Нечисть. Лиходей. Книга 1

Нечисть. Лиходей. Книга 1

Круг Первый

Кукла

Давай, беги, беги! Время не ждет!

Давно смириться пора с ценою побед.

Твой долг тебя зовет, свобода так манит,

Весь этот мир похож на полуночный бред.

«Слава и смерть». Блуждающие огни

Ночь.

Непроглядная ночь замерла в лесу. Такая густая, что, казалось, все тонуло в ней, будто в черном омуте. Протяни руку — исчезнет во мраке.

Чахлый костерок, уже исходивший на убыль, еле чадил, почти не разгоняя тяжелую тьму. Так, лишь переливался грозно алыми угольками да вонял пережженным дымом умирающего огня.

Человек у костра громко чихнул, но, против приметы, не захлопнул рот, дабы хворь обратно не влетела. Шмыгнул, подергал крючковатым носом, словно раздумывая, повторить чих или нет, но только зевнул. Взял длинную корягу и пошурудил костерок. Будто подбодрил.

Сноп искр от потревоженных углей взметнулся к смоляному небу. Затрещал. Сгорел.

Человек плотнее закутался в ворох черных, порядком измазанных грязью, одежд. Был он сух телом и слегка скрючен. В неверном свете огня угловатое, худое лицо его выглядело неживым, будто вырубленным из домовинной доски. И на этой неподвижной маске чуждо и страшно смотрелись черные блестящие глаза.

— Хорошая ночь, — человек разлепил узкие губы, и в тишине леса хрипловатый, слегка насмешливый голос прозвучал гулом рога. Он помолчал, словно ожидая ответа. Кивнул чему-то и не спеша провел рукой по лицу, словно сон сгонял. Узкая ладонь медленно проползла по лбу. Пальцы тронули незаживающий знак чуть выше переносицы, пробежались к щеке и вдруг дернулись, отпрянули, будто испугавшись страшного косого шрама, располосовавшего половину лица.

Человек усмехнулся.

И зло сплюнул в костер.

— Хорошая, — спустя какое-то время повторил он и бросил как бы между делом, — выходи, палка. Не бойся!

Где-то во мраке раздался треск сучьев и копошение, а уже через миг в дрожащий свет костра буквально выпал ночной гость. Назвать явившегося человеком было трудно, во-первых, потому как добрые люди не шастают да не таятся по черным лесам, а во-вторых, потому как и меньше всего он мог бы походить на человека. Вернее верного обращался к нему хозяин костра — палка и есть.

Небольшое поленце с деловым видом отряхнулось, подергивая ручками–сучками, шустро прыгнуло к ближайшему мшелому камню и, забравшись на него, уселось. Зыркнуло на мужчину в черном единственным своим глазом, скрипнуло:

— Так-так, колдун человек. Все по лесам, по ночам. Страшно, ай, холодно, ой-ей. Шел бы домой, к жене, к детишкам малым. Топ-топ.

Тот, кого говорящее бревно обозвало колдуном, лишь поморщился. Без злобы, а скорее с легкой досадой.

— Уймись, Алчба, — буркнул он, даже не глянув в сторону своего нового гостя. — Оставь свои кривляния для других. Уж кому, а мне-то не скоморошничай.

— А чего так? А чего? — не унималось бревно, смешно болтая ножками–веточками. — Злой колдун знает тайны? Умный колдун, хитрый. Пагубе себя продал могущества ради. Черные знания дорого стоят. Куда дорога каждому чернокнижнику? Или силой великой обладать, коль зла много принес, или…

— Страшная участь того, кто подвел Пагубу. Нежитью тому быть беспамятной, в муках голода вечность коротать, — тускло закончил за поленом человек. — Ты явился мне байки-страшилки рассказывать или по делу?

Бревно отломало от себя кусок коры, подкинуло в костер. Огонь зашипел, будто от боли, заискрил, пыхнул зеленоватыми всполохами.

— По делу, — скрипнула деревяшка. Теперь голосок ее был сер. Шутки кончились. — Я тебе путь к нужной Яге указал, как уговаривались…

— И я с тобой за то расплатился сполна, — оборвал было колдун, но бревно лишь раздраженно цыкнуло и продолжило:

— То да. Но скажи мне, колдун, почто тебе дуреху-ведуна в лапы Кощеевы вести? Возитесь вы с ним, аки с дитем малым. Что ты, что… эта, — при последних словах деревяшка замялась, лишь зло махнула лапкой куда-то во тьму. — Ладно у нее свои забавы чик–чик, которые только она понимает, но тебе-то оно зачем? А?

Чернокнижник долго смотрел в костер, ковырял угли палочкой.

— Коль скажу, отстанешь? — с легкой издевкой вдруг спросил он, впервые глянув прямо в глаз бревну.

Полено качнулось, видимо кивая, и с нескрываемым любопытством подалось вперед.

Человек вновь тронул шрам и заговорил:

— Ты все верно сказала, палка. И про участь, и про награду за злую службу. Да только мало мне той награды! Почему, спрашиваешь, вожусь с ведуном? Почему к Кощею веду, будто щенка-слепыша? Потому что…

Колдун сделал паузу.

— Потому что у Мары всегда должен быть Кощей!

— Ой–ой, — всплеснуло ручками-сучками полено в притворной тревоге. — Вот уж не думало, что доживу, увидев, как чернокнижник умом тронется. Ой, ай! Блаженный, ты зачем мне сказки на ночь рассказываешь? То каждый малец знать знает, а! Да тебе с тех сказок что?

— А вот и то, — огрызнулся колдун. — В давние времена, когда в силе еще были богатыри Волотовичи, не давали они спуску злу. Сколько ходили ворога бить за хищения девиц они, сколько сгубили Кощеев? И не счесть! И всегда Мара выбирала себе нового мужа–смотрителя. Из самых злых чернокнижников, самого достойного! Да, иные настали времена, первых витязей сменили другие, кровью пожиже, а там и следующие. Так и ушли сыны волотов. Не осталось ни капли. Некому стало Кощеев изводить. Уж не упомнить теперь, сколько последний из них сидит на костяном троне. Век? Два?

— К чему ты клонишь? — с сомнением спросило полено, явно не понимая, о чем толкует колдун.

— К тому, — хитро прищурился человек. — Что ведун убьет Кощея! А я самый злой колдун из ныне живущих.

Чернокнижник резко наклонился к полену, глаза его горели лихорадочным огнем:

— Ведун убьет Кощея для Меня!

С минуту бревно ошарашенно молчало, но вдруг залилось трескучим смехом. Оно упало с камня, валялось по земле, сучило ручками и ножками и дважды чуть было не угодило в костер.

Колдун, разом угаснув, вновь ковырял палкой в углях, не обращая внимания на веселье коряги.

Вдоволь нахохотавшись, бревно все же взяло себя в руки, кряхтя забралось обратно на камень. Хрипло откашлялось:

— Ты действительно веришь, что простой ведун в силах одолеть Кощея?

— А ты действительно думаешь, что Она даст ведуна в обиду? — вопросом на вопрос ответил колдун. — Или тебе напомнить, Алчба, твое позорное бегство из той деревни? Знаешь ли, лихоманки такие болтушки, что видели — то по всей Руси растрещат. Как сороки.

Если бы у полена было что-то похожее на лицо, то можно было сказать, что оно изменилось в лице. Кора вокруг его глаза треснула. Алчба часто и зло задышал. Все веселье как рукой смахнуло.

— Ты, человек, — вкрадчивый тихий скрип не сулил ничего хорошего. Тень от костра за маленьким поленом стала расти, шириться, сливаться с мраком леса. Давить стала ночь. — Знаешь, с кем говоришь?

— Знаю, — как ни в чем не бывало ответил чернокнижник. — Я, скажу тебе как родному, очень люблю выведывать побольше о своих… так скажем, соратниках. А значит и укорот сыскать могу. Как-никак ты из наших. В каком-то роде.

Было видно, что больших сил стоило гордому Алчбе успокоиться. Бревно долго сопело, зыркало глазом, но потом взяло себя в лапки и непринужденно заскрипело:

— Хитро придумал ты это, колдунец–молодец! Ох-ах как хитро. Поторопить судьбу, в спинку подтолкнуть, за бок ущипнуть. Хорошую историю ты рассказал мне, чернокнижник! Как и обещал — отстаю. Один только вопросец: отчего ж сами чернокнижники в очереди не стоят, чтоб Кощея приморить да его место занять? Отчего ты лично не пойдешь ножками топ-топ и не оборишь его? Страшно колдуну? Чужими руками жар загребать чай не самому топором махать, а?

— Обидеть хочешь, — усмехнулся человек. — Я сам бы может и попробовал Кощея одолеть. Не силой, так обманом. Да только…

Колдун вздохнул даже как-то грустно.

— Да только, — продолжил он чуть погодя. — Повелось так, что лишь с благими намерениями, добрыми помыслами и чистым сердцем можно и путь в царство кощеево найти, и одолеть мертвого князя. А с этими качествами, сам понимаешь, у нашего брата весьма туго. Ни один колдун даже собрату по ремеслу не поможет без корысти, что уж говорить о таком деле, как Кощея одолеть. Для себя, любимого, тоже ж за корысть идет. Каждый колдун, кто в дело темное шел, Пагубе в верности присягал лишь ради себя, ради силы, власти, алчности. Нет в нас доброго. На том и стоим. Потому и чужими руками, потому и подталкиваем ведуна каждый со своей стороны, каждый со своим интересом. Я со своим… Она… со своим. Вот и кумекай, Алчба.

Полено на некоторое время замерло, в раздумьях поскрипывая корой губ, но вдруг резко засобиралось, засуетилось, спругныло с камня и засеменило обратно к границе тьмы.

В последний момент оглянулось, хитро скрежетнуло:

— Хорошая история! Глядишь, и я себе в ней пользу сыщу!

И юркнуло в ночь.

На этот раз без шума и возни. Будто и не было.

Человек долго молчал, копошась палкой в умирающем костре. Катал на узких губах улыбку.

— Так и я не от дружбы близкой тебе это рассказал, палка.

От ухмылки шрам на лице колдуна извивался червем.

Вечно один и нелюдим.

Он не знает, кто он есть.

Вечно скитаться, дорогу искать

Он зачем-то обязан здесь.

«Вечно один». Вольный путь

— И что ты думаешь? Она мне говорит: «Горын, не смей даже и помышлять…»

Прошло уже несколько седьмиц, как я покинул Пограничье. Цель освободить Ладу настолько поглотила меня, что я непроизвольно обходил стороной людские селения, избегал широких дорог и торговых рек. Страшился, что случайное дело отвлечет, собьет с пути, и навсегда исчезнет даже туманная надежда вызволить ведунку. Головой я понимал всю глупость подобных страхов, но никак не мог побороть это чувство. А потому вновь и вновь увиливал в непролазные чащи вместо хоженых троп.

— …а я разве буду терпеть? Выхватил меч и давай кромсать этих тварей!

Время шло, а я все никак не мог найти хоть какую-то зацепку, нащупать ниточку, что вела бы к цели. Те редкие слухи, сплетни и пересуды, что умудрился я собрать среди встречной нечисти, больше походили на детские сказки, где я должен был выступать в роли того самого несчастного, которому надо было «пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что».

Байки да былички. И только.

— …и я ему говорю: «Как ты меня назвал? А ну повтори, песий сын!»

С каждым днем я погружался во все более мрачные думы. Устремленность моя, хоть и не угасшая ни на искру, но все же подергивалась пеплом отчаяния. Шагай, ведун, поднимай пыль.

И все же я упорно шел вперед. Цепляясь за любой слух, проверяя каждую сплетню. Спал я мало. Все мои мысли были поглощены лишь спасением Лады, и порой я изводил себя настолько, что и в редкие тревожные часы дремы звала она меня из пелены снов. Я просыпался и брел дальше.

Я приду!

— …прямо по седалищу. И ты только подумай. Хоть и из полозов, а гордая.

Наверное, я бы уже сгорел от собственных мрачных дум, если бы не мой новый спутник. Череп, который я прихватил из избы Яги-Лады, вечно всем довольный и никогда не умолкающий Горын.

Лишь постоянная болтовня моего спутника не давала мне окончательно сорваться, завыть от бессилия. Обычно трескотня его голоса сливалась в бессвязный шум. Будто ветер в степи. Но в те моменты, когда я все же вслушивался в его рассказы, то поражался, как много знал он историй из таких древних времен, когда еще не было Богатырей, Ржавой Степи, Ведающих. Когда мир принадлежал старшим народам, а людской род был молод и малочислен.

Иногда я слушал и внимал.

Но чаще хотел сорвать болтливую башку с поясных ремней и зашвырнуть в самый дальний овраг.

Хотел примерно раза по три на дню.

И все же не вышвыривал.

Все же сам зазвал попутчика.

— …А я смотрю — дело худо. Уже и кошка эта драная не рада, что так случилось. Хоть и мертвые, а все одно страшно.

Я пробирался через невысокий, но до ужаса густой и колючий кустарник, заполонивший весь молодой лесок. Пасмурное небо, что проглядывало через жидкие стволы, все никак не могло разродиться дождем. Горын, которому шипы и ненастье были нипочем, задорно вещал очередную историю.

— Кто мертвые? — спросил я непроизвольно. Больше чтобы перебить череп. Игнорировать его рассказы не получалось. Пробовал. В надежде, что рано или поздно болтуну надоест баять в одиночку, и он угомонится. Куда там! Как оказалось, Горыну совершенно не нужен был собеседник или слушатель. Он просто нес безудержный треп в мир.

— Как кто? — искренне изумился череп. — Кот Баюн же!

Сухая ветка взялась откуда ни возьмись, чуть не выколов мне глаз. Чудом увернувшись, я выругался.

— Это который из сказок детских? — невесело проворчал я. — Где-то там живет гигантский кот. Путников речами убаюкивает и сжирает. Сидит на железном столбе. А, и когти у него тоже железные. Там что-то еще про его целительные силы. Не упомню уж.

— Да-да, — обрадовался череп. — Тот самый. Так вот он и говорит мне…

Я остановился. Глянул на пояс, туда, где болталась костяная башка. На меня глядели два бледно–голубых огонька из черных провалов глазниц.

Честные и правдивые, как слово князя.

— Тебе? — недоверчиво спросил я, выдирая из окончательно превратившейся в рванину рубахи колючку. Действие абсолютно бесполезное, так как я был весь утыкан ее острыми сестрицами.

— Мне! — в свою очередь удивился моей непонятливости череп. — Вот слушал бы ты тем, что у тебя по бокам башки торчит, а не седалищем, тогда бы не задавал глупых вопросов!

— Я тебя сейчас сдвину на поясе за спину, — раздраженно рыкнул я. — Вот моему седалищу и будешь рассказывать, раз по твоему разумению им я слушаю. Так сказать, прямо на ушко шептать будешь!

Горын лишь молча клацнул челюстью.

— Язык не прикусил? — решил добить я поверженную костяшку.

И, не получив ответа, двинулся дальше, руками и посохом продирая себе дорогу.

Конечно же, болтуна хватило ненадолго. Не прошло и получаса, как он вновь принялся баять. Уже совсем другую историю, совсем про другие времена.

Лесок кончился как-то сразу, без просветов.

Вот минуту назад мы с силой протискивались через паутину кустов, веток и сушняка и вдруг спустя миг оказались на краю обширного поля. Высокая трава ходила тревожными волнами, гонимая ветром. Небо, тяжелое и набухшее тучами, теперь было видно далеко, до самого края. Там, у горизонта, оно было совсем черным, готовое разразиться грозой.

Громыхнуло.

Где-то совсем далеко.

Неподалеку от леска, из которого я выпал, обнаружилась небольшая деревушка. Кажется, подворий в пять, не более. Особо разглядеть не получалось — было до нее несколько сотен шагов, но и дикое поле вокруг, отсутствие дыма из печных труб, и тишина вместо привычного шума людского быта, яснее ясного говорили, что селение заброшено.

— Поищем кров, — зачем-то шепнул я. Честно сказать, я порядком выбился из сил в борьбе с кустами, а потому отдохнуть было необходимо. К тому же последние дни я только и делал, что куда-то карабкался, продирался, полз, и нынче одежда моя представляла собой ветхую рванину, сплошь покрытую смесью застывшей грязи и пыли.

–… мне это напомнило одну историю, — мигом включился череп. — Как-то заперли одного молодчика с дохлой чернокнижницей в одной избе, говорят, мол, ты ж ведун, изгоняй…

Но я уже не слушал болтуна, а быстрым шагом, радостный податливости разнотравья, держал путь к покинутой деревне.

Громыхнуло еще раз.

Уже ближе.

Селение действительно оказалось заброшенным. Причем давно. Избы и амбары изрядно покосились, стали врастать в землю. Бревна, темные от времени и сплошь покрытые гнилушками и лишайником, больше походили на свал бурелома. Крыши хат порядком сгнили, обвалились, и даже не пахло уже ни прелым сеном, ни мшелым деревом. Всё выдули ветра. Скорее всего когда-то подворья были отделены плетнями и заборами, а само село окружал частокол, но теперь все это пообвалилось и утонуло в густых травах. Вся деревня представляла из себя лишь трухлявые остовы хижин, медленно поглощаемых полем.

От автора