НЕбылины. Лапти, подрясник и змеиный череп

Тело Святогорово

Стоят горы вековечные, седые. В сердце своем много тайн хранят, каждая как лунь белая вершина свою думу думает, свой сон видит.

И голова – каменная, седая…

Спит.

Видит сны о битве былой, страшной, отгремевшей века назад.

Бились великаны с великанами, со зверьми диковинными, великими, такими, что голов из-за облаков не видно.

Такая битва была, что Земля дрожала, с оси своей сходила, звезды с неба падали.

Много голов в той битве срублено было… Не все умолкли, разум их жил, очи горели.

Унесли их люди.

Люди тогда уже кое-где на Земле жили, но все больше как звери. А головы великаньи почитали за уста богов. Поклонялись им, травы перед ними жгли, речи их слушали.

Потом головы умолкали. Каменели.

Идолами становились. У какого рода-племени своего такого идола не было – из камня вырезали, в скале выбивали. Будто бы был.

Мало осталось великанов после той битвы. А люди стали множиться, расселяться.

Тогда и Русь народилась.

И остался на Руси бродить одинокий богатырь-великан. Имя его было Святогор.

Русские люди его за святыню почитали, за хранителя, за обережника.

От многих напастей он Русь уберег. Что еще ему было делать, как не людей на его прежней земле расселившихся беречь?

Так и состарился. Все тяжелей было Матери-Земле его носить. Становилась Земля все мягче, чем дольше жила. Прежде была словно камень, а потом стали и звери, и люди помирать – и плоть их стала землю питать и землей становиться.

В горы ушел старый богатырь.

Притомился, лег спать. Крепко уснул.

Там и подобрались к нему вороги.

Может тоже великан, что не погиб в давней битве, а может – стая каких страшилищ, шибко злых и умелых. Всякое говорили, но никто не видал.

А только проспал старый великан, как отсекли его туловище, руки и ноги, растащили прочь…

Проснулась голова, а она одна-одинёшенька лежит. Только шлем рядом да меч верный, да меха с брагой… Все без нужды теперь.

Так и лежала голова, и слезы горючие лила. Думала – неужто, так все и закончится? Еще пролежит один век да другой, ну пусть и три века, окаменеет…

Но хватились Святогора люди. Пошли его искать, нашли голову.

Жены плакали, мужи в гневе на себе бороды рвали, клялись врагов найти и так же на части порубить.

Потом сложили помост, поставили его на тесаные дубовые колеса, и на том помосте повезли голову в свою деревню в сени гор.

Обиходили пещору, в нее положили голову. Там и стали служить голове.

А ни шлем, ни меч, ни меха с брагой никто поднять не смог. Оставили.

Тосковал Святогор.

Приходили к нему волхвы. Совета спрашивали, сами рассказывали, что творится в мире, как люди живут.

Да спрашивали, что коль скоро голова жива, можно ли остальное тело найти и обратно собрать?

Святогор отвечал, что ежели подумать, то и можно, пока не окаменел.

Велел Святогор подняться сначала в горы, в мехах с брагой дыру проколоть и как из родника напиться. Брага та была особая – из золотых яблок, что росли на Севере, в древних садах, еще до того, как Земля с оси сошла и сады эти снегом укрыло.

Для великанов та брага, что вода, а для людей – что вода живая, больного исцеляет, слабому силы подает.

Так и снаряжали волхвы охочих, бравых молодцов, Святогор – благословлял.

Выпив браги из золотых яблок, уходили молодцы в дальний путь. Одни сгинули, другие ни с чем пришли. А третьи вернулись – волоком руку великанью приволокли. Как ближе к голове подтащили, будто почуяла рука, зашевелилась.

И снова пили бравые молодцы великанью брагу, свои, малые меха наполняли, снова уходили в дальние земли – каликами перехожими шли.

И так все ходили и ходили… Уже и состарились те, кто руку нашел, и в землю легли.

Уже их внуки в горы за брагой ходили да в дальние края – за телом Святогоровым.

А больше ничего не нашли.

Рука найденная каменела, в землю врастала, мхом покрывалась. Голова все тише шептала дивные свои речи, будто в дрёме.

И вот, последние охочие люди брагой меха наполнили и в дальнюю дорогу пошли.

Уже кроме них и не верил никто, что чего сыщут. Все другие только голове кланялись. Думали, что поклонятся ей, дар поднесут, травы сожгут да дымом окурят и, глядишь, – мор или поганые стороной пройдут.

А чем дальше, тем меньше Святогор думал о мире… Засыпая, забывал.

– Скоро, – шептал, – совсем окаменею. Не поминайте лихом…

Не стало уже святогровых волхвов. А осталась только волхвица, что звалась святогоровой женой. Одна старела – готовила другую на смену. Святогор уж и не различал – жена и жена.

И каждая ему отвечала:

– Что ты, великий воин? Ты этой земле нужен еще, ты нам нужен. Все еще станет как прежде. Давай я спою тебе, душу твою успокою…

И целовала она щеку, уже каменную, мхом покрытую, брала гусли, пела песни сладкие.

Слушал Святогор песни нареченной жены, слушал молитвы странников.

Засыпал…

Пустое село

Шли три старика – один другого старче, да с ними добрый молодец, еще отрок.

Старики уже в молодые свои годы ходили святогорово тело искать, людей расспрашивать. Туда будто левую руку несли, туда – ногу, одну, а может и обе. А тот тракт проторили, когда половину тулова волокли.

Все тропы уже исхожены, изведаны. Сколько на них всего слышано…

– А правда ли, что сможем мы Святогора вновь по частичке собрать? – спрашивает стариков отрок.

– Правда, – отвечают ему старцы, по голове светлой гладят. – Правда, ты верь только. Встанет во весь рост богатырь, закроет щитом всю сирую Русь.

– А разве может он на землю встать? Он же только по горам ходил, там к нему враги и подобрались…

– Надо будет – сойдет и с гор.

– А что если злые люди его на мелкие кусочки изрубили? Что если руки-ноги, тулово раскололи. В пыль, в мелкие камушки… Вовек ведь не соберём.

– Тише, – велит ему старец. – Не тревожься прежде времени. Идем…

И шли они. И несли с собой сказы и песни о Святогоре да о славных давних битвах. Какие сами сочинили, какие – голова нашептала.

Несли брагу из золотых северных яблок. Сами, как притомятся или захворают – выпьют чарку и дальше идут. А то и встречным хворым испить давали.

И вот, уже по трое сапог истоптав, дошли до села, что под славным городом Муромом. Пришли, а село тихое – будто вымерло. Стоят дома – крепкие, справные, стоит церковь на холме, новая, белая. Молчит, запертая. Только курица по улице вышагивает.

– А есть ли кто, люди добрые? – зовут странники.

Нет ответа. Только тут и там короба, ларцы, а то и просто добро ворохами брошенное лежит. А люди будто сгинули.

– Ау! Есть ли душа живая?

– Скоро ни одной не будет, – голос из избы доносится.

За покосившимся плетнем изба крепкая стоит, двор широкий, а хозяйство, по всему видать, небогатое.

– Дозволь войти, хозяин, отдохнуть с дальней дороги.

– Входите, добрые люди, раз больше пойти некуда. Только на беду вы сюда пришли.

Вошли. В избе чисто, бедно. Стол выскобленный стоит, половик лежит лоскутный, латаный – из заплат половик. Одна лампада теплится в красном углу перед троицей – Николой Угодником, Богородицей и Спасителем. Печь остывшая, а на печи – добрый молодец лежит. Росту, видно, великого – ноги еле влезли. Плечи от печи до потолка поперек встали. Глаза голубые, брови хмурые вороное крыло, волосы черные да уже седые нитки вплелись на висках.

Лежит, искоса глядит на странников, ни встать, ни сесть не может. Только рукой чуть шевелит, будто птичья лапа скрюченной.

– Здравствуйте, добрые люди! Простите, с рождения немощен, приветить вас не могу. Если что еще в избе найдете, ешьте и пейте вволю.

– И ты здравствуй, добрый молодец! Тебя как звать?

– Илья, по батюшке Иванович.

– Ты скажи, Илья что стряслось в вашем краю?

– Пастушок весть дурную принес – поганые близко. Бывали они в деревне, что за рекой, лет десять назад – половину мужиков повырезали, половину баб в полон угнали. Сейчас селяне как услышали – что могли собрали и в леса потаенными тропами.

– А тебя бросили?

– Сам себя бросил. Родители мои меня бы на себе понесли, последнюю корову бы оставили. Я им сказал, что меня соседи с собой возьмут. У них пять здоровых сыновей. Они бы унесли.

– А они не взяли?

– А я и не просил. К чему? Чтоб корили потом до века? Или чтоб ждать, когда придут добрые люди, а добрых людей и след простыл?

– Но ведь поганые придут!..

– Да пусть приходят. Ни к чему я им. Как есть, груда костей.

– А если насмерть убьют для забавы?

– Значит, судьба такая. Что уж ждать? Тридцать лет тут лежу, хлеб родительский ем. Другие за то время сами детей родили и в землю легли.

– Скверные мысли тебя гнетут, молодец, – качает старик головой. – Несчастные твои родители. Ты, верно, у них единая родная кровинушка.

– Да. Других Бог не дал.

– На все Его воля.

– Верно. Будет на то Его воля – мимо пройдут поганые. Только вам бы лучше идти отсюда поскорей, раз ходить можете.

Старик на спутников глядит хитро, думает.

– Сейчас пойдем, молодец. Только бражки изопьем на дорожку.

Достал отрок меха с брагой, разлил себе и старшим по маленькой чарочке – у каждого на поясе на тесемке выточенная висела.

Разлили и ждут.

– А что, – спрашивает старик, – не хочешь ли и ты, молодец, с нами бражки выпить. Из золотых яблок, что под вековечными льдами теперь померзли...

– Отродясь бражки не пивал. К чему калеке пить? Только горше просыпаться, – усмехается Илья. – А давайте, добрые люди.

Взял отрок тёсаный ковш из угла, только наполнил его брагой, как послышался со двора конский топ.

Отрок чуть ковш не обронил – едва успел на стол поставить.

– Верно первый из поганых пожаловал. Лезьте в подпол, странники. Двор бедный, авось не сунутся.

– А ты как же?

– Не влезу. Да и не поспеете.

Спустились странники в темный подпол, сели, ждут.

Шаги из избы раздаются.

И голос девичий.

– Вот, значит, чего удумал?!

Василиса.

Прискакала из лесного схрона.

Девица семнадцати весен. Две косы в тугих алых лентах, поверх рубахи кафтанчик подпоясан, у пояса – берестяной колчан и лук со стрелами. На лице веснушки, на очелье – гремячие кольца, в карих глазах – злые слёзы.

– Вот, значит, чего удумал?! Ни с кем не пошел, остался смерти дожидаться.

– Не смерти, а судьбы своей. Смешная ты, Василиса, смешней скоморохов. Как бы я с кем-то пошел? Меня бы как мешок поволокли, еще сейчас бы по дороге тащили. А ты чего здесь делаешь?

– Я к тебе вернулась.

– Вот ведь дура. Как собака наученная – родители со двора, ты к нам в избу? Вон иди, пока поганые не явились, они до девиц охочие.

– Никуда не уйду. Я тебя защищать стану! Сколько у меня стрел – столько окаянных поляжет.

– Сколько бы не полегло – заместо их втрое больше встанет. Кому сказано – пошла!

– А ты прогони, Илья, прогони! Что тут у тебя, вода?

– Бражка это. Тебе нельзя – ты и девка, и без бражки дурная. Добрые люди мимо шли – позабыли. Эй, добрые люди! Покажитесь. Полюбуйтесь! Водят, говорят, скоморохи медведя о двух головах. А вот вам красна девица вовсе без головы!

Открылся подпол, вышли странники, кланяются девице.

Василиса – им кланяется.

– Здравствуйте, странники. Что за злая доля вас сюда привела?

– Наше племя издавна служит великому богатырю Святогору. Враги его тело иссекли и растащили по разным сторонам света. Вот уже скоро семь веков как храним его голову, а тело ищем.

– Зачем же голова без тела?

– Святогор не людского рода. Голова еще жива, тело свое ждет. Что знает, что помнит – то нам рассказывает. Вся великанья сила в великую мудрость ушла. А как снова тело обретет – встанет во весь рост, закроет Русь щитом ото всякой напасти. Каждого сирого, хворого приютит, утешит.

– И что, – спрашивает Илья, – нашли чего?

– В первую сотню лет руку нашли. Но ищем, ищем…Надеждой живем. Да брагой золотой из великаньих мехов. Не пьянит, а сил придает. Хворого исцеляет. Мне уже век минул, а я все по дорогам хожу. Ты, девица, выпей чарочку. А ты, Илья, выпей сполна.

Илья улыбается.

– И у Бога меня родители отмаливали, и у Ильи пророка, и на капище к волхвам Перуновым носили, те шептали. Да уж как делать нечего, поганых дожидаясь, давайте хоть бражки великаньей выпьем. Коль не врёте, что из золотых яблок.

***

Шел Сартак-мурза за купеческим обозом, как пёс по следу. Шелудивый, голодный, бездомный – за живым мясом. Соглядатаи донесли, что обоз еще далеко, а село, большое, с церковью, – близко.

Решил Сартак – хоть там пока кусок урвать. К чему ждать без толку?

Свистнул своих собак двуногих, что в сёдлах сидят, – самых быстрых, злых да веселых тугар, и с ними стаей на село налетел.

Налетел, а село и будто до них кто пограбил. Пусто. Ушли.

– Мы едва подступились, а русские уже со страху перемерли! Или в подклети попрятались? А ну, собаки мои, поищите – может, кого найдете. Добро, что возьмете, – всё ваше.

Кинулись тугарские псы крысами по селу.

С одного двора еды и бражки выкатили-вынесли. С другого, побогаче, – добра из сундуков. А с крайнего двора мужика вытащили – веревками, кнутами стянули и волокли как тушу.

Подивился Сартак-мурза.

– Вот так мужик! Такого и на коня сменять можно. Пьяный что ли?

Псы отвечают:

– Верно пьяный. Посреди избы лежал.

Тут мужик сам голову поднял:

– Хворый я. Вон, всё село уже повымерло. Ехали бы вы отсюда на своих коньках, пока сами не попадали…

Тугаре опомниться не успели, а он на ноги поднялся – словно бык среди козлищ. Веревки и кнуты затрещали, из поганых рук повылетали…

Да так обратно и рухнул, как подкошенный дуб.

– Сартак-мурза, пойдём и вправду отсюда, пока нас мор не тронул! – взмолились собаки тугарские.

А Сартак ус покручивает.

– Врёт мужик. Подпалите-ка его, глядишь, расскажет, что у них за мор, да где остальные попрятались.

Скоро разожгли факел, подступился один тугарин к мужику да тут же и упал со стрелой в глазу.

Глядят – а на крыше избы девица во весь рост поднялась, новую стрелу на тетиву кладет.

– А ну отошли от него! Пропадите пропадом, поганые!

– Ты кто, дева дивная? – изумляется Сартак-мурза.

– Я невеста его. Все ушли, я с ним осталась.

– А не стар ли он тебе в женихи? Уже седеет, а ты вся как яблочко налита… Ну-ка, псы мои, достаньте мне это яблочко русское… Может, сам полакомлюсь, может царю нашему отвезу.

Полезли поганые на избу за девкой. Еще один со стрелой в глазу свалился, другой – со стрелой в плече. Но все же взяли ее, ремнями связали.

Мужик на дворе изо всех сил на ноги поднялся, хватил рукой – одного поганого, что девицу волок, и голову ему вырвал вместе с хребтом. Тело так пяток шагов боком прошло и упало на дворе.

Тугары – от него. Он – за ними. Хуже младенца.

Сели тугары на коней, девицу – поперек седла.

Хотел мужик на одну из оробевших лошадок, что без хозяина осталась, забраться, да не сумел – только взялся неловко, шею лошади и переломил.

***

Так и увезли тугаре Василису.

Илья кое-как сел наземь подле падшей лошади, рядом – тугарин безголовый да голова с хребтом без тугарина.

Сам Илья за свою голову схватился. Ноги – колоды, а боль такая, что едва терпеть можно, не то что стоять. Все кости, все жилы, всё мясо болит, а хуже всего – сердце.

Всех клянет – и себя, и тугар проклятых, и селян, что в лесах схоронились, и странников, что его бражкой великаньей напоили.

Скоро карачаровцы стали возвращаться.

Пришли отец с матерью, а у них не только родная изба цела, но и сын больной на ноги встал.

– Вот радость! – всплеснула руками мать и в слезы ударилась. – Будет, кому поле вспахать!

– Будет, кому избу поправить!

– Будет, кому нас на старости презреть!..

Упал Илья перед отцом с матерью на колени.

– Простите меня, родимые! Не работник я в поле… Верно говорите, чудо состоялось. Да только я здесь, своими ногами по земле ступаю, а Василису поперек седла перекинули и увезли… А она меня защитить пришла. И сколько такого по всей земле. Отпустите меня хоть ее спасти, а случится – и другим помочь. А без сидня на печи вам всяко полегче станет…

Поплакали мать с отцом, да благословили. Не по совести добрую девку бросать. Да и чудо негоже в подклети держать – пропадет зазря.

Родителям Василисы Илья поклонился, обещал свет обойти, но девицу сыскать.

Дали селяне ему и странникам хлеба в дорогу да проводили до окраины.

Идет Илья – так далеко, как из окошка избы не видал. Все только думал – что там за леском, за поворотом?.. Всё думал – дивный мир там.

А теперь вышел – и правда мир дивный. Только лежит этот дивный мир перед ним чужим полотном с незнакомой росшитью и надо на том полотне единую знакомую примету сыскать…

Идет Илья, с ним – странники. Идут – сами надивиться не могут на то, что сотворили.

– Хорошо идешь, Илья Иваныч, ровненько ступаешь, – радуется столетний старец. – Не больно больше?

– Больно, старинушка, – Илья отвечает. – Каждый шаг больно.

***

Так и шли по следам тугарским.

День прошли – опять спину ломит, ноги отнимаются.

– Пошли с нами Илья Иванович, – говорят странники. – Тут до нас дня три пути будет. Святогору поклонишься. Пусть хоть поглядит на тебя. Никогда еще такого чуда на нашей памяти не случалось. А пешим и здоровый орду не нагонит.

– Орда и та когда-нибудь остановится, хоть на ночлег... А у вас одна баклажка с собой?

– Одна, Илья. Мы, старики, ее тебе отдать не можем, не обессудь.

Ночь переночевали, на утро пора настала по разным дорогам идти: каликам – домой, на Полночь поворачивать Илье – на Полдень, в Дикое Поле.

Да только Илья встать опять не может, будто и не слезал с печи.

Делать нечего – выпил еще браги и пошел со странниками на Полночь, на поклон к Святогору.

Меч Святогоров

Деревня как по ступеням расселась – по горам, по горам да по старым. Такие горы, будто сложил кто. Стены сложил, лестницы, храмы… Да что сложил – то развалилось, а на развалинах лес, будто мох растет.

Явились из дальней дороги последние путники, искатели тела Святогорова. Не одни – гостя привели.

– Вот вам добрый молодец Илья Иванович. До седых волос дожил, только на ноги встал.

Опустился Илья на колени посреди деревни.

– Здравы будьте, люди добрые. Ради Христа, дайте бражки. Мне за Ордой нужно, мешкать нельзя. И где ваш Святогор? Может он чего присоветует?

Тут и вышла к нему волхвица дивной красы – в длинной рубахе, в кованых медных запястьях, в венке как в венце. Идет, ласково Илье улыбается, за нею – два крепких молодца, сторожа.

– Ну здравствуй, богатырь. Я – жена Святогорова, как и мать, и бабка мои. Хочешь мужу моему поклониться? А откуда будешь сам, какого роду-племени?

– Илья, сын Иванов, от села Карачарово, что под Муромом. Дай прежде еще бражки, у вас ведь ее с лихвой здесь.

– За бражкой нашей пришел? А, ну так иди за ней сам. В горах – вон там! – почитай исток бездонный. Иди, напейся вдоволь.

– Ага… – вздохнул Илья. – Пойду, раз так. Дозволишь только, жена, с мужем твоим словом перемолвиться?

– Стар мой муж. Все больше почивает. И надо ли силы последние тратить? Иди, за чем пришел. А я сама у мужа всё спрошу, тебе передам.

– Что ж ты такое говоришь, жена Святогорова? Муж твой – великий богатырь был, своим щитом, говорят, мог Русь от всех черных бед закрыть. Когда б не он, я бы до сих пор на печи колодой лежал. И мне силы беречь, чтоб ему поклониться?..

Деревенские стали ближе подбираться, перешептываться. Подошли и калики – следят, глаза прищурив.

Жена Святогорова рукой махнула.

– Будь по-твоему, Илья. Пойдем, поклонишься.

Подошли к пещоре, жена говорит:

– Входи, молодец.

Вошел Илья, идет вглубь. Дух тяжелый там, холодный. Неужто и правда тут великий богатырь живет? Да и не один век… Как тут жить – как в могиле? Хуже, чем на печи.

Пришел он в пещору. Большая. По углам лучины теплятся, тени дрожат.

И повсюду латы, мечи, копья – подношения Святогору. Ржавые. Огляделся Илья – где же сам старый богатырь?

А вот он. У стены под сенью на каменной колоде как на постели лежит голова. Высотой как два Ильи, кожа как кора, борода с колоды стелется копной медных нитей с серебром. Уже мхом подбитая.

А рядом каменная рука – холодная, тихая. Глыба глыбой.

Как Илья ближе подошел – глаза головы золотыми щелями приоткрылись, дух из ноздрей вырвался, холодный, могильный.

Илья даже на ногах не удержался, упал. Прямо на каменную ладонь.

У головы рот трещит, а улыбается. Скалится. Голос звучит – хриплый, сиплый, словно камни шуршат в оползне.

– Ну здравствуй, молодец. Кто таков?

– Илья, сын Иванов. Здравствуй, богатырь Святогор.

– Зачем пришел?

– Поклониться тебе пришел. Тридцать лет в немочи лежал, а от твоей бражки на ноги поднялся.

– Так давай, кланяйся, раз пришел. Что же на ладони у меня разлегся?

Поднялся Илья, поклонился до земли, еле назад разогнулся.

– Гляжу тебе всё неможется, молодец…

– Кончается сила. Сейчас за бражкой твоей пойду. Мне в долгий путь надо. Невесту из плена вызволить… И присоветуй, если можешь, как силу не терять.

– Многого ты от одинокой головушки просишь.

– А что еще от головы просить как не дозволения да совета?

– Прост же ты, Илья Иваныч. Не страшен я тебе?

– Страшен. Только шибко больно. Сил почти нет, время дорого.

– А за бражкой в горы надо идти. Пойдешь?

– Пойду.

– А дойдешь?

– Не знаю. А не пойду – так и не дойду. Главное до мехов дойти, а там уже… Скажи только, нет ли средства удержать силу, чтоб не убывала?

– Не слыхал, Илья Иваныч, не слыхивал.

– Ну добро, побольше напьюсь да впрок возьму.

– Выходит, без бражки и шагу не ступишь?

– А ты сам глотни, спробуй.

– А что я? Мне бражка как бражка. Это вам, людишкам, она хвори исцеляет.

– А что, тоскуешь, великий Святогор, среди людишек?

– Тоскую. Да пусть бы и среди людишек, а то в пещоре.

– Как же – с такой-то женой и тоскуешь?

– Ты, Илья, никак на голову хворый?

– Не серчай, Святогор. Я к тому, что разумная она у тебя баба. Как увидел ее, сразу понял, чего ты странников во все концы шлёшь. Жаль, что одну руку нашли. Толку с руки-то при такой жене?..

Смеется Святогор, будто камни друг о дружку скрежещут.

– Да уж, тебе бы с моей женой языками чесать да чесать. А раз такой разумный да такой охотник, поди-ка и вправду: и бражки себе добудь, и меч мой принеси. Только с мечом осторожней, не поломай. Из упавшей звезды выкован. Его сам Сварог ковал. Рукоять зубами змея великого изукрашена, какие теперь не водятся – не попорть, не растеряй. Иди, крестьянский сын Илья Иваныч из села Карачарово.

Дала жена Святогорова Илье баклагу пустую и похромал он в горы.

Идет и каждый шаг ему болен, тяжек, о целом пути и думать боязно. А Илья и не думает. Просто идет: шаг да еще шаг – да всё выше. Наконец, поднялся на плоскую скалу, где века назад крепко заснул богатырь Святогор.

Так и лежат под сенью другой скалы и баклага, и меч, и шелом. Шелом как шатер – хоть живи. К баклаге сбоку лесенка прилажена, дыра в ней камнем завалена.

Меч еловыми лапами прикрыт – будто травки молодой поверх накидали.

Призадумался Илья. Вот выпьет он бражки – неужто тогда утащит этот меч? На таком все Карачарово рассадить можно. А может, и не браться? Напиться бражки, с собой баклагу взять да и пойти своей дорогой?

Что там с Василисой, пока он ходит-бродит?

Может, ее какой вшивый тугарский князек за себя в жены взял, в бабий шатер посадил, косы ей в три ряда переплел? Ничего, решил Илья – все равно вызволит. Князька на ближайшем дереве повесит, остальных его женок в монастырь сгонит, а в Карачарове они с Василисой никому ничего не скажут.

Но обещал же. Надо хоть взяться. Не возьмется – всяко не сдюжит. А возьмется – видно будет…

И полез Илья за бражкой. Еле влез на лесенку, а та скрипит под ним, будто ей самой больней.

Отнял камень от дыры, полилась золотая бражка из мехов, будто кровушка из сердца. Наполнил Илья малые меха и сам вдоволь напился.

Побежала жизнь по жилам…

Закрыл Илья прореху камнем, к мечу подступился. Подпер плечом, толкнул раз, толкнул другой…

Треск раздался, будто исполин кусок скалы отломил – меч, уже в камень врос за века.

Воспрял, наконец...

Замер Илья. Тяжек меч. Опустил пока. Бражки еще пригубил – снова взялся.

Так, на третий раз зайдя, сдвинул, шаг-другой с ним на плечах прошел. И будто легче сделалось.

Идет Илья да идет. И идти боязно, и отпустить страшно – а ну как обратно не поднимет? Потом решил – это, верно, под гору так легко нести стало.

И дальше – все легче и легче.

Это, верно, бражка проняла, решил Илья.

Меч на плечах поправил… Тот и не только легче стал, а будто меньше.

Замер Илья.

А может, не меч меньше, а он больше сделался? Вот сосенки вдоль дороги стоят – выше они казались, пока он вверх шел?

Больно было, не припомнить.

Махнул Илья рукой, пошел дальше.

Спустился на полдороги к деревне, переложил рукоять с одного плеча на другое… Ощупал рукоять, не глядя.

Хоть гадай, хоть не гадай – либо меч меньше, либо он больше. Поднял Илья свободную руку – не достанет ли до облаков, раз так разросся. Нет, не достал. Да и деревни не видать поверх деревьев.

– Что ж ты делаешь? – спросил Илья у меча. – Кто же мне поверит, что ты меч Святогоров?

Только скрип от конца ножен по камням в ответ – еще ужался.

Делать нечего – идет дальше.

На плече нес, а как под гору спустился – уже в руки взял.

– Ну что, будет с тебя? А то может, ты на склоне лет к волхву в жертвенные ножи пойдешь? Нет?..

Деревенские Илью встретили и все как один со смеху полегли.

– Где ты эту ржу взял?

– Меч это. Усох. Пусть Святогор скажет, как так вышло…

Ни бражки своей, ни меча он деревенским и тронуть не дал. Сам назад в пещору пошел.

Святогор на колоде своей словно бы опять спит. А услыхал шаги – усмехнулся, глаза-щелочки приоткрыл. Хотел слово молвить, да так этим словом и поперхнулся, будто только вспомнил, что нет у него больше глотки. Глядит, а перед ним – меч его.

– Так ли все и кончится? – прошептал. – Хватит… Отходил свое, отбыл. Кончен век Святогоров. Ты теперь вместо меня, Илья Иваныч.

Так говорил Святогор, а из обрубков жил в шее кровь сочилась, словно останки его жизнь последнюю отпустили.

– Поспеши, Илья. Рассеки мне жилу на виске, возьми каплю крови живой, раствори в золотой браге. Выпьешь ее – и сила в тебе не иссякнет. Будешь братом моим меньшим среди людей и наследуешь волю мою…

Не говорил уже – шептал, словно молил.

Взял Илья одну из кованых чаш из даров людских. Рассек он мечом кожу на виске Святогоровой головы и стекла в чашу капля с яблоко – темная, липкая, тяжкая. В браге растворилась, стала брага черной, стала пена багровой.

Поклонился Илья.

– Доброго пути, богатырь Святогор.

Выпил чашу горькой браги до дна. В ту секунду закрылись глаза Святогора.

Вынесли из пещоры уже мертвый камень, сложили костер – не для Святогора, для себя. Плакали вдоволь, горевали, а каменная голова так в пламени и чернела. Глаза закрыты, уста сомкнуты. Идол…

А Илья?.. Сам не свой.

Глядит кругом – как через воду, через чужие глаза.

Дух Святогоров, сила Святогорова в нем приживаются. И всё мало ему, и всё ему ново.

Новое, громадное небо над ним. Громадная земля, сырая, тяжелая, крепко его держит. Новый жаркий огонь – и вовне горит, и в жилах бьется.

Новая жена его обнимает.

Чьи это глаза глядят? Чья кожа горит и холодеет? Его, Ильи? Или Святогора?..

Оба в глухих стенах как в могиле годы лежали.

Вот – Илья Иваныч из села Карачарово, а в нем кровь Святогорова.

И обнимает Илью жена Святогорова, ведет в избу свою, что на самом отшибе от остальных. А в избе травы курятся, лучина теплится, постель мягкая постелена.

Забирает жена Святогорова у Ильи меч, забирает баклагу с брагой, кладет за печь, Илью ведет за собой на постель.

Вспомнил Илья Святогора… Раз он теперь вместо него, так что же с того, что он его жену обнимает?..

Вспомнил Василису – совестно стало.

Очнулся Илья Иваныч.

– Пусти, – говорит. – Мне наутро рано в путь идти. Невеста у меня. А ты себе еще мужа найдешь.

– Что же мне искать? Ты – наследник Святогора, значит – мне муж. Мне муж, нашей земле – обережник, защитник.

– Сладко поёшь! Жена. Не помню только, чтоб нас когда венчали. Мужиков толстомордых на каждом дворе – хоть запрягай. Дети сытые, ворога не видели. Да и как Святогор вас берег без рук, без ног, в темной пещоре? Видели ли вы, что на Руси творится? Ты лучше меня не зли, пусти, я прямо на ночь глядя пойду.

– Ах, ну ступай богатырь! Не знаю только как тебя спровадить. Кликнуть тех мужиков толстомордых, сказать, что ты непотребство надо мной учинить хотел?

– Да ты же меня сама к себе в избу привела…

– А кого из нас скорее послушают? Ты пришлый, я волхвица, как мать, как бабка моя. А может и говорить не придется. Силушку получил – и тишком за порог? Сами за дубье возьмутся от обиды.

– Да я их всех раскидаю как кули.

– Как кули, поди, помнешь, порвешь на клочки? Ну добро же, хорош защитник, славен.

Опустил Илья голову, вздохнул тяжко.

– Вот ведь, силу получил, а что поделать теперь – не знаю. Всё сиднем сидел, бока пролёживал, а теперь – Святогору брат, такой красе – муж. Мне ведь и глядеть на тебя боязно.

– А что же на меня глядеть? – смеется жена Святогорова. – Ты обними меня, Илья.

Ночь минула, совсем угли истлели в погребальном костре для головы. И не сгорела каменная голова, а почернела и то – чуть.

Пришли на двор к жене Святогоровой девки, которые у нее за хозяйством следили. Знали девки, что нового богатыря она у себя ночевать оставила. Осторожно в дверь поскреблись – тихо, не отвечает никто.

Девки двор вымели, воды натаскали.

Рассвело. Постучали девки в дверь. Тихо, не отвечает никто.

Девки яблок сушеных в сенях поели, отдохнули. Снова стучат.

Тихо.

Тревожно…

Самая смелая дверь открыла и видят – на постели куль живой перекатывается, а за постелью – небо рассветное да горы, да лес. Небо, горы да лес, а стены нет, будто снял и выставил кто.

Развязали девки куль, а в куле – жена Святогорова, рот тряпицей заткнут.

Девки запричитали:

– Что же за напасть такая приключилась? Как же богатырь не уберег, куда пропал?

– Богатырь этот напасть и есть. Ушел богатырь.

– Как же он – такой красой побрезговал!

– А он не побрезговал. Пару раз не побрезговал, а потом стену выставил да ушел. Вы только никому ни слова – по деревне пустите весть, что де сама его прогнала. Дурной богатырь, как есть хворый и сила у него не та.

Девки поклонились и побежали весть разносить.

А жена Святогорова сидит да вздыхает:

– До чего ж за Святогором хорошо было. И сама себе вольная, и всё ж мужняя жена. Мужу все кланяются, а он всё одно – лежит, тебя дожидается.

***

Шел Илья прочь от деревни, да на дороге увидал тех калик, что его исцелили, и отрок с ними.

– Вы куда? – спрашивает. – Святогор-то уже отошел… Чего теперь ищете?

– А мы тело Святогрово для правого дела искали, для надежды. Вот за правдой и за надеждой теперь и пойдем, авось где сыщем. И будем людям то рассказывать, что от Святогора услыхали. Пусть в молве, в памяти живет.

– Ну добро. Здравы будьте. Спасибо вам за всё.

На том и простились.