Нечисть

Огонь не греет — он только жрёт воздух и дает знак Нечисти. Лес со страхом дышит тебе в спину. И ты понимаешь: это не твоя ночь. Это ночь Хозяина.

(Неизвестный автор)

Хутор

На Смоленщине места есть! Ох, хмурые, лесистые. Особенно в Угранском, Демидовском, Духовщинском и Холм-Жирковском районах. Край живописный: какие здесь восходы и закаты, поля и леса – ух! Правда, много «заброшек» с пустыми одичалыми окнами. Печальная картина. Тянет зайти, но нельзя ведь в чужой кров, нельзя даже прикасаться к чужому. Неоднократно я посещал те места. Всяко-разно посещал. Люблю состояние, когда скрываешься от цивилизации, да еще из времени выпадаешь, – смотришь, а ты там, где старина, где все былое, где дореволюционный уклад жизни. В том краю можно зайти в осинник или березовую рощу, а уже через десять минут оказаться в еловом бору или дубово-липовой чаще. Лес меняется, шалит. Говорят, лешаки азартные. Заблудиться – как два пальца...

. Нас было четверо друзей: Сева – душа компании, гитарист, Женька – задумчивый романтик, поэт, Дрон – участник всех клубов волонтеров, диггеров, сталкеров, и я. Меня зовут Андрей Дубровский. Мать постаралась в честь..., сами понимаете.

Долго собирались, все откладывали, а позади уже почти десять верст лесного бездорожья. Мы засекли километраж.

Тропа эта, скажу прямо, с загадками. Да-да. Уж поверьте на слово. Не в плане препятствий, препятствия – ерунда, а вот..., а вот то, что случалось здесь, никто объяснить толком не может. Вроде бы и тропа как тропа – примята, исхожена, муравьями присыпана, по сторонам высокая трава да цепкие кусты. Но идешь – и затылок стынет. Будто кто из чащи зыркает на тебя недобрым глазом. Не то зверь, не то вовсе нелюдь. В деревне, где мы вышли из автобуса, нас хорошо про это место просветили, правда, за бутылку водки, но предупреждение было «по-сурьезному».

«Про то место после заката шепотом бают. Ребятишек мамки пужали: «Не шляйся допоздна, а то тропа та самая, где старуха Анисья пропала. Пошла корову искать, да и не воротилась. А она лес сызмальства знала с закрытыми глазами. Только ведро ее ржавое потом нашли с царапинами, как от когтей медведя.

А еще две девки, справные такие, – велосипеды у их новехонькие были, «Камы» – заехали, значит, покататься. Домой ждали-ждали – нету. И велосипедов нету. Семь лет тихо всё. Будто слизнул кто. И вот идешь – деревья стоят, старые, мохнатые. Они, бают, помнят каждую каплю пота, каждый взмах топора. А ветер как дунет – несет голоса. Шепчет, зовет. Тех самых, кто до заката не вернулся. И вроде никого нет, а оглянешься – кусты шевельнулись. И шаг невольно ускоряешь. И уже сам себе боишься признаться: а не почудилось ли? Нет, не почудилось. Лучше вам туда не соваться».

Честно говоря, из-за этого мы и отправились в «путешествие», как выяснилось роковое.

По тропе прошли, – вроде без происшествий, если не считать, что и Сева, и Дрон, и Женька умудрились поранить руки до крови. Один споткнулся – упал на сухие ветки, другой подобрал ведро ржавое, третий – начал строгать палку и ножом по руке чиркнул. Не обратили на это внимания. «До свадьбы заживет», – как мы привыкли повторять. Хотя у Севы – семья и сынок маленький. Значит, у него должно зажить до второго ребенка, которого они ждут.

В тот день небо уже собиралось темнеть, когда мы задумались о ночлеге. Но заканчивалась вода – решили все-таки дойти до ручья. Погода была сухая, дождь не намечался. А в июле ночи фактически светлые. Ночью в лесу видно, – нет, нет, а что-то проглянется, ведь лето – это не кромешная осенняя темень.

Женька, а следом Дрон сквозь деревья увидели свет в лесной избушке: слабый, мерцающий. Значит, там люди – можно переночевать. Уставшие блуждать по незнакомому лесу и обходить буреломы, мы направились на огонек. И вышли на хутор из четырех крепких домов. Небольшой, стало быть. Телефоны оказались вне зоны доступа, а окна, чтоб постучаться на ночлег, в домах уже погасили. Но мы четко различили запах конюшни, навоза и парного молока. Смотрим – трава покошена. Заборов нет, машин перед избами нет. Какие-то грибы под ногами захрустели. Много грибов. Кругами росли, будто кто посеял. Вышли на широкую, правда заросшую, дорогу. Думаем: выбрались из леса – уже хорошо. По этой дороге, значит, и пойдем потом. Ночевать-то у хуторян на сеновале боязно, еще вилами проколют, когда утром скотину будут кормить. Время – час до полуночи.

Нашли лавку – простецкую такую, из трех бревен, сделали привал, и смотрели в окошко избы, что за лавкой, – вдруг кто выглянет? В окно направили свет двух фонарей. Разглядели: белые занавески с кружевами будто шевелятся, поспорили даже, но стучать в ту избу не решились. Зато подкрались, и заглянули. На столе кружевная скатерть, на ней горшочек, что в печь ставят, несколько алюминиевых мисок. А у шкафа в глубине будто стоит кто-то, будто мужик в пиджаке. Мертвяк, точно. Раньше-то в пиджаках хоронили. Не может же живой человек, в лесу ночью в своей избе в пиджаке стоять... Жуть.

Вернулись к лавке. Женька, самый высокий из нас, остался стоять на улице и прям как Петр Первый всматривался вдаль, мы присели – вдруг кто из местных попадется? Если появится человек, то обратимся к нему, а если нет – лучше уходить. Вдруг секта какая? Да, еще что запомнили – ни одной собаки. В окнах так никто не появился, но на свет из лесу мы вышли, ну. А как иначе мы бы узнали, что здесь хутор? Значит, потушили, а может, жгли лампадки... Стучаться все равно побоялись. Тихонько ушли дальше в лес по той самой дороге.

Вокруг тишина – птицы не кричат, про собак уже сказал. Роса выпала – штаны по колено мокрые, – но мы шли и шли. А ведь все было с собой в рюкзаках. Встали на опушке. По-быстрому разбили палатки, нырнули в спальные мешки, и от усталости быстро вырубились.

Утром место окутал туман и отовсюду нам казалось, что лесная нечисть строит нам рожи. Еще мы почуяли резкий грибной дух и запах прелых листьев.

Но шутки пришлось оставить в покое, когда Дрон не обнаружил на себе креста, Сева взгрустнул всерьез – он не нашел гитару, Женька раскрыл рюкзак, где лежали продукты, и высыпал из него мох, опилки, труху и мышиный помет. Я потерял свою бейсболку, с которой не расставался много лет.

Я посмотрел на следы босых ног, с пятками назад, будто человек шел задом наперед, причем пятка глубже носка, – хотел сказать, что Леший оставляет знаки, чтобы путники поняли: это не случайность, а проделки хозяина леса.

Но меня опередил Сева с версией, что нас преследуют воры, живущие на том самом хуторе, и мы их должны изловить. Тут Дрон обнаружил нечто! Вороньи следы за палаткой переходили в человеческие.

Матерные слова Севы я передавать не буду. Также скажу: когда мы решили вернуться в деревню, я попросил ребят вывернуть одежду наизнанку, — по поверьям, это сбивает Нечистую силу с толку, но никто меня не послушал. Я вывернул свою куртку и мы пошли, злые и угрюмые...

И зашли не туда. Я не узнал нашу тропу, как и Дрон, который в этих тропах ориентируется будь здоров. Наша ночная тропа превратилась в петлю и через час мы пришли к месту своего ночлега. Выходит, круг дали.

Нас встретили пучки скрученной травы, еще их называют кукушкины слезы. Три пучка. Сомнений не оставалось, – это леший!

– А почему не четыре? – пошутил не верящий ни во что Сева. – Нас то четверо.

Мы решили без тропы вернуться на хутор. Хозяева наверняка проснулись и управляются со скотиной. Идем. ...А там домов нет. Лавка гнилая стоит. Трава скошена. А домов нет. Следы свои и окурок ночной сигареты – нашли, а дома не нашли. Значит, ночью привиделось, мы точно были здесь, на хуторе.

Пошли в деревню Духово, напились воды из колодца, зашли в избу молока выпить. Никто из местных о хуторе не слыхал, и что стоят в лесу четыре дома, тоже не могли припомнить. Но старожилы за фляжкой водки, что у нас была с собой, рассказали. В XIX веке в лесу был хутор под названием Дор, и конюшня, и коровник, и свинарник. Теперь даже колодца не найдешь (хотя яма вроде осталась, присыпана только).

Напала какая-то хворь на людей. Все померли, да не всех схоронили. Часть народа ушла в лес, там и сгинула.

Деревенский люд туда не суется. Раньше заходили туда, но грибы росли ядовитые, а вот земляники много было на поляне. Но ягода была будто заговоренная – не могли сварить варенье. Вонь была, – «хоть святых выноси». Выведали у знахарей и травниц – дело нечистое. Грибы-то кругами росли. А в кругах торчали млечники, говорушки, рядовки чешуйчатые, мухоморы и сморчки. «Ведьмины круги» – это в народе называется. Выходит, ведьмино то место, где в круг заходить нельзя. Вещи к себе надо прижать, чтоб лешак не сдернул. Ведьму нельзя тревожить. Нельзя, а мы с ребятами влезли.

Женька искал научное объяснение тому, что с нами произошло ночью на хуторе. Благо в деревне ловил интернет. Мы загуглили слова «хроноаномалия» и «хрономираж».

Достоверные источники утверждали следующее:

«Хрономираж – это явление, позволяющее при определённых условиях наблюдать события, которые происходили в прошлом. Временной интервал событий может варьироваться от нескольких часов до тысячелетий. Пока феномен не доказан, но одна из распространённых теорий связывает возникновение хрономиражей с так называемой памятью поля, где все события, когда-либо происходившие на Земле, были "записаны" и оставили свой след в ноосфере – сфере взаимодействия общества и природы. Другая гипотеза связывает хрономиражи с психической энергией. По ней, психическая энергия, сохраняясь и накапливаясь в пространстве-времени, способна при определённых обстоятельствах "проявляться", передавая картины прошлого или будущего».

Явления подобного характера происходят редко, но если выделять места, где чаще, то это – Смоленская, Брянская, Владимирская и Тверская области. Посмотрел Женька на нас. Вот вам и объяснение.

«Оно и понятно, – говорю, – хутор перестал существовать в XIX веке. Хрономираж, значит, был.

У Севы было особое мнение. Мы просто не нашли ночной хутор, а на самом деле где-то стоят те четыре заброшенных дома, и живут в них лесные бродяги. Ну, у Севы на все свое мнение, так он устроен.

Чтобы подбодрить ребят, я рассказал им об аномальных явлениях на месте современного парка «Коломенское». Есть запись о городском предании: в 1621 году в этом районе «из ниоткуда» появилась небольшая группа татарских всадников. А последнее упоминание о татарах в этих местах датируется 1571 годом, когда была отбита атака крымского хана Девлет-Гирея. Указано, что незваных гостей схватила царская стража и учинила им допрос. Воины рассказали: при отступлении они спустились в овраг, где был густой туман, надеясь укрыться под его завесой. Но выехали они через полвека. Может, не все так было, но где-то зашита правда. За мою историю – хлопки по плечу, качания головой, мол, придумки. Но написано об этом много. И люди ведь оставили тысячи свидетельств. Значит, что-то есть...

Гость из ночной тени

Закупив провиант, мы ушли в лес, занялись поисками обители ночных воров, и, ночью у костра продолжали свои споры, не подозревая, что мы уже не исследователи, а жертвы, которые сами тянутся к злу, которое их пометило. Мы не подозревали, что обречены, потому что перешли границу живых и мертвых.

...Огонь не греет – обжигает лицо, пока ветер холодит спину. А если согреет, то вытерпишь жжение в глазах от дымка, нагнанного набежавшим ветром, и согреешься, а спина потерпит. Правда, откуда взяться ветру между деревьями? Ох, ветер – как поддаст дымка – не уследить, хоть у тебя три глаза. Зевай нельзя, – а то глаза потом красные. Но в тот раз мы прозевали кое-что другое. Костер в лесу умеет не только согреть: он точно маяк, соберет по округе всех, кого застала ночь в лесу, кто заблудился.

И вот из тени вышел странный гость... Грабли с деревянными зубьями в руках. Нежданный человек из леса.

...Как я уже говорил, нас было четверо: Сева, Женька, Дрон и я – с двумя палатками. Готовились ко второй ночи в лесу. Давно не выбирались, а потому за чаем засиделись у костра, как говорится, «пригрелись». А лес дышал и наслаждался прохладой. Вовсю раздавался стрекот сверчков – каждый, кто ночевал в лесу, помнит звук такой: «Трррррррррррр» – длительный, вибрирующий, с небольшими паузами. А еще вот этот: «Скскск-скскск-скскск» – звуки, похожие на потрескивание. «Фью-у» – о чем-то поведала далекая птица, но еще шипел на раскаленных углях комель дерева, а мы пригрелись, а после костра – в холодную палатку, – как подумаю, начинаю плечи усиленно растирать.

С появлением странного гостя запах мха и прелых листьев внезапно стал удушающим. И вот у нас разом возникло ощущение: что-то с нами должно произойти, – и ждем, причем настороженно, – какое-то странное предчувствие, что мы здесь не одни. Шорохи, шорохи, и вот темнота леса расступилась, из тени деревьев вышел человек и пришел к нам по траве босой, в пиджаке старом потертом, рубахе, какие сто лет назад носили, – от Луны трава посеребрилась, и выглядел он, как с того света.

Тру глаза – нет, не показалось. Грабли он прислонил к поваленному дереву, на котором мы сидели, и бросив «Касьян» (видимо его имя), расположился на земле, ближе к костру, но так, что лицо его оставалось в тени, а тут и костер затухал. Рубашка на нем, как с фоток пятидесятых, – с воротничком не «стоичка», а уложенным. Рубашка застегнута на все пуговицы (ну не от комаров же). Заканчивали картину пиджак, большой, не по размеру, и широкие брюки, старомодные, помятые. По лесу в таком виде – не пьян, не растерян... Если честно, кого мы еще могли встретить, когда до трассы с дюжину километров, жилье еще дальше, «заброшки» не в счет. Глянул на часы – они остановились на 00:20.

Пока я производил осмотр гостя, с ним пытались заговорить – бесполезно, он молчал, как партизан. Сидел себе перед догорающим костром, и точка. Не грелся, нет. Просто сидел. Я взял и плеснул воды на огонь, поднялся дым, все заругались, стали тереть глаза от едкого дыма. А ему хоть бы что, и на нас, конечно, никакого внимания, будто нас и нету. Вылитый «зомбарь».

Откровенно говоря, становилось жутко, но мы ждали «окончания фильма». А он посидел-посидел, да и поседел. Гляжу: волосы-то у него белые, как снег. А сначала было не так. «Подожди, как поседел?» – спрашиваю сам себя. «Так, волосы на его голове были черные, что грива коня, да еще зачесаны назад, а потом – белые». Бывает с человеком. Сидит. Но в одночасье стал седым, белым-белым, как лунь. На лесника не похож, на туриста тоже никак, будто вывалился из другого времени. Мы его про дом, в котором он живет, успели спросить. Он пробубнил: «Дор»(название того самого хутора). Пришлось переспрашивать. Ответ последовал невнятный. Первое слово донеслось без первой согласной «[...]ёртвый», потом четкое – «у угла не стоuть», и в конце – “возьмёть”. Сложить все вместе не получилось.

– Куда Вы? Отсюда до хутора далеко.

И снова услышали его глухой, как из подземелья голос:

– Вы парушыли покой мёртвых. Зашли в круг проклятия.

Мы опешили, а он поплелся в лес, в темноту со своими граблями, как ни в чем не бывало. И походкой неуверенной, будто виноват в чем-то был. Ни здравствуйте, ни до свидания. Может, привык к кострам – заходит погреться, а разговаривать не обязательно. Только претензии какие-то.

Сидим как полоумные. Нарушили чего? Непонятно. Пришлось вспомнить, что места для кострища мы в радиусе километра не нашли и освоили свое место возле сваленного ураганом дерева. Пришлось вспомнить, что палатки установили уже затемно, снова запутавшись на тропинах.

–Валим отсюда! – решительно сказал Дрон.

Но никто не шелохнулся. Все уставились на Женьку. Он, замерев, как статуя, стоял, повернувшись к лесу, хотя там ничего не было видно, и не откликался..., только заметил, что деревенские говорили, чтобы мы возле старого кладбища не ночевали.

Леший

Мы сидели дальше и пялились в огонь, будто нас тут враги поймали-окружили, и мы не знаем, что делать. Каждый думал о своем. Костер уже не грел – только жрал воздух и пускал дым в глаза. Я вскочил, как ошпаренный, – огляделся: гостя след простыл, – одна примятая трава напоминала, что все реально. И след, уходящий в темноту. След босой. Я присел и близко изучать его с фонарем. След босых ног был тот же, как у палатки, с пятками назад, будто человек шел задом наперед, причем пятка глубже носка. Ребята не шелохнулись. И я решил догнать гостя. Ноги подняли меня раньше, чем голова успела сказать «нет». Пошел. Нырнул в лес, как пробка от шампанского. Ноги несли меня хорошо.

Вскоре показалась тень. Чья? Не человек вроде, не животное. Просто черная прореха в воздухе. Она удалялась, двигалась плавно, слишком плавно. Не переставляла ноги – скользила. А я ломился за ней, ломал кусты, хлестал себя по лицу хвойными ветками, сдирал с лица паутину.

– Касьян! – заорал я, и при повторе его имени голос мой сорвался в петушиный фальцет. – Леший, мать твою! Зачем приходишь? Уже вторую ночь?

Тишина. Только хруст сучьев под моими ногами.

За тенью выбегал на просветы, и тут же попадал в темень и упирался в непроходимые заросли. Спотыкался, падал, поднимался. Кровь из разбитой губы текла на подбородок. Легкие горели. А тень – она не ускорялась. Она просто была всегда на одном расстоянии. Как привязанная. Как насмешка.

– Я не отстану! – угрожал я.

Быстро выдохся, но шел.

– Зачем? – хрипел я в пустоту. – Что тебе надо?

И тогда он дал о себе знать.

Слева от меня дернулся куст. Сухой, ломкий. Дернулся так, будто его вырвали из земли вместе с корнями. А из-под него – шорох. Зверек. Маленький, серый, глазастый. Он не убежал – он просочился в чащу, как дым. И сразу стало тихо. Слишком тихо. Даже сверчки заткнулись.

Я остановился. Понял, что его не видно. Только одна тень размножилась, – теперь их три или четыре. Пересчитал: точно три. Будто тени моих друзей.

И тут меня накрыло.

Страх пришел не постепенно – он упал на плечи, как мешок с холодной сырой землей. Я развернулся и рванул обратно. Не помню, как бежал. Не помню, как падал. Не помню, как царапал лицо о сучья, как набивал карманы трухой и прелыми листьями.

Очнулся у костра.

Лежу, дрожу, зуб на зуб не попадает. Друзья сидят на бревне – смотрят на меня круглыми глазами. Сева крестится. Дрон занимается костром. Женька в ступоре.

– Ты где был? – спрашивают. – Тебя не было два часа.

– Какие два часа? Максимум, десять минут, – говорю, а сам щупаю лицо. Кожа горит. Под ногтями – земля. На куртке – ветки, мох, какая-то дрянь, похожая на гнилую листву.

Дрон протягивает флягу. Я пью. Водка горчит. Или это кровь с губ натекла.

– Ты кого-то звал, – говорит Дрон. – Лешего?

– Это обычные воры-бродяги, – говорит Сева, – они от тебя удрали, я видел тени.

Я смотрю в темноту за спиной у него. Там – никого.

– Никого я не звал, – говорю. – Вам показалось.

Вру. И они знают, что вру. Но никто больше не спрашивает. Потому что в лесу не задают лишних вопросов. Особенно, когда ответ может прийти сам. И не один.

Лицо горит огнем. Царапины пульсируют. А за спиной Севы, в двух шагах от костра, снова шевелится куст.

Я не оборачиваюсь.

Я больше никогда не оборачиваюсь.

Тут вдруг заговорил Сева:

–Ребят! Вот сидим так, будто прощаемся. Ну, чего приуныли? А?

А ведь у всех у нас было плохое предчувствие.

А тогда мы вспомнили, что сидел гость странно, будто закрываясь от всех, глаза не запомнились. Он, вроде бы, спал и глаза его были закрыты. Правда, Дрон сказал, что глаза у него без зрачков. Но мой приятель, как опытный походник, любит лесные байки. Потом до нас дошло, –) гость имел в виду наш заход прошлой ночью на хутор. А так больше ничего примечательного.

Меня отпоили чаем и я рассказал ребятам одну историю.

История моей покойной бабки Ольги, произошедшая с ней в девичестве, в начале прошлого века

Да, появление Лешака вызвало в моей памяти одну историю, ее рассказала моя прабабка.

Муж ее, Василий, служил в царской конной полиции Казани. Был при звании младшего унтер-офицера. Жену Ольгу взял из бедной деревни. Грянула революция. Семья без куска хлеба. Впереди деда ждали арест, допросы и ссылка. Вместо Бабочкина дед стал Яковлевым, сгреб семью в охапку, посадил на бричку, запряженную двумя лошаденками, и в леса.

Четверо маленьких детишек и жена на сносях, – таков был дедов отряд для далекого пути в Сибирь. И не подался в бега, но обратно он уже никогда не вернется...

Путь на долгие месяцы до зимы. Дорогой все чаще приходилось ночевать в лесах, добывать харчи, греться у костра.

...Сидят они ночью у костра, Ольга варит похлебку для семьи, да чай травяной для младшего, тот дюже хворый, горит весь, как вон та головешка в огне.

Вдруг человек на бревно присаживается. Откуда? Да и пес не учуял, не лает. Откуда в лесу среди ночи? Босой. Без ружья, без торбы, – ни охотник, ни бродяга.

Муж и дети притихли, а гость и разговор не ведет, молчит. Одежда из светлого сукна, будто спал человек где-то в городе, и пришел во сне. Страха от пришельца никакого. Но в глаза несчастной женщины бросилось другое. От ночного гостя исходил какой-то свет, ибо человек был светлый, и светлее сразу стало на пристанище.

Молчит, чаю не просит. Поглядит на кого и легонько поклон головой сделает, глаза как насквозь видят, а борода белющая, застыла в воздухе. Каждому поклон сделал. Долго смотрел на бричку, где лежал болеющий сын Василия. Выходит, на кого взгляд положил, с тем у него состоялся свой разговор.

Ольга на мужа: "Решай, мол, Василий, что за гость такой". Василий недвижим, как изваяние. На себя не похож. Ольга чай наливает, бежит к бричке. Оглянулась – гостя уже нет.

–Василий?

–Не спрашивай. Я почем знаю?

–А я знаю. Но не скажу, чтоб вам спалось крепче.

Утром они узнают, что гость ночью ушел не один, – забрал он жизнь младшего сына. Как Ольга думала, на небеса. Лежал ребенок в бричке, а жизни в нем не было.

Покой мертвых не рубят топором

Ночевать было и жестко, и зябко, – тяжело, короче. В первую ночь уснули быстро. Я ворочался, хотя Дрон вроде спал и похрапывал. Все мне казалось, что кто-то в палатку сейчас заберется, что кто-то стучит по палатке теми граблями, как у гостя. Не ночь, а пытка и тревожное ожидание утра. А потом еще журчание добавилось! Тихое-тихое, с постепенным усилением. Откуда ручей? Мы его не видели. Воду притащили из деревни.

Однако! Журчание ручья обычно успокаивает, расслабляет, но тут наоборот, даже показалось, что вдоль ручья кто-то идет и не бурчит, не шепчет, а разговаривает в полный голос! Может, радио у того «прохожего»? Да нет, голос то удаляется, то приближается. Причем женский голос, такой певучий, как в старину пели заунывные песни.

Мы, как солдатики, повыпрыгивали из спальных мешков, – светим в темноту нашим проектором – мощнейшим фонарем (не зря прихватили), – ни-че-го! Всем-то не могло показаться... ну ладно одному, но всем?

Для снятия напряжения каждый высказался.

– Ребята, а помните, мы ночевали под заброшенной деревней на реке Сухоне, под Устюгом?

– Да. Там тоже заговоренные места.

– Да вообще! Страху натерпелись. Все конечности онемели, я уже смирился с тем, что призраки нас просто придушат, – и ничего, до рассвета продержались. И здесь продержимся.

– Ладно, что не почудится: звуков в лесу уйма! А скоро утро, давайте спать.

Лежим, как партизаны в тылу врага. Слышим разговор в полный голос, да слов не разобрать. Да это ручей так чудит, кто не знает. Мы журчание воспринимаем за голос. Бывает голос женским – значит, более спокойный, ровный и поласковее. С мужским посложнее – там ветки, камни, глубокие повороты у корней, вода бьется, и звук изменчив. Наш ручей оказался мужским. Но час от часу не легче. Вот к его звуку добавилось лакание, хлюпанье и тяжелое дыхание. В воду кто-то залез?

«Мишак!» – точно. Он если не воровать заявился, то его будет слышно. Звуков от него море: топочет, пыхтит, ухтит, бухтит, чмокает, и блаженно урчит, а то и хрюкает, как поросенок. Вот же скотина лесная. Охотники порох поджигают, чтобы зверь не залез. Запах держится не одну ночь.

Может, поорем маленько... вспугнем? Начали орать со всей дури. Когда голосовую атаку закончили, – лесные звуки повторились.

Рано-рано все вскочили. Ночь-то веселая была. Все вещи на месте. Рюкзаки приткнуты у палаток. Куртка на сучке. Пакет с мусором у бревна. Стало быть, не медведь тут гулял. А где топор? Топор вроде ночевал в одной из палаток.

– Ну и рожа у тебя, Шарапов, – Сева присмотрелся к моей физиономии и вспомнил фразу Высоцкого из фильма.

К ручью. А его еще найти надо. Искали, прислушивались, нет, никак он себя не обнаруживал. Оказался под сваленными ветками. Но следов никаких. Много старой листвы. А кабы медведь, – без отпечатка на дне ручья или с краю не обошлось бы.

След мы все-таки нашли, но это был след парнокопытного животного, скорее козла. Выходит, ночью козел гулял тут. Больше всего нас смутило другое. Среди веток заметили обломок чернеющего деревянного креста, как с могилы. Осмотрелись: бугры вокруг, – поняли: могильные холмы вокруг. Какие мы дураки, – спали на могилах. Вот где угораздило ночью разбить лагерь!

Деревня «Черная Грязь»

Утром шли, как в воду опущенные. Дрон вспомнил Жанну, нашу красавицу и спутницу по студенческим походам. Она говорила так: «Пять лет плотно промышляли по "заброшкам", чего только не случалось, все-равно я осталась трусихой». А ведь так мог сказать каждый из нас, Жанна оказалась честнее других.

Дошли до отрогов какой-то бывшей деревни, про которую в Духово никто не упоминал. По дальним зарослям борщевика торчали перекошенные столбы, трубы, бревна. Мы бы дом не заметили, если бы не труба – черная кирпичная печная труба торчит среди сорняка, хотя сторожка наполовину ушла в землю, и крыша завалилась. А вот стекла на окнах держались, потрескались, затуманились, но держались, еще рама повисла на ржавых петлях – все застыло, как во сне. Было два резных наличника, да пересохли, мало-мальски сохраняются очертания работы мастера, а дунешь – осыпятся.

Обнаружили грабли у входа. Может не те, что были у ночного гостя, а может, те самые, и стало быть, здесь он обитает.

Пробрались через колкий сушняк. Зашли в сенцы. Одна дверь в избушку, другая в чулан, еще не отвалились кованые засовы. В сенцах встречает кресло, тканевое, с перьевой подушкой. Кресло порезали мародеры – искали, видимо, «брыльянты». Подушка давно была белой, затем серой, теперь под черными лепестками пепла (от горения? непонятно), разорвана, и пух повсюду, аж на стенах, не знавших никогда краски. Хозяйка набивала эти подушки пухом, на что-то надеялась, чего-то ждала. Зашли в избу... Время замерло и будто плавает облаками над раскиданной, переломанной утварью. Запах той, старой жизни, советские коротенькие занавески в цветочек, зеркало треснувшее и сервант с облупившимся лаком, да обломками пластинок и фарфоровой посуды. Рассохшиеся половицы поскрипывают – оглядываешься, не здесь ли бывший хозяин? Подкрадется старый, мохнатый дед – застигнет тебя врасплох. Посреди комнаты – круглый стол, стоит еще, а вот стульям не повезло: безногие уже, да «безседушные». Слева объемная старая печь и завалинка. С виду печь такая, что можно растопить, – пару дыр глиной залатать – и растопить.

В дальнем углу комнаты полка с разбитыми окладами от икон, салфеткой с расшитыми вишенками, когда-то бережно положенной хозяйкой. В деревнях иконы-то были дешевенькие, но кто-то их унес в надежде на наживу. Скромная утварь кочевала по избе. Видно, что лихоимцы ничего найти не могли, а потому долго и нудно перекидывали вещи с места на место, как капусту на огороде, начали разбирать русскую печь, спускались в подпол... Но их что-то спугнуло. Вот здесь, на драный коврик, они высыпали на пол монеты, ручные часики, железные пуговицы. Окурки набросаны у входной двери – будто сидели за ней и выглядывали во двор. На столе фотографии бывших жильцов, письма, конверты, почтовые открытки, несколько облигаций госзайма, справки, пенсионные удостоверения членов колхоза. Искатели легкой наживы вытряхнули все из старенького фанерного чемодана. Сам чемодан здорово пострадал: его зачем-то рубили вместе с тумбочкой – очевидно, искали второе дно. Есть засохшие черные пятна – кто-то от усердия поисков клада поранился.

Фотографии черно-белые, пожелтевшие, потрескавшиеся, поломанные. Вот из пансионата в Гаграх – видимо, с этим чемоданом ездили. Фотки в основном пятидесятых-шестидесятых, более поздние не попадаются. А встречаются такие, от которых аккуратно, бережно оторваны фрагменты, будто не должен был тот человек оставаться на фотографии. Жители умерли, а фотографии, кажется, еще пытаются сохранить дом. Особенно вон тот одинокий портрет хозяина без хозяйки на стене за стеклом, в рамке 40 на 30. Вандалы портрет не тронули – удержались, чтобы не поглумиться, не разбить.

Наши восемь глаз все еще лежат на портрете мужчины. Что-то в нем есть, что-то завораживает. Ну конечно, это тот самый человек, что приходил ночью к костру. Пиджак серый, рубашка старомодная, и прическа... волосы зачесаны назад, и наверняка для фиксации смазаны сахарным раствором – ведь бриолином в лесу не разживешься. Лицо, прическа и одежда совпадают. Немного мешает отражение света из окна, но никто не сомневается: перед нами один и тот же тип.

Выходит, он здесь живет. Снимаем портрет, сохраняем на нем «столетнюю» пыль, на обоях остается светлое пятно (давно портрет не снимали). На заднике надпись: «Касьян Кудим. Д. Черная Грязь. 1956 год». Человек, который на снимке, имеет возраст лет 50–55. Сейчас ему бы стукнуло за 110, не меньше. У костра мог быть его сын или внук. Сыну его, в лучшем случае, 70, а скорее всего, 80 лет. Ночному гостю можно дать, как и человеку на снимке, 50–55. Ночной человек мог быть просто похож на хозяина на портрете – что здесь такого? Вот и деревянные грабли: с такими же он вышел из леса. Держатель из ствола тонкого дерева, на конце выглядит как рогатка. Схватили их, будто они сейчас все расскажут. А слой пыли на граблях в 2–3 миллиметра, ровненько покрыто так. Выходит, не с этими граблями явился гость.

Наконец, самая реальная версия. Какой-то псих лазит по заброшкам. Напялил старую одежду. Назвался давно умершим Касьяном, таскает ночью с собой грабли, а может, и вилы припрятал, и топор, чтобы стращать походников. Скажем, оберегает места от чужаков.

Не важно, Касьян ему дед или вообще никто. Сходство может быть случайным. И прическу заделать под Касьяна тоже много ума не надо. Значит, живет он где-то поблизости, прячется сейчас вон в том ельнике. И здесь был недавно: на столе пыли меньше, чем на утвари. А чего он с нами не разговаривал – тоже есть объяснение: зло переполняет человека, вот он и бесится. По всему выходит, мы имеем дело с сумасшедшим.

Смятенный дух Касьяна блуждает по лесу

Чего от него ожидать, если он следит за нами? Беремся изучать письма, может, что-то прояснится.

Начали с открыток. Касьяна и Марию поздравляли с Новым годом. О детях ни звука. Письма были от какой-то Нины, да еще Евдокии. В письмах сложно было разобрать почерк, но опять же: ни в начале письма, ни в конце дети не упоминались... Выходило так, что супруги были бездетные. Резонно предположить, что у Касьяна был второй брак и остались дети, – так нет же, он рано женился на Марье. А письма самые первые – с пожеланиями первого ребенка, и вот оно! Кто-то поддерживал Марию, видимо, она до этого признавалась, что беременна. Дальше ни слова об этом. Правда, попалось одно странное письмо, в пятнах, помятое, с размытыми кое-где чернилами от той же Евдокии. В нем было сказано, что Касьяну надо сходить в церковь, что грех взял на себя, что до слез жалко Марию, такая беда с ней, а ниже, после слов прощания, был приписан адрес важного врачевателя в городе, в котором жила Евдокия. Дополнительно указывалось, что Мария обязательно должна тому лекарю написать и показаться, и Евдокия встретит ее на вокзале и сопроводит.

Из скупых слов все складывалось так, будто Мария потеряла то ценное, что берегла, да не уберегла. На что надеялась – да напрасно. Вот почему не висит рядом с Касьяном портрет Марии, и среди фоток нет ни одной, где они вместе. Оторвала она себя от него на всех фотках, не простила ему чего-то. Надпись на обороте «Касьян и Мария Кудим», но половинка фотки с Марией оторвана. По всему выходило: ночью нас навестил сам Касьян. Ну бред же! Он давно покойник. Но душа-то его мечется.

Мы сделали попытку узнать, а дата сегодняшняя, 3 августа, – может, она как-то связана с Касьяном? Нет, никак. День рождения у него зимой, хоронили его тоже зимой, а потом, через несколько зим, не стало и Марии. Оставались дни поминовения. Вспомнили, что 3 мая – Радоница; 11 июня – Троицкая вселенская родительская суббота; 5 ноября – Дмитриевская родительская суббота. А память работает отменно, когда нет надежды на интернет.

Дрон выходил во двор, искать колодец, и сейчас вернулся. Он обнаружил колодец, но утверждал, что когда заглянул в него, на него смотрело лицо Женьки.

– Пошли отсюда, – призывает Сева, так и не нашедший своей гитары.

– Жуть какая-то, – говорю я.

– А сколько времени? – вдруг очнулся Женя.

– Е-мое! Мы здесь уже четыре часа, – отвечает ему Дрон.

«Не может быть, – думаю я. – Ну как не может? Зашли – двух не было, а сейчас почти шесть часов. Скоро начнет темнеть. Третью ночь в палатках... да мы с ума сойдем».

В сенях мы встали и ни с места. Со двора слышались звуки песни, да что там слышались – разливались звуки тонкого женского голоса, исполнявшего тоскливую песню, как на поминках, а вокруг ни одной живой души. Прислушались – да это ж колыбельная.

«О баю, баю, баю,
Не ложися на краю,
Придет серенький волчек,
Он укусит за бочек,
И потащит во лесок.

О, баю, баю, баю,
Потерял мужик дугу,
Шарил-шарил, не нашел,
Сам заплакал и пошел».

Дверь из сеней на улицу была прикрыта, мы припали к щелям, но ничего не разглядели.

Дикость какая-то. Откуда? Вышли, – смотрим, из трубы сарая идет дым. Да нет, скорее за сарай мы приняли баню, низенькую баньку, и ее кто-то топит. Хорошо топит. Но к строению прохода нет: дверь заколочена, прижата каркасом перевернутой телеги, заставлена бочками, бидонами, ведрами. Будто там тоже прятались. И вокруг бани заросли в два метра, выше, чем перед избой. Окошко настолько мизерное, что снаружи проникнуть может только кошка. Она и затопила баньку, – смеемся мы от растерянности.

Начинаем дружно мяукать, лаять, хрюкать, подражая домашним животным.

И лишь отрезвляющий голос Дрона нас останавливает:

– Осторожно, смотрите под ноги! Тут с крыльцом не ладно.

Гнилое, это понятно. Провалиться можно, ну ясно. С крыльцом ничего, да усыпано все крупой. Не заметили ее, когда сюда шли, или ее не было. Насыпано недавно. Кто-то намекает, может, нам? Стоп, стоп, нам пора раскинуть мозгами. Дым, крупа, что еще? Полотенца намотаны на углах. Когда входили, всего этого не было. Куда мы вляпались? Дым из бани в обрядах имел свое значение. Так звали мыться покойника. Ставили ему тазик и клали березовый веник. А крупой покойника заманивали за стол обеденный, крупу сыпали в гроб. Вот и полотенца, намотанные в сенях у входа и на заваленном заборе: на них опускали гроб в могилу, а потом наматывали у калитки и дверей – приглашали покойника вернуться.

– А-а-а! – сказал один из нас. – Тот человек ночью сказал: «мёртвый».

Да! Мы просто охренели. И без труда собрали фразу: «Мертвый у угла не стоит, а свое возьмет». Вот что он сказал. По всему выходило, что он придет, вернется сюда. А что или кого он возьмет? И кто он? Я уже начал сомневаться в лешем.

Возможно, речь идет о блуждающем духе. Покойник обижен на людей. Страх мы прочли в глазах друг друга. И не знали, откуда ждать опасности. По поверьям, если покойник не получал приношений, наступала месть духов. Но что это за месть? Не будет она нас доставать, когда мы уберемся отсюда? Допустим. А как это связано с тем шутником, что насыпал тут свежую крупу, на вид пшенку? «Весело, где-то прячется местный идиот», – подумала одна половинка нашей команды. «Или чертовщина?» – подумала другая. Но все молчали. Деревню надо было покинуть, пока не стемнело. Причем без ущерба здоровью, если кроме шуток.

Вышли, услышали из леса крики, напоминающие, что человек заблудился, но уже все понимали, что это могут быть проделки Лесного духа, в каком бы виде он не существовал. А из леса все сильнее раздавались душераздирающие крики. Оглянулись, – последним шел Женька, а его то с нами не было.

– Женька! – крикнул я.

– Да не ори ты! – осек меня Сева.

– Ты ж в лешего не веришь? – упрекнул я.

– Да, б...ть, помолчите вы, - вежливо попросил Дрон.

Через пару минут, как ни в чем не бывало из-за деревьев показался Женька.

Четыре пришельца скорым шагом направились к ближайшим кустам смородины, а там на север по компасу, в направлении Духово. Поначалу вздохнули, рюкзаки уже не показались такими тяжелыми. Но холод прошел по позвоночнику, и волосы зашевелились на затылке, когда мы поняли, что нас опять осталось только трое.

– А где Женька? – спросили мы сами себя. И увидели потерянность в глазах друг друга. Мы сразу поняли, почему его с нами нет. И Дрон признался, что это ему Женька сказал про глаза ночного пришельца: сам он не видел, что у того глаза без зрачков.

– К чему ты это вспомнил? – спросил я.

– Ну как? Женька все приглядывался к нему... тот его и забрал.

– Что значит – забрал? Ты что, прикалываешься? – стал упрекать Дрона Сева.

И тут Дрон сказал неожиданную версию. Мысль его была такая. Женька сейчас в заброшенной деревне. Вот почему его отражение было в колодце. Его как бы Нечистая сила туда заманила, чтобы и мы вернулись. Но если вернемся – не выйдем. Лучше не поддаваться – дождаться Женьку в лесу. Вскоре он указал дрожащей рукой на землю. На влажной траве, прямо перед нами, тянулась цепочка следов. Но не наших. Босых. Слишком широких для человека. И вели они в деревню.

Мы стали ставить зарубки на деревьях, привязывать лоскутки, чтобы Женька нас нашел.

Мы ступили в густой темный ельник. Прошли его насквозь. За ельником тянулся редкий хилый березняк. Ноги уже были не такие свежие, но надо было сделать круг и дождаться Женьку. Попали в смешанный лес, а дальше увидели подлесок. Свалились на перевал. Ни линий электропередач, ни одной тропинки. Наоборот, пошли болотистые места. И их минули.

Снова вышли к той же деревне. Дрон и Сева вошли в дом – никаких следов Женьки. Завалились во дворе, смотрим на небо. В таких случаях начинается паника, споры, ругань – да оно и понятно, но все выдохлись и молчат. Понятно и другое: дом не отпускает тех, кто в него пробрался. Те, кто был здесь перед нами, тоже испытали тревожные минуты и явно удрали, все побросав. И не важно, с какой целью они тут оказались. Седьмым чувством мы улавливали: Женька не вернется. Нужен какой-то обряд, чтобы вырваться отсюда вместе с ним. Уже никто в этом не сомневался.

Обряды для мертвых

Я давно знал, как и Дрон, который прошел все заброшки, хочешь войти в дом заброшенной деревни – поклонись ближайшим дворам, что в округе, да поспрашивай разрешения – уж дадут знак, будь уверен. Ведро упадет в колодец, дверь скрипнет, со стены слетит коромысло на пол, даже грохот посуды – все это сигналы: входи, мол. Мы ничего из этого не сделали. А ведь видели в зарослях останки ветхого жилья, густые там заросли, но мы видели. Не пошли, – не поклонились холмам, – не спросили разрешения.

– Все проще пареной репы, – сказал один из нас, а именно я. – Мы должны провести ритуал благодарения хозяину.

– Благодарения, что пропал наш друг? – уточнил Сева.

– Да, пусть нам его только вернут живым, – сказали мы на пару с Дроном.

– Кто вернет? Призрак? Леший? Какой-нибудь психопат? – не унимался Сева.

Дрожь пробегала по коже. Мы качали головой, боясь представить, с кем или чем имеем дело.

Надо оставить хлеб и воду в красном углу. Нашли, поставили.

Надо навести порядок. Но не подметать – мало ли что. Очистили стол.

Перед поминальной трапезой хозяин три раза обходил вокруг стола с караваем и зажженной свечой, поминая по именам всех умерших родных, да и всех остальных земляков, приглашая души к трапезе со словами: «Прыбывайце к гэтаму сталу!» Это вспомнилось участникам нашей скромной экспедиции. Мы обошли стол со свечой и хлебом – слова проговорили на три раза.

Мы знали: люди верили, что во время произнесения слов ритуального приглашения предки выходят из могил и приходят за стол поминальных кушаний. Так тому и быть.

Мы ждали Касьяна. Вслух произносить его имя было нельзя.

У кого что осталось, выложили на стол. Аккуратненько. Еще что надо сделать? Взяли стакан, налили в него из фляжки остатки водки. Каждый поднимал стакан и произносил: «Будзь здароў, дзед» – и плескал виски через разбитое окно; брал по кусочку хлеба, печенья, хлебцов и выкидывал за окно.

Полотенце, длинное, висело у двери, – а вдруг на нем спускали гроб в могилу, потом принесли сюда и намотали у входа? Допустим, Касьян здесь. А что делать с полотенцем? Касьян нахмурился, так показалось. Зацепили кочергой и сожгли в траве. Нет, нам не приходило в голову, что мы занимаемся ерундой, но знали, дом принимает наши знаки.

А как дом нас держал? Держал – и все. Попробуй объясни словами.

Вернулись в дом, – лицо на портрете посветлело. Сейчас повеселее будет. Занавески сдернули. Окна раскрыли, пусть сыпятся стекла.

Мы поняли, что бедолаги-кладокопатели плохо кончили. Но мы должны вырваться. Они не успели поживиться бесхозным добром, покопаться в барахле, устроить ночлег на скрипучей койке, позавтракать среди смрада и запустения? Да!

Они пытались вырваться? Да!

Что с ними случилось? Вот это было непонятно. Но с Женькой должно быть все нормально.

Перед домом мы все выкосили, кустарник вырубили – нашли литовки, косы, ножи, топоры, – все инструменты ржавые, затупленные, но потихоньку косить-рубить можно. Все барахло, и фотографии с письмами, и порушенную мебель, и остатки старой изгороди собрали – снесли на костер посреди двора. В пустой комнате дома оставался стол с нашей скромной едой, а над ним – портрет Касьяна. И мы ждали его у костра: может, он придет, как минувшей ночью, и мы попросим простить Жеку, как бы тот ни провинился перед мертвяком.

Стоп! У двери, дряхлой, покосившейся, на ржавых петлях, оставались грабли. Точно сейчас придет. А он не показывался. Бушевал огонь – а Касьян не показывался.

Мы ходили вокруг и пели, пока трава не стала послушной и не улеглась под ногами. Мы ходили и пели, пока не сожгли все начисто, пока в 00:20 не бросили в костер чемодан со всеми бумагами – и грабли, которыми он однажды, случайно или намеренно (будем верить, что все же нечаянно), ударил беременную жену, и у нее случился выкидыш.

Касьян к нам так и не вышел. Мысленно мы простились с нашим другом, понимая, что это могло произойти с каждым из нас. Ночью искать его по лесу бессмысленно, как ни цинично выглядит.

Но мы надеялись, что дух Касьяна успокоился. И Женька выйдет из темноты леса, как ни в чем не бывало. Ведь было ощущение, что подобрел Касьян на настенном портрете, и даже на другой фотографии, где Касьян с Марьей у кого-то в гостях. Марья оторвала себя здесь, да не полностью. Узнаваемо ее платье, она стоит в нем на другом фото одна. Зато в письмах не могла оторвать себя от Касьяна – схоронила его, а душа не на месте. Взялась сны свои описывать. Вот момент был в нашем скромном расследовании – так мы и уставились друг на друга. Еще бы! Перед нами были письма Марии, писала, да не отправила ни одного. И во всех снится ей Касьян.

А чего перед костром вспомнили про письма? Письмо было, где Мария описывает наш костер, задолго до этого момента, много лет назад... Невероятно. Вот так штука. Нашли слова ее и прочитали вслух, как молитву:

«Стоить костер, все становятся так кругом, а Касьян стоить под окном уже и открываеть занавески. И кругом костра стыять и поють. Стыять вокруг и к окну поворачиваются и поють. Тожа ж уже уходють [души], видишь, улетаеть тада ж...».

Она посещала нас сегодня – мы слышали ее голос, может, она с нами у костра, в котором сгорит то, что так тяготило Касьяна.

Наступил момент, когда мы не боялись поднять глаза на пустые окна дома. Момент, когда легче стало на душе. Стало быть, дом отпустил нас. Нет, но поверить, что она так точно описала наш костер, было трудно. Мы не смогли сжечь то письмо и опять перечитали слова Марьи про костер Касьяна. Один из нас, Сева, рвался на то место, будто Женька сидит там, ждет нас и плачет, что мы не приходим. Бред, конечно. Была слабая надежда, что он заблудился, а потом вышел в Духово и там нас ждет. Хоть бы так.

Когда начало светать – мы пошли в Духово. И здесь случилось необъяснимое.

Сначала Дрон сказал нам, что идет за Женькой и повернул обратно, и скрылся в чаще, а потом Сева сказал мне, что идет за Женькой и Дроном, и тоже скрылся в чаще.

Меня нашли в огороде, на краю Духово, завели в избу, потом отвезли в город, – все это было у меня перед глазами, как в бреду.

Когда я пришел в себя, следователь спросил про ребят, назвав их по фамилиям...

Значит, все это был не сон. Меня ждали задержание, камера, подозрения и допросы.

Я все рассказал, не раскрывая только наши находки в доме Касьяна и обряд перед домом.

Шли дни, недели, месяцы. Ребят так и не нашли. Они будто исчезли. Поиски отрядов спасателей и волонтеров никаких результатов не принесли.

...Мы перешли черту. И только я зачем-то остался.

Я вспоминал слова ночного гостя о том, что мы перешли запретную черту. И все-равно спрашивал себя, почему я остался в живых.

Я почитал мифологию о лешем и сделал себе кое-какие записи.

«В народных верованиях лесной дух в ночное время может являться в виде человека, особенно уставшего путника.

Волосы лешего спутанные и длинные, в них застревают ветки и трава; может быть плешь, у лешего обязательно есть борода. Именно она хранит силу лесного духа.

Кожа лешего имеет зеленоватый оттенок, а глаза могут сиять, как угольки, а могут быть мутными, как вода, в которой растворили мел.

Неотъемлемая особенность лешего – это хромота, поэтому он будет опираться на палку, лопату или грабли. Но все обманчиво, – при желании леший легко догоняет странников и уводит в лес.

Леший в лесу играет роль своеобразного оборотня, – то вырастает, как медведь, то бегает между пнями как соболь.

Леший любит развлечься. Путает тропы, притворяется грибником, чтобы выйти навстречу грибникам. Он способен незаметно завести человека в лесную чащу и начать водить его по кругу, долго не позволяя выбраться из леса. Отсюда, скорее всего, пошло известное выражение: «Заблудиться в трёх соснах».

Если лешего сильно разозлить, то он даже может убить путника – сначала вывести прямо к лесной топи, а потом толкнуть его туда.

Он также весьма неравнодушен к красивым женщинам. Поэтому молоденьким девушкам ходить в лес в одиночестве не рекомендуется, чтобы не пропасть там бесследно, став женой лесного духа.

Леший может искать себе замену среди тех, кто понравится ему в лесу.

Есть тысячи рассказов очевидцев, заплутавших в темных чащах и утверждающих, что из западни их вывел именно добрый леший. Но не зря леших величают блудунами, шатунами или манилами.

Часто они забавы ради уводили путников с тропы, а после выводили их на верную дорогу. Когда пребывали в плохом расположении духа, лешие могли наказать человека страхом, голодом, загнать его в болото или наслать на него дождь. Часто мужики, которые отправлялись в лес нарубить немного сучьев для помоста или белку подбить, встречались с недоброжелательным лешим. В таком случае нужно быстро вывернуть всю одежду наизнанку и произнести молитву.

На праздник Купала к опушке леса для лешего приносили пожертвования. Нередки рассказы, когда в лесной чаще на путников наваливалась гнетущая тишина, которая будто придавливала к земле. Считалось, что это проделки манил и испугать проказников можно огнивом».

Также я обратился к статье одного физика. И выписал его цитату.

«С точки зрения физики, леший может быть сгустком энергии. Физические очертания такой поток не приобретает, поэтому образ лешего – плод бурной фантазии. Но сам сгусток энергии может вызвать галлюцинации и миражи. К слову, на подобные визуальные моменты влияет также психоэмоциональное состояние заблудившегося в лесу. Как правило, человек напуган, он ощущает тревогу и страх. В состоянии аффекта легко увидеть то, чего на самом деле не существует».

Да, мы пришли на чужую землю, да , мы нарушили многие обычаи, – за это их четверых я должен был остаться один? Я один прошел сквозь чистилище, а остальные «перешли черту» и остались в хрономираже? Это не справедливо. Я не нахожу ни одного объяснения. И я спрашиваю у леса. Как средь бела дня могли пропасть мои друзья? Как мне смотреть в глаза их родителям? Кому ребята причинили зло? За что они наказаны? Их даже не похоронили. За что им такая участь?