Но тут Патлатый вмешался. Не заговорил – нет, увольте, он говорить и вовсе не умел, это бы чудом господнем стало, если бы Патлач хотя бы слово из себя исторгнул, нет, он угукнул что-то про себя, и ручёнкой своей крошечной рахитной за грязную ладошку Сивого схватил. А второй к Рябому потянулся, а тот и не против… стоят, за руки их Патлач держит. В сторону Рябого кивает, что-то мычит воинственно.

Ну тут и Сивый растаял. Сплюнул. В глаза стараясь Рябому не смотреть молвил:

— Ну лады… но только имей ввиду, вожак, шо еси меня опять потащат куда, я себе язык откушу, и сдохну, и призраком буду хладным за тобой ходить и по ночам выть!

— Ага, напугал! — с усмешкой ответил ему Рябой, а у самого внутри всё передёрнулось.

И правда ведь… напугал Сивач.

###

Выкатились из города к вечеру. Причём выкатились в прямом смысле. Их же – шпану, никто за общие ворота не выпустит. Стража сразу повяжет и в приют отправит, чтобы по улицам не шарахались и у людей не воровали.

Так вот в повозку полупустую с сеном запрыгнули, сеном себя забросали и в кучке, да на повозке и укатили. При этом тихо посмеиваясь. О-как! В этот раз всё так проходит. Сено тёплое. Пахучее. Они и задремали малость.

А проснулись от мата и ругани извозчика. Он вопил на них, потому что приехал домой, стал откидывать вилами оставшееся сено, которое видимо возил в город на продажу (в деревнях нынче тоже голод и продают по итогу что могут).

Так вот откидывал он, откидывал, и видит мужик в сене косматую бошку. Кинул в неё поленом. Косматый завопил. Мужик заматюкался. Тут и остальные проснулись. Рябой тут же подскочил, увидел, что у косматого на голове иза крови волосы слиплись. Разбили видать ему черепушку. Ага, поленом.

Так он спросонья бросился на мужика, проскочил у того меж лап грязных загребущих, и заточкой притаённой по брюхо то и прошёлся.

Мужик скрючился, на колени упал. За живот распоротый руками держится, пытается рану стянуть, а один фиг кишки склизкие торчат. И пар вместе с кровищей хлещет, потому как на улице не май месяц, а ещё только-только мартинес, первый весенний прискакал.

Рябой парень был смекалистый. И лай услышал, и то, что во дворе кто-то завопил, тонким, совсем девчачьим голоском. Ему вмиг стало ясно, что дело пахнет их забоем вместе с корешами. Палками замордуют и свиньям скормят, тут дважды думать не приходилось.

Он Патлатого на руки подхватил, на Сивого, что в комочек сжался и не отсвечивал – крикнул:

— Живее, сучок! А то шкуру спустят!

И давай драпать по полям, да по ухабам, то и дело вляпываясь в сугробы, и загребая холодную морось полными обносками. А что делать? Потом сугрев, СЕЙЧАС ТОЛЬКО ДРАПАТЬ И ДРАПАТЬ!

Так и бежали. По полю, по весям, по лесной дубовой чаще, и вновь по бугру какому-то, один овраг большой перемахнули, а на втором, что-то как-то силы их покинули. Сначала Сивый грохнулся, затем и Рябой не удержался, шмякнулся, лицом в пузо Патлачу, он ведь до этого всё на руках кутёнка тащил.

Приложился надо сказать основательно. Из Патлача дух выбило, он аж заныл.

И горе луковое, весь бледные. Волосы слиплись красной мякишой, и к черепушке прилипли.

Рябой в сторону чёлку склизку отодвинул, в глаза друга посмотрел.

Они влажные совсем. Плачет. На удивление красивые глаза. Зелёные, как лужайка летом бывает. Красивый паря… и уже весь бледный совсем. Губы дрожат, сопли текут, а по глазам видно, что не жилец, отходит… вот-вот с концами отойдёт.

— Пизде-ец… — сквозь зубы из рябого само вырвалось.

Он чего-чего, а вот смерти Патлача не желал совсем. Он из этих двоих своих побратимов, Патлача больше всех любил, юродливого и немого… вроде как безобидного совсем, но с ловкими ручёнками, что в былой день часто мешочки с деньками спиливал у прохожих, да яблоко у лоточника мог незаметно присвистнуть… и глаза его такие смешливые, почти за патлами неуловимые. Гадство какое-то! Ну несправедливо это, что именно его из троих сегодня решили боги к рукам прибрать!!!

Рябой сам не заметил, как слёзы стал свои утирать, и ком в горле стоит – не продохнуть.

Сивый вообще разнылся, дуб руками обхватил как мамкину юбку, и отвернулся, чтобы слёз вожаку не показывать, ему то спиной не видно, что Рябой и сам слезу пустил.

Сука-а-а…

И обидно стало, и как-то гневно и злобно на себя самого, что не уберёг.

Но вдруг опомнился. Руками, рукавами грязными, принялся себе глаза тереть, в попытке успокоиться как-то, злобой горе перекрыть.

И как слёзы бежать перестали, Рябой вдруг заметил, что Патлача на месте то и нет.

Оглянулся.

А их мертвец шагах в двадцати. Ползёт. Оставляя за собой след на снегу, из ям и крови.

— Ты куда, бедовый?! — заорал Рябой, и побежал за этим недоумком, что никак сдохнуть не соберётся уже наконец, чтобы корешей своих не мучать!

Подбежал, хотел этого на руки как-то что ли взять, к своему стыду… попытался обнять.

А этот вырываться давай, мычит, на нос показывает и ползёт в сторону.

А там потёмки совсем, толком и не разглядеть ничего, ещё немного и стемнеет окончательно.

Оно конечно хорошо, ведь ночью их никто искать не попрётся, а снег с неба падает, и за ночь следы точно заметёт и есть шансы, что и не отыщут, а если мужик уцелеет, то и искать их не будут…

Хотя Рябой в сердцах проклинал этого сельчанина, чтоб сдох он в муках!

Так вот темень вокруг, и Патлач из последних сил ползёт куда-то. Рябой его остановить хотел, но сам вдруг тоже почял…

Ветерком принесло, едва уловимо запах костра и… чего-то съестного.

В животе тут же заурчало, и он недоверчиво потопал за Патлачом. Миновали они пару деревьев и и Рябой заметил, что у подножья оврага, на откосе, так чтобы видимо ветер не задувал, кто-то костерок развёл. И этот кто-то сидит у него чёрной, почти недвижимой фигурой, и лишь веткой помешивает костерок, и над этим костерком весит котелок, и пар идёт, и булькает там, и шипит. И пахнет очень… недурственно.

— Эй, Ребзя, а вы куда без меня?! — заорал позади Сивый и тут же рядышком возник.

Рябой возможностью проникся, и отвесил тому затрещину такую, что подельника аж в снег опрокинуло.

— Заткнись, Сука! — зашипел на него Рябой, и ногой на голову товарищу наступил, в снег его лицом вдавливая, возмущённый крик гася. — Там какой-то хер костёр развёл! А ты нас палишь на всю округу, словно зря убегали!

Сивый что-то примирительно заугукал. Руки вверх поднял.

Рябой ногу с головы товарища убрал. Этот поднялся. Зыркнул недобро на вожака, но ничего не сказал, вместо этого рот раскрыл и указал вниз.

Рябой развернулся и… Твою налево! Патлач… куда же ты, юродивый?!

Он уже у самого откоса. И умирать вроде как не планирует. Подполз к костру, там шагов восемь до него осталось и замер. И фигура у костра не шевелится даже. Что-то спрашивает на общем наречии… правда с сорока шагов то не слышно нихера… и потому Рябой уж плюнул на приличия, и стал спускаться вниз.

Сивый ясен хер за ним поплёлся, горе луковое.

И вот стоят они всей тройной братией… ну как, двое стоят, Патлач у земли замер, трясётся весь от холода.

А перед ними, у костра сидит… лыцарь. Всамделишный. В доспехах чёрных.

Только почему-то без меча, и без коня. Но с котелком. А в котелке этом варево какое-то очень аппетитно пахнущее, чуть жёлтым отдающее, иза неровного света затухающих углей.

— Хм, чьих будете? — как-то слишком красиво… даже несколько мелодично что ли, спросил у них лыцарь.

Рябой закашлялся. Выдавил из себя:

— Да мы… просто это… мимо проходили, месир лыцарь… да это… не обессудьте… и пощадите… что ли…

— Дети совсем ещё, значит-са.

Встал он. Скрипнув кожей и снегом, сделал пару шагов к ним, этакая угрожающая чёрная громада. Рябой с сивым в ответ пару шагов назад сделали, а вот Патлач… трясётся ещё сильнее, не то от холода, не то… отходил уже в мир иной. И жалко товарища вроде как, но Рябой рассудил, что сделал для Патлача уже достаточно сегодня и свою шкуру пора бы спасать, а не за подельника печься!

А лыцарь их удивил. Над Патлачом умирающим склонился. Голову опустил. Рукой над головой Патлача поводил, и… Рябому наверняка показалось, а может и нет, но… пальцы у лыцаря на мгновение вспыхнули красными огоньками, и тут же погасли.