Нечистый код

Сторож Шатилов не любил это крыло. После полуночи здесь всегда казалось, что кто-то стоит за поворотом. Не человек, нет, человек бы топнул, кашлянул, обозначил себя. Здесь стояло другое, то, что не умеет дышать, но умеет ждать.

Шатилов шёл по коридору третьего этажа технопарка, фонарик вырезал из темноты пятна пыли на линолеуме, таблички с названиями давно съехавших фирм. Ключи звенели на поясе, и этот звук был единственным, что не давало тишине сомкнуться полностью. Шатилов знал: если остановиться и замереть, уши начнут слышать то, что не должно быть услышано. Поэтому он не останавливался.

Лаборатория сорок третья. Та самая.

Сторож задержался у двери по привычке, хотя знал, что внутри пусто. Полгода, как съехали эти студенты, которые ночами жгли свет и заливали кофе весь пол. Шатилов тогда ругался, а теперь почему-то вспоминал с теплотой. Живые были, шумные. Сейчас здесь стояла тишина, какая бывает только в помещениях, где долго не ступала нога.

Ключ вошёл в замок с противным скрежетом. Дверь открылась тяжело, будто её держали с той стороны.

Внутри было темно, но не пусто.

Шатилов сразу это понял. Не увидел, нет, свет фонаря упёрся в пустые столы, вывернутые розетки, горы кабелей, которые никто не удосужился выбросить. Но воздух внутри был другой. Плотный, тёплый, как в комнате, где кто-то недавно сидел.

Шатилов шагнул внутрь, и тогда услышал гул.

Низкий, ровный, он шёл из дальнего угла. Шатилов знал этот звук: работающий блок питания, кулер, который крутится на холостых оборотах. Но здесь не должно было быть работающей техники. Технопарк опечатан, электричество в этом крыле отключено ещё в январе.

Он пошёл на звук, переступая через провода. Фонарик выхватил из темноты серверную стойку, старую, с погнутой панелью. Она стояла в углу, придвинутая к стене, будто её специально туда задвинули, чтобы не бросалась в глаза. На верхней полке горел зелёный глазок индикатора питания.

— Не может быть, — сказал Шатилов вслух, потому что голос помогал держаться.

Он обошёл стойку, нащупал кабель питания, тянущийся к стене. Шнур был цел, но вилка… вилка не была вставлена в розетку. Она лежала на полу, заточенная в пластик, а индикатор продолжал гореть.

Шатилов отступил на шаг и тогда увидел монитор.

Старая ЖК-панель, какие уже лет пять никто не использует. Она стояла на подставке из коробок, экраном к стене, будто отвернулась. Шатилов потянулся, чтобы развернуть её, и пальцы коснулись пластика, тёплого, нагретого работой.

Экран моргнул и засветился.

Изображение было зернистым, с полосами помех, но Шатилов разобрал: церковь. Старая, с низкими сводами, с иконами, потемневшими от времени. Он не знал, откуда взялась эта картинка, не понимал, как работает монитор без питания, но главное было не это. Главное двигалось.

По периметру церкви шёл человек.

Чёрный, длинный, он двигался плавно, как рыба в воде, и в каждой руке держал по свече. Шатилов смотрел, как фигура обходит зал, останавливается у каждой иконы, склоняется, поднимается. Она не оборачивалась, но он чувствовал, что она знает о нём. Знает и ждёт.

— Это просто запись, — сказал он себе. Голос дрогнул, и Шатилов не стал повторять попытку.

Он шагнул к стене, к розетке, чтобы выдернуть шнур, который всё равно не был включён. Пальцы нащупали кабель, скользнули по нему к вилке. В пластик было впаяно что-то, что не должно быть впаяно. Какая-то схема, самодельная, с крошечными огоньками, которые пульсировали в такт сердцу.

Шатилов дёрнул.

Кабель не поддался. Он потянул сильнее и тогда увидел, что шнур перерезан. Не вырван, не переломлен, а аккуратно перерезан лезвием, и на срезе торчали тонкие медные жилы, которые никуда не вели.

Он выпустил кабель и отступил к двери. Монитор работал. Человек в церкви остановился.

Теперь он стоял в центре зала, лицом к алтарю, и свечи в его руках горели ровно, без колебаний. Шатилов смотрел на экран, на спину в чёрном, и ждал, когда это закончится. Ждал, что картинка погаснет, что монитор выдохнется, что электричество, которого здесь нет, наконец перестанет питать то, что не должно работать.

Человек обернулся.

Лица не было. Там, где должны быть глаза, нос, губы, — гладкая серая поверхность, как у манекена. Но Шатилов знал, что оно смотрит. Не на него, нет, оно смотрело сквозь экран, сквозь стену, сквозь время, которое кончилось полгода назад.

Он развернулся и пошёл к выходу, не помня себя, не слыша, как ключи гремят на поясе, как подошвы шаркают по линолеуму. В коридоре было темно, фонарик выхватил табличку на двери напротив, и Шатилов прочитал название, написанное маркером, уже выцветшее, почти стёртое: «NullReference».

Под надписью кто-то вывел мелом знак, который он видел раньше в логах, когда студенты ещё работали здесь. Не крест, не букву, а что-то другое, похожее на петлю, которая затягивается сама на себя.

Шатилов вышел на лестницу, и только там, на бетонных ступенях, позволил себе остановиться. Сердце колотилось, в горле пересохло, и он не мог понять, то ли это страх, то ли воздух в том помещении был таким — сухим, горячим, могильным.

Он посмотрел на часы. Половина второго. До конца смены ещё четыре часа, и он знал, что не вернётся в это крыло. Не сегодня. Никогда.

Снизу, с первого этажа, донеслось эхо шагов. Кто-то ходил по пустому технопарку, и шаги были тяжёлыми, размеренными, такими, какими ходят люди, которые знают, что они здесь одни.

Шатилов замер.

Шаги приближались.

Он всмотрелся в темноту лестничного пролёта, и фонарик выхватил перила, стены, пыль на подоконниках. Никого.

Шаги стихли так же внезапно, как начались, и тишина, которая наступила после них, была плотной, тягучей. Шатилов поднял фонарик выше, осветил потолок, и там, на белой краске, увидел то, чего не было минуту назад.

Тень.

Она не двигалась, но он знал, что она живая. Она лежала на потолке, вытянутая, длинная, с руками, сложенными на груди, и Шатилов смотрел на неё, пока фонарик не начал гаснуть. Батарейки садились, свет желтел, сужался в точку, и в последний момент, когда тьма сомкнулась окончательно, ему показалось, что тень шевельнулась.

Он стоял в темноте, один на лестничной клетке, и тишина теперь была полной. Ни гула серверов, ни шагов, ни дыхания.

Только запах воска.

Слабый, едва уловимый, тот самый, которым пахло в лаборатории сорок третьей, когда монитор показывал церковь и человека без лица.

Шатилов нащупал перила и начал спускаться, пересчитывая ступени, чтобы не сбиться с пути. Восемь, девять, десять. Он считал, и это помогало не думать о том, что кабель был перерезан, но монитор работал. Не думать о том, что электричества в крыле нет, но сервер гудел. Не думать о том, что тень на потолке была длиннее, чем позволял рост человека.

Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.

На площадке второго этажа он остановился перевести дух. Ладонь, которой он держался за перила, была влажной. Он вытер её о куртку и тогда понял, что всё ещё слышит гул. Тот самый, низкий, ровный. Он шёл не сверху, не из лаборатории. Он шёл отовсюду. Из стен, из пола, из воздуха, который стал плотным, горячим.

Шатилов поднял голову.

В конце коридора второго этажа горел свет. Не лампы, нет, электричество здесь тоже было отключено. Свет шёл из-за двери, которая всегда была закрыта, и Шатилов знал, что за той дверью нет ничего. Пустой кабинет, выломанные розетки, сорванные жалюзи.

Дверь была открыта.

Свет лился из проёма ровный, белый, без теней. Он не освещал коридор, он стоял на месте, как вода, которая не растекается. Шатилов смотрел на этот свет и понимал, что должен идти туда. Не потому, что кто-то звал, не потому, что было интересно. Просто не идти было нельзя, как нельзя не дышать, когда лёгкие полны воздуха.

Он сделал шаг. Потом второй.

На третьем шаге фонарик в руке дёрнулся, мигнул и загорелся снова. Батарейки, которые сели минуту назад, вдруг ожили, и луч света ударил в потолок, выхватил из темноты надпись, выведенную белой краской по штукатурке.

Шатилов поднял голову и прочитал.

Там было одно слово, выведенное корявыми буквами, теми, какими пишут, когда рука не слушается.

«СМОТРИ».

Он не помнил, как оказался на первом этаже. Не помнил, как миновал второй этаж, прошёл мимо открытой двери, мимо света, который не должен был гореть. Он просто стоял у выхода, прижимаясь спиной к холодной двери, и смотрел на часы.

Два пятнадцать.

Снаружи начинался рассвет, серый, сырой, и этот свет, настоящий, живой, понемногу заливал вестибюль. Шатилов перевёл дыхание и тогда заметил, что всё ещё сжимает в руке что-то, чего там не было.

Он разжал пальцы.

На ладони лежал кусок мела. Белый, стёртый до половины, тот самый, которым кто-то вывел знак на двери «NullReference».

Шатилов посмотрел на дверь, за которой осталась лаборатория сорок третья, серверный гул и монитор, работающий без электричества. В вестибюле было тихо, и тишина теперь казалась правильной, выдохшейся, человеческой.

Он выбросил мел в урну у выхода, толкнул дверь и вышел на улицу.

Воздух был сырым, холодным, пахло мокрым асфальтом и листвой. Шатилов глубоко вдохнул, потом ещё раз, и только когда лёгкие наполнились этим обычным, земным запахом, он позволил себе поверить, что всё кончено.

Он не знал, что в лаборатории сорок третьей монитор погас не сразу. Что зелёный глазок на серверной стойке продолжал гореть ещё сорок минут, пульсируя в такт чему-то, что не имело пульса. Что надпись мелом на двери «NullReference» стёрлась сама собой, как только первые лучи солнца коснулись окна.

И что в подвале технопарка, куда никто не спускался уже три года, на старом коммутаторе зажёгся порт, к которому ничего не было подключено.