Нечаянно развязанная битва

Время не терпит, когда в его раны запускают пальцы.

Где-то на другом конце земного шара, в городе, название которого в ту ночь навсегда стерлось из списков благополучных мест, небеса истекали гноем. Горел не просто бетон. Горела сама концепция надежды. Огромная, невидимая для простецов Чаша — изуродованная пародия на потир Христа, переполненная не вином искупления, а черной, кипящей грязью всех неискупленных грехов человечества, — была расколота. Ихор абсолютного зла, жидкое проклятие, состоящее из миллиардов шепчущих голосов, рухнуло на землю, ища сосуд. Оно жаждало воплощения. Оно молило о плоти, чтобы гнить в ней.

Но мир слишком плотен. Законы мироздания, высеченные еще до сотворения звезд, сопротивлялись этому вторжению. Черная Грязь должна была просто выжечь город и испариться, не сумев зацепиться за реальность.

Должна была. Если бы ровно в эту же секунду, за тысячи миль от горящего Востока, в холодной Шотландии, не прозвучал щелчок золотого механизма.

Один оборот.

Воздух в кабинете директора Хогвартса, пропитанный запахом лимонных долек и древней пыли, внезапно стал тяжелым, как вода на дне Марианской впадины. Альбус Дамблдор, стоявший у окна, не пошевелился. Он лишь закрыл глаза. На его столе вращался крошечный серебряный прибор, измеряющий плотность судьбы.

Два оборота.

Хрупкая шестеренка внутри прибора лопнула с таким звуком, будто кому-то сломали позвоночник.

Дети играли со временем. Спасали одну обреченную жизнь. Невинная, благородная кража у самой Смерти. Но Смерть, лишенная своей законной жатвы — будь то крестник в лохмотьях или душа убийцы, которого поцеловал дементор, — требует компенсации. В ткани реальности, натянутой до предела, образовалась микроскопическая трещина. Вакуум.

Три оборота.

Раздался тихий, почти извиняющийся звон.

Дамблдор медленно обернулся. Один из его самых надежных артефактов — веретено, связанное с кровными чарами дома на Тисой улице, — остановился. Серебряная нить, символизирующая защиту матери, дрогнула. А затем, вопреки всем законам алхимии и здравого смысла, начала чернеть. Серебро не просто окислялось. Оно гнило. Густая, пахнущая озоном и жженой плотью субстанция начала капать с шестеренок на полированное дерево стола.

— Фоукс, — голос старого мага прозвучал надтреснуто, лишенный привычного всезнающего спокойствия.

Феникс на жердочке не ответил. Бессмертная птица, символ воскресения, забилась в самый дальний угол клетки, спрятав голову под крыло. Феникс дрожал. Он чувствовал то, чего Дамблдор пока лишь касался разумом.

Два события, разделенные континентами, столкнулись в концептуальном пространстве. Трещина во времени, созданная мальчиком в очках, стала идеальной воронкой для Черной Грязи из разрушенной Чаши на Востоке. Зло, лишенное физического сосуда там, в огне, нашло себе путь сюда. И оно безошибочно устремилось к тому, кто эту трещину открыл. К тому, чья душа уже была расколота, представляя собой идеальный, пустующий алтарь.

***

Тисовая улица задыхалась от летней духоты. Воздух был неподвижен, словно насекомое, застывшее в янтаре.

В чулане под лестницей — хотя мальчик уже давно переехал в верхнюю спальню, его фантомная боль навсегда осталась здесь — старые тени внезапно удлинились. Обои с цветочным узором начали покрываться испариной, но это была не вода. Крошечные капли черной влаги выступали сквозь бумагу, собираясь в сложные, изломанные геометрические узоры. Если бы кто-то посмотрел на них под правильным углом, он бы увидел клинопись. Записи о казнях. О выколотых глазах. О детях, принесенных в жертву ложным богам в песках древнего Урука.

На втором этаже, раскинувшись поверх скомканной простыни, спал Гарри Поттер. Ему снился кошмар. Очередной кошмар, к которым он давно привык. Зеленый свет, холодный смех.

Но внезапно смех оборвался. Зеленый цвет вспышки, цвет Смертельного Проклятия, начал мутировать, наливаясь грязным, ржаво-багровым свечением.

Гарри выгнулся на кровати дугой, издав задушенный, нечеловеческий хрип. Его руки вцепились в матрас с такой силой, что ногти прорвали плотную ткань, сдирая кожу в кровь.

Его шрам в виде молнии горел. Но это не было похоже на присутствие Волдеморта. Связь с Темным Лордом всегда ощущалась как осколок льда, вонзающийся в мозг. То, что происходило сейчас, было иным. Шрам превратился во врата.

Что-то вливалось в него. Что-то настолько огромное, древнее и переполненное ненавистью, что разум четырнадцатилетнего подростка начал крошиться, как сухой мел. Это была тяжесть всех грехов мира. Черная Грязь искала Грааль, но нашла крестраж. Она обволокла осколок души Тома Реддла.

Осколок души Тома Реддла закричал.

Это был не звук, который могло бы уловить человеческое ухо. Это была метафизическая агония — вопль ничтожного, эгоистичного зла, внезапно осознавшего свою абсолютную незначительность перед лицом первородного Греха. Волдеморт расколол свою душу из страха перед смертью. Черная Грязь, вторгшаяся в этот резервуар, и была смертью. Всеми смертями, которые человечество причиняло само себе с начала времен.

Грязь не стала заключать с крестражем союз. Она начала его переваривать.

Гарри выгнуло на постели так, что захрустели позвонки. Глаза мальчика закатились, обнажив налитые кровью белки, из которых потекли черные, маслянистые слезы. В одно чудовищное мгновение, длившееся вечность, его сознание было распято на колесе чужого опыта. Он почувствовал вкус песка на губах тысяч рабов, строивших зиккураты, чтобы умереть на их ступенях. Он ощутил тяжесть камня в руке Каина. Он захлебнулся пеплом костров Инквизиции. Миллиарды проклятий, отшептанных в предсмертной лихорадке, хлынули в его разум, требуя признать их. Требуя стать ими.

Его личность должна была стереться в пыль. Раствориться.

Но древняя магия, спавшая в его крови, ответила. Защита Лили Поттер — акт абсолютного самопожертвования, чистейшая форма любви — столкнулась с абсолютным эгоизмом всей истории человечества. Это было не сражение щита и меча. Это было столкновение двух несовместимых вселенных внутри одного измученного подросткового тела.

Материнская кровь вспыхнула, выстраивая вокруг души Гарри терновый венец концептуальной защиты. Грязь ревела, билась о невидимую преграду, пытаясь разъесть её, но каждый раз отступала, оставляя после себя концептуальные ожоги. Не в силах поглотить мальчика целиком, субстанция Грааля сделала единственное, что ей оставалось. Она осела на дне. Свернулась черным, пульсирующим узлом вокруг полупереваренного крестража в шраме, ожидая своего часа. Ожидая трещины.

А затем, повинуясь законам чужого мира, который теперь был намертво привязан к этому, Грязь потребовала Якорь.

Правая рука Гарри дернулась, словно прибитая к матрасу невидимым гвоздем. Кожа на тыльной стороне ладони начала лопаться. Никакого лезвия не было — плоть расходилась сама по себе, послушная воле жестокого хирурга. Из ран брызнула кровь, но она не впитывалась в простыню. Она кипела в воздухе, застывая, кристаллизуясь в рубиновые шрамы.

Один штрих. Как взмах кнута по спине мученика.

Второй. Как лезвие гильотины, падающее в толпу.

Третий. Как перекрестие прицела.

Командные Заклинания. Стигматы контракта, рожденные не милостью Грааля, а его искаженной агонией. Рисунок, выжженный на руке Гарри, не был похож на классические символы магов. Это был изломанный, перечеркнутый терновым венцом меч, плавящийся в огне.

В этот момент дом номер четыре по Тисовой улице изменился навсегда.

Стены выдохнули. Обои в комнате Гарри потемнели, свернулись по краям, как сожженная бумага, обнажив штукатурку, которая вдруг стала подозрительно напоминать пористую, серую кость. Внизу, на кухне, стрелки настенных часов дернулись назад, издали звук ломающихся костей и замерли на отметке 3:15. Час Дьявола.

В соседней спальне Вернон Дурсль захрипел во сне, его грудная клетка тяжело вздымалась — ему снилось, что он заживо замурован в стене собственного офиса. Петуния вцепилась в одеяло, видя в своих кошмарах сестру, чьи глаза были полны червей. Дадли плакал в подушку, не просыпаясь, оттого что его отражение в зеркале смеялось над ним чужим, змеиным голосом.

Мир простецов не замечал катастрофы. Но те, кто умел смотреть, уже ослепли от вспышки.

В Отделе Тайн Министерства Магии стеклянная сфера в ряду девяносто семь — пророчество о Темном Лорде и мальчике — вдруг покрылась сетью глубоких трещин изнутри. Черный туман заполнил её, и вместо голоса Трелони в пустом зале раздался хоровой, многоголосый шепот на латыни.