Небо в кармане 5

— Александр Матвеевич, почему нет движения по моему рапорту? — сразу после утреннего развода на занятия вошёл в кабинет начальника Школы.

Сидящие в приёмной офицеры Школы пропустили вперёд без вопросов, только проводили сочувствующими взглядами. Адъютант, молоденький совсем прапорщик, назначенный сюда на замену прежнему подпоручику, вскинулся, но узнал и замер, смешно приоткрыв рот, оборвав на полуслове какую-то фразу.

Закрыл за собой тяжёлую дверь и в кабинете стало тихо.

Полковник посмотрел на меня поверх очков, вздохнул и отложил в сторону какие-то бумаги:

— Николай Дмитриевич, совести у вас нет. Только-только собрался поработать и тут вы. Другого времени не нашли? А кто занятия с курсантами проводить будет? — Кованько провёл пальцем по расписанию занятий. — У вас сейчас аэродинамика? Ну и ступайте в аудиторию, а то вас там слушатели заждались.

— Ничего с ними не случится, — возразил. Вежливо. А то с начальника станет, посчитает моё возражение за хамство и… Нет, наказывать-то не станет, но выставить прочь из кабинета, выставит. Ещё и слова подберёт при этом такие, что мне потом стыдно станет. Опыт, м-да. Но отказываться от своего намерения и отступать не стал. — Подождут. Офицеры всё же, не институтки. По моему рапорту вы так и не ответили, что с ним?

— А что с ним не так? — Кованько удивился и выдвинул верхний ящик стола. Достал папку, развязал тесёмки и показал мне мой же листок. — Вот он лежит, в целости и сохранности.

— Александр Матвеевич, почему? — рассердился.

— Почему? — полковник устало вздохнул и разложил на столе остальные документы из этой папки по кучкам. — Утро только началось, а я уже так устал, так устал. Вот это все ваши рапорта. Сколько вы уже написали?

— Этот четвёртый, — упрямо сжал губы. — Почему они у вас лежат без движения?

— Четвёртый, — согласился со мной полковник. — А вот ещё три рапорта от моего заместителя. И ещё по столько же от каждого, повторюсь, каждого, моего подчинённого. Я ещё пойму подобный порыв энтузиазма у моего адъютанта, он ещё слишком молод, чтобы взвешенно и ответственно подходить к подобному решению. Тоже мне вчера рапорт на стол положил. Но вы-то не адъютант, Николай Дмитриевич, не желторотый юнец, вы пороху понюхали, в сражениях побывали, крови насмотрелись. Не надоело? А кто будет имеющиеся у вас знания и опыт курсантам передавать? Адъютант? Было бы смешно, если бы не было так грустно. Поймите же вы наконец, я вас не выпроваживаю прочь из кабинета только по той причине, что не будь вас, не было бы ни самого кабинета, ни меня в нём, и даже нашей Школы не существовало бы. И отлично помню, что именно вы пропихнули в это кресло мою кандидатуру, за что я вам премного благодарен. Но это не значит, что вы вольны врываться сюда без доклада и разрешения и требовать от меня ответа в столь категорической форме!

Кованько встал, навис над столом, встопорщил усы, словно рассерженный кот, только что не зашипел и вперил в меня строгий взгляд:

— Вы понимаете, что будет со Школой, если я дам ход всем этим рапортам? Ничего не будет, ни Школы, ни нас с вами. Потому что без слушателей смысл нашего с вами нахождения здесь пропадёт!

Я поморщился — хитрый ход, знает полковник, на что давить, на сознательность и ответственность. Но решил не отступать просто так:

— Всем рапортам давать ход не прошу, а мой прошу завизировать и передать по команде. Инструкторский состав у вас имеется, отличные ребята, между прочим. Преподавать тоже есть кому, так что не вижу ни малейшего препятствия, чтобы не отпустить меня в действующие войска.

— В качестве кого, Николай Дмитриевич? — устало вздохнул Кованько и махнул рукой. — Присаживайтесь, что уж теперь. Всё равно день испорчен.

— Так в качестве кого вы видите себя на фронте? — дождался, пока я усядусь на предложенный мне стул для посетителей, и продолжил вопрошать Кованько.

— В качестве лётчика, конечно же, — ответил без промедления. — Боевого опыта у меня, в отличие от всех других много, и никто кроме меня, опять же, не сможет применить его в реальных условиях с наибольшей эффективностью.

— Вот об этом я и говорю! — мой начальник и что уж греха таить, старший товарищ, даже рукой по столу прихлопнул от переизбытка чувств. — Ни у кого нет опыта, а единственный имеющий этот опыт человек норовит сбежать, и значит что? А значит это, если вы не понимаете, что он отказывается передавать молодёжи свои знания, и собирается бросить их в кровавую мясорубку войны без должной подготовки. Как вы после такого спать будете, Николай Дмитриевич?

— Хорошо буду спать, — буркнул в ответ. — Вы сейчас передёргиваете, Александр Матвеевич. Знания и опыт в полном объёме я уже передал. Нынешним инструкторам. Вот они и пусть передают его дальше.

— Довольно! — рыкнул полковник и встал с кресла. — У вас на всё есть отговорки. К сожалению, я не стану давать ход вашему рапорту.

Я тут же подскочил, вытянулся.

— Можете идти, господин поручик, — приказал Кованько. — Потрудитесь вернуться к своим служебным обязанностям.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — молодцевато гаркнул, но уходить не спешил. Не закончен ещё разговор. — Так что с моим рапортом? Подпишете?

— Да вы! — снова встопорщил усищи полковник. — Да я вас под суд отдам! Под трибунал у меня пойдёте!

— Рапорт, — глазами указал на ящик с папкой.

Начальник ещё какое-то время попыхтел, старательно разгоняя ярость, но я-то знал, что это наносное, на самом деле никакой ярости нет. Явно в другом тут дело. В чём? Так и спросил. И ответу не удивился.

— Думаете, вы один такой, Николай Дмитриевич? — соизволил ответить Кованько. — Меня ведь тоже не отпускают. Да садитесь вы уже, что вскочили.

Он уже забыл, что только что с шумом и криками выпроваживал меня прочь из своего кабинета и вернулся к своему обычному поведению, более сдержанному.

—И вас никто никуда не отпустит, князь, — признался полковник. — Указание такое было. Оттуда, от самого.

И он чуть заметным поворотом головы указал на портрет государя за своей спиной.

— Вот теперь понятно, — задумался я. — А если в отставку?

— Что?! — вскинул голову полковник и побагровел. — Вы в своём уме, поручик?! Военное время, а вы в отставку? Мальчишка!

— Ну при чём тут мальчишка или не мальчишка, Александр Матвеевич? — поморщился. — Если так не отпускают, так хоть штатским туда поеду, своим ходом доберусь до Памира. А там точно без дела не останусь.

— Николай Дмитриевич, право, ну что вы заладили, поеду поеду. Я же говорю, указание от самого, личное, никуда вас не отпускать до окончания войны, ни на Памир, ни в отставку. Всё, разговор окончен, ступайте. У меня вы не один такой, в приёмной офицеров видели? Сидят, ждут. Ни у кого дел больше нет, как мне рапорта носить…

Вот где собака порылась. Я надеялся, что он, государь наш, наоборот, рад будет окончательно от меня избавиться. Всё-таки война, а на войне стреляют, и мало ли что может со мной там, в горах южного Памира, случиться. К его радости. Припомнил недавние события…

***

А ведь так хорошо всё начиналось…

За несколько лет после своего провала сюда, в какую-то другую, параллельную Россию, я сумел многого добиться. Нет, не рвался на приём к императору или военному министру, не бил себя в грудь тапком, выдавая чужие достижения, идеи и мысли из моей прошлой реальности за свои настоящие. Зачем? Мне и своего личного опыта достаточно. Так оно и вышло.

Попадание воспринял спокойно. Читал об этом много, поэтому не удивился, когда и со мной произошло такое же. Там, я это знал точно, погиб во время выполнения боевого вылета, здесь дали ещё один шанс. Почему, с какой целью, не знаю, да и не ломал особо над этими вопросами голову, принял, как есть. Случилось и случилось, дали и дали. Спасибо за жизнь.

Сидеть в отцовском имении на родительской шее последнее дело, поэтому осмотрелся, вник в окружающую реальность и взялся за дело. Сначала, как водится, подтянул свою физическую форму. Здесь когда-то прочитанные книги не соврали, бывший хозяин этого тела оказался хлюпиком. Со всеми полагающемуся ему по закону жанра, прелестями.

Ситуацию потихонечку начал исправлять. Когда окреп, принялся за работу, начал делать то, что хорошо знал и умел делать ещё в той жизни, строить самолёты. Ну и летать на них, само собой.

Повезло, что авиация, как таковая, только зарождалась, где-то за океаном братья Райт подняли в небо первый аэроплан, поэтому мне, с моими знаниями и навыками было где развернуться. Я и развернулся. Да так, что буквально за полтора года стал довольно-таки известной личностью в Империи. Появились собственные деньги, независимость. Удалось экстерном, на основании тех моих знаний, получить диплом об образовании.

Пришлось и погоны надеть. Насчёт этого не возражал, наоборот, считал, что в офицерском качестве быстрее сделаю карьеру. А, значит, и пробиваться по жизни будет проще, и свои знания передавать будет легче. Сначала так и было. А потом всё пошло наперекосяк…

Злые и завистливые языки сильно подкузьмили, очернили перед государем моё честное имя и он, славившийся выдержкой и рассудительностью, от души «махнул шашкой». В результате последовавшей опалы я лишился почти всего, что успел заработать в последнее время. Меня даже с Путиловского завода попёрли, где я успел хорошо развернуться и наладить кое-какое производство лёгких самолётов и моторов к ним. Что-то в казну ушло, что-то родителю передали. В общем, отобрали не только движимое, машины, например, но и недвижимое имущество в виде купленных на моё имя участков земли под расширение производства. Государь в гневе оказался страшен, но хорошо хоть титул оставил, и ордена не отобрал. А ведь мог и на это запросто пойти. Ещё бы! Ведь ему наушники нашептали, что я с одной из его любимых дочерей амуры крутил! Бред же!

Впадать в депрессию и предаваться унынию не стал, благо успел свести тесное знакомство с золотодобытчиком Второвым, активно осваивающем Москву и её пригороды, вкладывающим средства в новое производство. Он и предложил начать совместное дело, а я отказываться не стал. Но, наученный горьким опытом, решил до поры до времени никакие активы на себя не записывать. Официально. А между собой мы с ним заключили негласный договор, в котором прописали всё, и вкладываемые доли, и проценты от дохода. И ответственность, само собой.

Делать будем всё. Из крупного и основного — строить самолёты и автомобили, выпускать собственные моторы. Прикупили под это дело большой участок земли рядом с Московской международной Выставкой. Ну и два павильона кирпичных на территории самой выставки тоже выкупили, чтобы было где и откуда новое дело начинать.

В общем, жизнь продолжается, и в будущее я смотрю с оптимизмом. И смотрел бы ещё веселее, если бы не эта клятая опала. И, главное, вины за мной нет. Да, чины и награды из рук его величества получал, так за дело же, не просто так. Больше того, у меня и намерений-то приближаться к императорской семье не имелось, а всё-таки вляпался! На пустом месте.

Но когда я узнал, кто именно нашептал государю обо мне, многое стало ясно. Императрица наша постаралась, что-то ей где-то привиделось, что-то показалось, и она не нашла ничего лучше, чем ударить на опережение. Связь дочери с каким-то захудалым князем из глухой, ну, почти из глухой, провинции, семье Романовых, как она искренне считала, была абсолютно не нужна!

Этой дочерью оказалась Ольга, её высочество, весело прыгающая по жизни, что было немудрено за спиной таких-то родителей. Встретились мы тут случайно в Гатчине во время фейерверка, когда ей каким-то чудом удалось ускользнуть от охраны, вырваться на свободу, как она мне чуть позже с апломбом заявила, и отправиться в одиночку гулять по Школе, удовлетворять своё разгоревшееся любопытство. Хорошо, что у нас было спокойно, территория закрытая и охраняемая по периметру, и никаких приключений на свою очаровательную задн… мордочку она не нашла. Ну, если только не считать таковой неудачное столкновение со мной грудь в грудь на центральной аллее жилого городка.

Словно по закону подлости именно в этот момент высоко в небе прямо над нашими головами с грохотом и яркой разноцветной вспышкой расцвёл очередной цветок праздничного фейерверка. И надо же было такому случиться, что мы оба в одно и то же мгновение тут же отвлеклись на это великолепное зрелище и позадирали наши головы вверх, продолжая между тем по инерции шагать вперёд. И, конечно же, столкнулись…

Я-то устоял на ногах, а вот девушка отлетела назад и плюхнулась на утоптанный снег сломанной куклой. Так я вживую познакомился с той, с которой, по мнению всех тех кто и распускал про меня эти омерзительные слухи, я уже давно был отлично знаком.

Потом меня просто вынудили, и не было никакой возможности отказаться, провожать девушку до трибун, передавать в цепкие лапы охраны. Впрочем, разве они цепкие, если умудрились упустить подопечную? И провожал я не девушку. Упс, девушку, конечно же, но разве столь высокородное лицо из монаршей семьи может быть просто девушкой? Это же великая княжна. Ох, что-то я запутался…

Но и отказываться провожать не стал. Почему? А так рассудил — в конце-то концов хуже уже точно не будет, и терять мне вроде бы как больше и нечего. Всё, что у меня нынче осталось, записано не на меня. Если только титул отберут? Ну, его-то вряд ли посмеют лишить. Иначе вся имперская и не только имперская знать мигом вскинется. Подобный прецедент ей не нужен совершенно. А то сегодня меня титула лишат, а завтра кого? То-то…

Ну и, само собой, наше совместное появление у трибун не прошло незамеченным. А уж когда глаза её величества остановились на моей руке, которой я вежливо придерживал Ольгу под локоток, они полыхнули гневом не меньшим по силе вспышки, чем пока ещё продолжающийся салют.

А меня на смех разбирает. Комическая же ситуация, ну правда же. Терять всё равно нечего, теперь я везде устроюсь. Поэтому и не переживал особо. И мысли в голове интересные крутились. Например, а за чей счёт этот банкет с фейерверками? Это же огромные деньги в буквальном смысле на ветер выкинуты. Вон как густой дым в сторону относит. Или не дым, а как раз потраченные средства.

Понимаю, первый в истории России выпуск лётчиков, присутствие императора с семьёй, но лучше бы эти деньги на развитие той самой авиации потратили. Выбивал я тут деньги из ГАУ на свои самолёты, то ещё испытание.

Смотрю, а рядом с военным министром наш начальник Школы стоит, показывает ему на салют и что-то поясняет. Лучше бы денег попросил.

Как раз движение пошло. Государю супруга что-то тихонечко проговорила, и это что-то явно меня касается. Вон как оба косятся. Дыру прожгут, так смотрят. Куропаткин забеспокоился, тоже заметил, свитские на меня же волками с трибуны поглядывают. Александр Матвеевич обратил внимание, охнул и, судя по жестикуляции губ, выругался. Рукой мне незаметно, как ему кажется, показывает, чтобы я прочь убирался. А зачем мне убираться? Не хотел бы, не пошёл. А я хотел. Вот правда, очень хотел посмотреть на их лица, когда они меня под ручку с княжной увидят! Да мне даже на душе легче стало от такого замечательного вида, отомщённым себя почувствовал.

А Ольга не замечает родительского гнева, продолжает меня к трибуне тащить и всё про полёты выспрашивает, страшно ли мне, когда я на такой хрупкой этажерке в небо поднимаюсь? Отвечаю правду, мол, всяко бывает. Что тот не боец, кто страха не испытывал. Ну и прочее, что обычно говорят в подобных случаях девушкам. Единственное, так это не хвастался и нигде не перегибал. Но пару шуток в тему рассказал, не без этого. Особенно ей понравился анекдот про красный нос инструктора в кабине.

Потом страху нагнал, а то ещё подумает, что летать проще простого. И кто его знает, каким боком нам всем подобное мнение аукнется в будущем. Они же все между собой плотно общаются, и кто-нибудь соблазнится, точно в кабину полезет. А мне Ташкентских приключений с опальным великим князем хватило выше крыши. Опальный то он опальный, но Его величество всю кровушку после возвращения из меня по капле выцедил. Мол, кто позволил великого князя пилотированию обучать? М-да…

Ольга же не унимается, в лицо заглядывает, что-то спрашивает. Что?

— Князь, неужели на самом деле такое бывает? — и смотрит на меня своими огромными восторженными глазищами. Ротик буковкой «О» сделала, с нетерпением ответа ждёт, а глазищи так и сверкают. Или это звёзды в них отражаются?

— Чего только в небе не бывает, ваше высочество, — оправдываю девичьи ожидания и отворачиваюсь в сторону. — На земле-то пожар страшен, а уж в небе… Одно спасение, прыгать.

— А вы прыгали? — чуть ли не забегает вперёд, старается сбоку в глаза заглянуть. Чисто ребёнок маленький. И что она в моих глазах увидеть хочет? Не обманываю ли, наверное.

— С парашютом? — тут же уточняет. А в голосе столько восторга и ужаса одновременно, что невольно улыбаюсь. И поспешно стираю улыбку с лица, а ну как со стороны неправильно истолкуют?

— И не один раз, — киваю с самым серьёзным видом, а сам на трибуны кошусь. Вижу, как охрана засуетилась, вниз по лестнице побежала.

— Ах, как бы и я хотела хоть разочек прыгнуть, — мечтательным голосом тянет великая княжна. — Но мне папа́ и мама́ вообще запрещают к самолётам подходить.

Ого! Целая команда бежит княжну спасать! Стоим рядом с трибуной, я локоток девичий отпустил и отступил на шаг. Не вышло отстраниться, девица тут же сократила расстояние между нами до прежнего, на такой же шажок вперёд шагнула. И этот шажок не остался незамеченным её величеством, государыня меня взглядом прожечь старается. Да между нами воздух едва не заискрился, настолько рассердилась императрица!

— И вы меня уверяли, что его императорское величество будет благодарен мне за ваше спасение? — хмыкнул тогда на ушко Ольге, оценив глубину той пропасти, в которую мне предстояло падать.

Хотя, я и так уже находился, по моему мнению, на самом её дне. И ошибся, как оказалось. Император тоже изволил гневаться. И почему-то в качестве жертвы выбрал не свою взбалмошную доченьку, а меня. Вот и помогай после такого всяким симпатичным барышням. Да чтобы я ещё хоть раз! Да ни в жизнь!

А уж какие яростные стрелы летели в мою сторону из глаз Марии Фёдоровны, это я вам скажу, не каждый способен выдержать. Сразу стало понятно, что нужно было не поднимать под локоток принцессу, а бежать подальше от неё со всех ног. Пусть её кто-нибудь другой находит и поднимает. М-да, все мы сильны задним умом. Я ведь действовал из лучших побуждений, а оно вон как вышло…

Потом меня вежливо оттёрли от княжны, и даже не дали ей со мной попрощаться. Так и увели прочь в плотном окружении. Ну и я поспешил ретироваться, пока ещё что-нибудь более поганое не случилось. А то государь в порыве гнева, да науськанный супругой, сейчас запросто может шашкой махнуть. Да и Кованько за спиной Куропаткина мне затянутым в лайковую перчатку кулаком больно сурово погрозил.

Вздохнул, покосился на трибуны, оттуда в мою сторону никто показательно не смотрел, игнорировали напрочь, развернулся и направился в сторону дома. Нечего мне здесь делать, всё что можно испортить я уже испортил. С другой стороны ни о чём не жалел, честно говоря, по душе мне пришлась девичья непосредственность. А как отражались звёзды в её глазах… Так, стоп! Куда-то не туда мои мысли свернули.

Вот такая история со мной произошла. И ведь не собирался к власть имущим приближаться, а жизнь заставила. Наверняка те, кто меня сюда закинул, постарались. Смеются, небось, надо мной в своих небесных чертогах…

***

Вышел из кабинета, остановился, оглядел ожидающих приёма офицеров. Адъютант, мальчишка, глазами поедом ест, глаз с моих орденов не сводит. Понятно, детство в душе играет. Шагнул дальше, да один из новоиспечённых инструкторов остановил вопросом:

— Николай Дмитриевич, ну что, получилось? Принял Александр Матвеевич ваш рапорт?

— Отказал, — развернулся лицом к сидящим, вынуждая их тем самым вскочить на ноги. — И вам откажет. Шли бы вы, господа, делом заниматься, знания новому набору слушателей передавать.

Развернулся и направился к выходу из кабинета. За спиной ещё кто-то что-то возразил, но я уже не слушал, у меня своих дел по горло…