Недобитки

День первый

Высокие густые ели, сплошной стеной тянущиеся вдоль дороги, до боли в сердце напоминали капитану Никитину родные места. Казалось, дорога сделает очередной поворот, и впереди замаячит сибирское село, покинутое Никитиным четыре года назад, перед самым началом войны. Сейчас война, похоже, близилась к концу, и капитан больше прежнего скучал по дому, по любимой жене и маленькой дочери. Но в то же время он понимал: каждое успешно выполненное задание приближает не только очередную звездочку на погонах, но и тот день, когда он сможет вернуться домой. Не в отпуск, а насовсем. Поэтому Никитин отогнал мысли о доме и семье, сосредоточившись на том, что происходит здесь и сейчас.

Здесь – в суровой глуши молдавских лесов, недалеко от границы с Румынией. Сейчас – в начале октября 1944 года, когда советские войска, собравшись с силами, наконец, оттеснили захватчиков к границам своей страны. Окончательный разгром фашистов теперь казался лишь делом времени.

Отвлечься от посторонних мыслей как нельзя лучше помогал молодой лейтенант, сидящий за рулем автомобиля, слева от капитана. Этот ленинградский выскочка, прибывший месяц назад на замену раненому политруку, похоже, мыслил только по Уставу, и знал лишь два вида общения с подчиненными: допрос и инструктаж. Со старшими же по званию плохо ладил из-за свойственной ленинградским выскочкам дерзости и высокомерия. Его облик, с упрямым выпяченным подбородком, строгим и решительным взглядом из-под козырька фуражки и безукоризненно аккуратной формой, заставлял вспомнить агитационные плакаты, вроде тех, с которых нарисованный офицер, прижав палец к губам, предупреждал: «Болтун – находка для шпиона!»

Никитин оглянулся. Позади рычали две полуторки[1], полные солдат. Над кабинами торчали головы в пилотках, стволы винтовок. Молодые здоровые парни, призыв этого года и направление в НКВД; им не довелось ни кормить вшей в окопах, ни закапываться в грязь под артобстрелом, ни идти в атаку под свист пуль и вопли раненых товарищей. Спецотряд военной контрразведки «Смерш». Иначе говоря – «чистильщики».

– Товарищ капитан! – раздался окрик лейтенанта, – Смотрите, впереди!

За очередным поворотом извилистой дороги оказалось не родное село капитана, а всего лишь старый немецкий грузовик, с унылым видом приткнувшийся к обочине. Весь в ржавчине и царапинах, из-под капота вьется дымок. Два колеса спустили, издалека было видно, что грузовик стоит, накренившись на правый бок.

Командирский «виллис»[2] затормозил, позволив полуторкам чуть обогнать и заслонить его. Но выстрелов не последовало.

– Покинуть машины! Рассредоточиться! Проверить грузовик! – скомандовал Никитин, сам поспешно выбираясь с неудобного сидения «виллиса».

Лейтенант Парфенов далеко опередил своего командира, рванув к немецкому грузовику одним из первых. Остальные солдаты в считанные секунды рассыпались по обе стороны от дороги, высматривая противника, или хотя бы его следы.

Никитин не торопясь подошел к грузовику на обочине, заглянул в кабину и кузов, затем убрал в кобуру пистолет и со вздохом констатировал:

– Пусто.

– Пусто, товарищ капитан, – подтвердил очевидное политрук, – Эх, чуть-чуть не успели. Двигатель еще горячий. Но они не могли уйти далеко! Мы должны прочесать лес!

– Прочесать лес? – капитан Никитин смерил лейтенанта чуть насмешливым взглядом, – Эту чащу можно прочесывать неделями. Лучше спросим Михася – как бы он поступил на месте беглецов? Краско, позови Михася, живо!

– Слушаюсь, – отозвался сержант Краско, единственный в отряде ровесник капитана.

Этим сходство и исчерпывалось. Невысокий плотный капитан даже в гневе казался добродушным, лицо имел круглое, приятное и располагающее. В глубоких складках на угрюмом лице сержанта Краско можно было сажать картошку, а ростом он превосходил своего командира почти на две головы.

Сержант вернулся с вертким темноволосым и смуглым пареньком лет пятнадцати, до этого сидевшим в кабине одной из полуторок. Юноша явно наслаждался своей ролью проводника, и тем, что его совета спрашивает целый советский капитан.

– Эта дорога ведет в соседнее с нашим село, Четирень, – охотно взялся объяснять местную топографию Михась, – но до него версты три-четыре. А потом в Унгень.[3]

– Могли они пойти дальше по дороге? – спросил капитан.

– Э, нет. Чего им идти по дороге пешком, если они знают, что вы их преследуете на машинах? Коли не дураки, то будут держаться подальше от дорог.

– Логично. Скорее всего, они решили спрятаться где-то в лесу или горах, а затем, ночью, двигаться к границе с Румынией.

– Тут же недалеко есть старая заброшенная каменоломня! – воскликнул Михась, – Зуб даю – они направились туда. Там один парень из местных, он точно знает про эту каменоломню.

Лейтенант Парфенов оживился.

– Что ж ты сразу не сказал? Показывай эту свою каменоломню, может, еще догоним их! Чего мы ждем, товарищ капитан?

Капитан Никитин снова протяжно вздохнул. Инициатива и торопливость нового политрука действовала ему на нервы. Никитин уже давно уяснил, что торопливые «чистильщики» и сами долго не живут, и на остальных членов отряда могут навлечь беду. Но, с другой стороны, постоянно одергивать политрука на глазах подчиненных было нетактично и просто глупо. Кроме того, задание есть задание, и преследовать беглецов все равно придется, не сейчас, так минутой позже.

– Краско, – сказал капитан, – вытягивай взвод цепью и веди, куда покажет этот малолетний следопыт. Мы с лейтенантом за вами. И будьте осторожны, смотрите под ноги. Нам могли оставить растяжки.

***

Беглецы и правда разминулись с преследователями на считанные минуты. Отряд Никитина, ведомый местным пареньком, едва ли на сотню шагов углубился в лес, как сухо треснул немецкий «маузер». Пуля, словно искры, высекла мелкие щепки из ствола дерева, которое только что миновал передовой дозорный. Никитин проворно подскочил к Михасю и оттащил его за ближайшую толстую елку. Вдали между деревьями мелькнули темные силуэты, загрохотали выстрелы, с еловых лап посыпалась сбитая пулями хвоя. Немецким винтовкам деловито и гулко ответили «мосинки»[4] советских солдат, затарахтели ППШ.[5]

Перестрелка затихла так же внезапно, как началась. Преследуемые, то ли понимая, что силы неравны и в открытом бою они неминуемо проиграют, то ли сберегая боеприпасы, дали еще несколько выстрелов для острастки и кинулись наутек.

– Потери есть?! – крикнул Никитин, не выпуская плеча мальчишки.

– Никак нет, товарищ капитан! – донесся ответ сержанта Краско.

И тут же, почти без паузы, крик Парфенова:

– Вперед! Уйдут же!

– Да чтоб тебя… – не сдержался Никитин, видя, как лейтенант ломится через кусты со своим почти бесполезным в бою пистолетом. Впрочем, несколько солдат умело прикрыли политрука огнем, а остальные возобновили преследование.

Между офицерами отряда сложились непростые отношения, иногда приводящие к конфликтным, а то и опасным, как в данном случае, ситуациям.

Формально командиром являлся старший по званию капитан Никитин. Но лейтенант Парфенов в глубине души питал уверенность, что его направили в этот отряд не просто так, а с целью восполнить некоторую инертность капитана Никитина. И, когда капитан выйдет в отставку, возможно, именно Парфенов должен будет занять его место. С очередной звездочкой на погонах, конечно. Уж из него-то, как считал Парфенов, получится гораздо лучший командир отряда «чистильщиков».

Такой офицер, как Парфенов, имел шанс стать неплохим командиром во время войны, когда тяжелые времена требуют крутых мер. Но в мирное время он не пользовался бы уважением ни среди рядовых и сержантов, ни у вышестоящего командования. Никто не любит излишне самоуверенных молодых офицеров, за исключением тех случаев, когда этот офицер под пулеметным огнем поднимает солдат в атаку.

Капитан же относился к своему политруку с двойственным чувством. С одной стороны, его до изжоги нервировало, что лейтенант Парфенов явно метил на его место, иногда позволял себе сомневаться или оспаривать приказы, дерзил, проявлял нездоровую инициативу, лез куда не просят, говорил то, что хотел, и вообще вел себя так, словно когда-то был как минимум полковником, но его разжаловали в лейтенанты.

С другой стороны, Никитин отдавал должное таким качествам молодого офицера, как смелость и находчивость, умение быстро оценивать обстановку и время от времени подавать неплохие идеи. Кроме того, капитан не оставлял надежд обтесать Парфенова. Сделать из него настоящего боевого офицера, привив к его смелости разумную осторожность, а к твердости характера определенную гибкость.

Временами Никитин даже ловил себя на мысли, что воспитывает Парфенова практически так же, как воспитывал бы сына, которого, впрочем, у него никогда не было.

Вскоре, капитан уже мог бы найти заброшенную каменоломню без помощи Михася. Отряд вышел к просеке, по которой проходила проселочная дорога в каменоломню. Ей давно не пользовались, просека заросла травой, кустами и молодыми деревьями почти в рост человека. Ближний конец дороги уходил между двумя крутыми склонами, видимо, в открытый карьер каменоломни.

И снова мелькнули впереди, у самого входа в каменоломню, фигуры в разномастном обмундировании, кто в сером немецком, кто в черном, кто в каком-то буром. Быстрый и яростный обмен выстрелами вынудил преследуемых поспешно скрыться, а преследователей – залечь.

– Из каменоломни есть другой выход? – отдышавшись, спросил капитан Никитин.

– Неа, – ответил Михась, – Шахта там есть, если еще не обвалилась. Не знаю, куда она ведет, но, во всяком случае, не наружу.

– Значит, они сами загнали себя в ловушку! – заявил Парфенов, – Отлично!

– Ну и чему ты радуешься, Олег? – сказал капитан, не разделяющий энтузиазма политрука, – На открытом месте мы бы разоружили или уничтожили банду за несколько минут. А выкуривать их из каменоломни придется… неизвестно сколько. Я под землю людей не отправлю, слишком опасно. Придется блокировать вход и надеяться, что у них от голода подведет животы. Вряд ли они успели захватить с собой много припасов и воды.

– Ничего, товарищ капитан, – ответил присмиревший Парфенов, – Выкурим. И не таких выкуривали. Нам спешить некуда. Надо будет – неделю подождем.

Никитин внимательно осмотрел вход в каменоломню, оценил крутизну склонов. Карьер действительно представлял собой настоящий каменный мешок, всего с одним узким входом. В дальнем конце виднелась почти отвесная базальтовая стена, из которой когда-то вырубали камень для строительства. В одном из боковых склонов – укрепленный бревнами вход в выработку, по виду опасный, готовый осыпаться, но все еще способный служить укрытием для беглецов. Попытаться в лоб штурмовать этот темный, неизвестно что таящий за собой проем было чистым безумием. Даже если бы солдатам, не считаясь с потерями, удалось подобраться вплотную ко входу и забросать его гранатами – это не гарантия, что отступившие вглубь штольни не продолжат отстреливаться. Любой, кто сунется за ними, станет легкой мишенью на фоне освещенного солнцем входа. Те же, кто скрывается внутри, невидимы, и потому почти неуязвимы.

– Вот что, Краско, – сказал, наконец, капитан, жестом подозвав сержанта, – Ситуация тут патовая, но время работает на нас. Я оставляю первое отделение вместе с тобой блокировать каменоломню. Смотри, вход вообще не проблема – один автоматчик может его закрыть огнем. Главное, следите за склонами. Особенно ночью. Ночью весь наличный состав несет дежурство, днем отоспитесь по очереди. Соорудите секреты для часовых там и там, – палец капитана поочередно ткнул в правый и левый склон карьера, – В остальном, не мне тебя учить, разберешься. Но чтобы даже мышь из этого мешка не выскочила!

– Будет сделано, товарищ капитан, – буркнул сержант, – А коли попробуют выскочить – перестреляем всех к свиньям собачьим. И дело с концом.

– Это правильно, – согласился капитан, – Только сами в штольню не суйтесь, а то перестреляют вас самих, а мне начальство голову снимет.

– Чай не дураки, – согласился сержант.

– Второе отделение сейчас поможет вам с обустройством. А потом возвращается вместе с нами в Берешты. Ребята отдохнут и сменят вас завтра.

– Лады, – ответил Краско и принялся распоряжаться рядовыми, уже возомнив себя главным начальником осады. Речь его, наполовину состоявшая из мата, эхом отзывалась в каменоломне.

***

Всем частям НКВД и ГУ контрразведки «Смерш»

Приказываю принять меры к поиску, выявлению и ликвидации на освобожденных, ранее оккупированных территориях, остатков немецких военных частей, продолжающих военные действия, бандформирований, групп дезертиров и мародеров. А также диверсантов, шпионов, вражеских пропагандистов и саботажников. Члены любой подобной группы и отдельные лица, отказавшиеся сложить оружие и сдаться, подлежат безжалостному уничтожению.

Начальник войск по охране тыла фронта

Генерал-капитан Лобов.

***

Колонна из двух полуторок, возглавляемая открытым командирским «виллисом», не торопясь въезжала в село Берешты. Ностальгия, вновь кольнувшая капитана Никитина при виде простых бревенчатых избенок, аккуратных огородов и садов, быстро развеялась. Люди здесь были другие, закрытые, недоверчивые. Облокотившись на плетни и заборчики, ограждающие каждый двор, советских солдат провожали недоверчиво-настороженными взглядами седые морщинистые старики и старухи, румяные темноволосые женщины с детьми, цепляющимися за мамкины юбки, подростки. Казалось, они ждут – как поведут себя прибывшие, прежде чем решить – радоваться их приходу или горевать. Мужчин среднего возраста встречалось совсем мало, молодых – еще меньше. Война хоть и не коснулась этих мест напрямую, огнем и свинцом, но так или иначе взяла свою дань.

Капитан Никитин и сам не мог пока решить, как ему следует относиться к местному населению. Конечно, формально это были такие же советские граждане, хоть и ставшие таковыми всего несколько лет назад, перед самой войной. Он, как офицер и представитель советской армии, обязан был если не считать их друзьями, то, по крайней мере, относиться с доверием и рассчитывать на взаимность. Но по сути, население приграничной Молдавии представляло собой причудливый сплав, где смешалась румынская, польская, украинская и бог знает какая еще кровь. А румыны, как-никак, воевали за немцев…[6]

И вот общаешься, допустим, с кем-то из местных – имя похоже на русское, по-русски тоже балакает почти без акцента, а фамилия… сразу и не выговоришь, Имяреку какой-нибудь. Да и родной язык совсем не напоминает украинский или белорусский, ни слова ни разберешь – какая-то мадьярская тарабарщина. И что там этот чернявый Имяреку думает насчет советской власти и советской же армии, освободившей их землю от фашистов – тоже одному ему и ведомо.

«Интересно, когда немцы пришли – они тоже так на них из-за плетней смотрели? Или с цветами встречали?» – подумал Никитин. Но тут же устыдился своих мыслей, вспомнив, что в Молдавии имелось местное партизанское движение. Широко известный факт, даже песня такая есть.

Тут, словно в ответ на мысли капитана, в воздух взлетел скромный букетик полевых цветов. Один из солдат в кузове грузовика ловко поймал его и, улыбаясь до ушей, замахал рукой. Девушка с длинной косой, бросившая цветы, замахала в ответ. Парень, дурачась, перегнулся через борт грузовика, прижал букет к сердцу, раскланялся и послал девушке воздушный поцелуй. Та смутилась, но продолжала улыбаться и махать. Среди местных кто-то тихонько засмеялся, но без издевки, по-доброму. Товарищи же удачливого цветолова хохотали в голос, выражая свои чувства звучными хлопками по его плечам и спине.

Это немного растопило лед; послышались редкие, в основном женские, голоса, приветственные возгласы. Детишки, поддавшись природному любопытству, сунулись ближе к дороге, чуть ли не под колеса машин, так что их пришлось пугнуть короткими сигналами клаксона. А когда Никитин, заметив старика в выцветшей и протертой до дыр фуражке времен еще Первой Мировой, махнул ему рукой, дедок совершенно серьезно отдал в ответ честь и беззубо улыбнулся.

Ни капитан Никитин, ни бдительный политрук Парфенов, поначалу не заметили одной странности. Собаки, обычно встречающие приезжающих на шумных и вонючих автомобилях незнакомцев своим разноголосым лаем и воем, в этом селе молчали. Да и не видать их было.

***

Час спустя, сидя в просторной горнице дома сельского старосты, офицеры наконец позволили себе расслабиться. Накатила усталость после дороги, погони и перестрелки, взбудораженные нервы тоже требовали отдыха. Капитан Никитин, рассудив, что являться в гости с пустыми руками невежливо, прихватил из грузовика несколько банок консервов, хлеб и масло из сухого пайка, а также хороший шмат сала, купленный им лично на рынке в Кишиневе. В сочетании с вареной картошкой, предложенной им хозяином дома, обед получился на славу. Не хватало разве что одного… Никитин подумал уже, что придется разбазаривать казенный запас медицинского спирта из аптечки, но тут староста спустился в подпол и вынырнул с внушительных размеров бутылью, в которой плескалась мутная жидкость.

– Не догнали этих злодеев, стало быть? – заметил староста Петр Меднек, крепкий старик шестидесяти с хвостиком лет, казавшийся еще старше из-за длинной и густой, с проседью, бороды.

– Почти догнали, – ответил Никитин, – Зажали в старой каменоломне. Теперь, либо им придется сдаться, либо… Это лишь вопрос времени.

– Что ж, вам видней, – Меднек щедро плеснул самогон по стаканам, – Давайте-ка, за знакомство!

Парфенов с сомнением принюхался к содержимому своего стакана, но все-таки, следуя примеру капитана, глотнул, поспешно закусив куском сала с картошкой. Все трое принялись за еду, время от времени обмениваясь репликами.

– Рад, что Михась успешно добрался, – сказал староста, – Не хотелось мне его посылать, а больше некого… Одни старики, да бабы остались. А мужикам не всем доверяю.

– Парень молодец, – ответил Никитин, – Пройти пешком верст десять через лес – это не шутки. Мы выехали сразу, как он все рассказал и передал вашу записку.

– Я только попрошу вас – особо-то не рассказывайте никому, что это я за вами послал, – смутившись, попросил Меднек, – С одной стороны, конечно, я и должен был сообщить, куда следует. А с другой… Люди у нас тут разные, не на всех можно положиться. Сдается мне, некоторые не прочь были бы и под немцами жить. От немцев нам особой беды не было, бог миловал. Так что разные у нас тут люди-то… Вы уедете, а нам с Михасем с ними оставаться.

– Хромает у вас тут лояльность, – со смесью удивления и раздражения произнес лейтенант Парфенов, – Немцы, значит, хорошие. А мы, получается, плохие?

– Да что вы, бог с вами! – всплеснул руками староста, – Я ж совсем не это имел в виду. Просто говорю, что люди путаются, сомневаются, не знают, чему верить. Темный народ… Некоторые, может, жалели тех немцев-то. Хотя, чего их жалеть, поганцев таких? Еду брали, а ничего не платили. У Чепраги, корчмаря, всю выпивку выхлебали. А чего не выпили – разбили. Злые были, как бешеные псы, из-за того, что вы им хорошенько всыпали. Злые и пьяные все время. Хорошо хоть никого не убили.

– А ведь кто-то их предупредил о нашем приближении, – сказал Никитин, – Иначе мы застали бы их в селе.

– Да, похоже на то, – согласился Меднек, – Я не знаю, кто это мог быть, но подумать можно много на кого… Пастор тут у нас, знаете ли, католик. Немцы когда пришли в сорок первом, он аж расцвел. Молебен отслужил. И те к нему вежливо обращались, «герр пастор». А этим, недобиткам-то, наплевать; всем равно грубили и всех ненавидели.

– Сколько их было, кстати? – спросил лейтенант.

– Пятеро немцев, из вермахта, в сером. Двое румын. И еще украинский полицай к ним прибился; не знаю, чего они его с собой таскали. Всего, значиться, восемь. Они всегда держались вместе, кучкой, и уехали так же, не разделяясь.

– А говорили, один из них – местный.

– Вот этот самый полицай. Ну, как местный? Служил он здесь, с сорок первого. Ничего так мужик, не гнида, как некоторые. Потому и живой до сих пор.

«Видать, из настоящих местных жителей полицаи никудышные, раз пришлось украинцев завозить», – с удовлетворением подумал Никитин. Его мнение о молдаванах постепенно менялось к лучшему.

– Что у них с оружием и боеприпасами?

– Винтовки и пистолеты, одна или две тарахтелки. Насчет патронов не знаю, они мне не докладывали. Гранат не видал.

– Хорошо, – капитан Никитин отодвинул пустую тарелку и откинулся на спинку стула, – Как вы понимаете, товарищ Меднек, пока мы не выкурим эту банду из каменоломни, нам придется задержаться у вас в Берештах. Солдатам нужен отдых и сон.

– Конечно-конечно, – ответил Меднек, – Об чем речь. Вам, товарищи офицеры, я думаю, лучше остаться здесь. Дом у меня большой, места много, а из всей семьи лишь внук остался, Михась. Пока тепло он спит на чердаке. Так что вторая комната внизу в полном вашем распоряжении.

Никитину понравилось и гостеприимство старосты, и сам дом – светлый, чистый, ухоженный. Мебель была не грубая самодельная, как во многих сельских и деревенских домах, а настоящая, покупная. На стене в горнице даже висели резные часы с кукушкой, в другой комнате – полка с книгами. Заметно было, что Меднек – человек аккуратный, любящий порядок. Капитан постеснялся спрашивать о жене и детях старосты, рассудив, что тот сам расскажет, если будет желание.

– А где вы посоветуете разместить отделение солдат, десять человек? – спросил Никитин, – Может, в селе есть какой-нибудь неиспользуемый сейчас амбар или коровник?

– Зачем амбар, зачем коровник? – рассмеялся староста, – Неужто ваши люди коровы? Вы не представляете, сколько у нас пустующих домов. К примеру, совсем рядом, через два дома отсюда – хозяин еще в сорок первом сгинул. А жена с детьми перебралась в Унгень, говорят, там снова вышла замуж. С тех пор дом так и стоит, заколоченный. И таких домов у нас – десяток, не меньше.

– Что же, тогда вы покажете нам парочку, желательно недалеко друг от друга. Да и взламывать двери лучше будет в вашем присутствии и с вашего разрешения.

– Да, так будет лучше всего, – согласился Парфенов, – Не хотелось бы разделять солдат по два-три человека и селить в домах вместе с местными. И вам неудобно, и нам. Мало ли что.

Капитан Никитин повернулся к политруку.

– Насчет этого «мало ли что». Олег, проведи беседу с бойцами – чтоб никаких бесчинств, воровства, даже грубости по отношению к мирному населению. И в особенности по отношению к слабому полу…

– Насильники пойдут под трибунал без долгих разговоров, товарищ капитан! – рявкнул Парфенов, так, что староста даже уронил вилку.

– Ну, ты это… палку не перегибай, – урезонил Парфенова капитан, – Ребята, конечно надежные, и ничего такого я от них не ожидаю. Но эти надежные ребята последний месяц спят в обнимку с винтовками. Да и до этого… В общем, если все, как говорится, происходит по доброму согласию, то я на такое глаза закрываю. И тебе советую. Ближе к людям надо быть, а не запугивать их трибуналом…

Парфенов вытаращился на командира с таким видом, словно тот посоветовал ему нарушить присягу, но взял себя в руки и ничего не сказал.

– А вас, – Никитин обратился к старосте Меднеку, – я попрошу поговорить на эту же тему с жителями села. Никаких оскорблений, провокаций. Не говоря уж о воровстве и саботаже. Если кому-то наше присутствие не нравится – пусть потерпят. Мы тут просто делаем свою работу, не нужно нам мешать, тем более вредить.

– Разумеется, я поговорю с людьми, товарищ капитан, – ответил Меднек, – Большинство видят в вас освободителей и защитников, с ними никаких проблем не будет.

– Вы можете сообщать лично мне или лейтенанту Парфенову о любых случаях неподобающего поведения наших бойцов и жалобах на них, – подытожил капитан Никитин, – Будем надеяться, они не дадут к этому повода.

***

Солнце клонилось к закату. Полный событий день, начавшийся для отряда капитана Никитина с погони и перестрелки у каменоломни, подходил к концу. Солдаты получили в качестве временного жилья две просторные и удобные хаты, тут же прозванные для удобства «казарма №1» и «казарма №2», и деловито сновали во дворе, обживались. В вечернем воздухе плыл дымок из печной трубы и аромат гречневой каши с тушенкой. Кто-то из самых неутомимых наводил в доме порядок, выметая скопившуюся за несколько лет пыль и паутину. Другие разбирали и чистили оружие. Несколько подростков с любопытством наблюдали за ними, с видом знатоков обсуждая «что шибче бьет».

В доме старосты, естественно, получившим по аналогии с «казармами» прозвание «штаб», офицеры готовились ко сну. Никитин с удовольствием вытянулся на кровати, на свежей хрустящей простыне. Парфенову, за неимением еще одного ложа, достался набитый пером тюфяк на полу, но политрук стойко переносил тяготы и лишения военной службы, уже начиная похрапывать. Староста, опрокинувший после ужина еще пару стаканов мутного самогона, храпел вовсю. Сельские жители ложились рано, и рано же вставали.

Один предприимчивый солдат, в звании рядового, видимо не нашел себе достойного занятия и отправился бродить по Берештам. Вскоре выяснилось, что его блуждания, беспорядочные на первый взгляд, имели вполне определенную цель, когда он столкнулся с той самой девушкой, бросившей в кузов грузовика букет. Надо ли уточнять, что и солдат был тем самым, кто этот букет поймал? Вот такое вот совпадение…

– Приветствую тебя, прекрасная незнакомка, с первого взгляда пленившая мое сердце, – с места в карьер начал боец.

Будучи столичным жителем, он полагался на вычитанные в романах приемы обольщения. Впрочем, в сочетании с симпатичной внешностью, высоким ростом и военной формой, даже подобные своеобразные методы завести близкое знакомство нередко срабатывали.

– Ой… ну что вы так… – смутилась девушка, – Здравствуйте.

– Восхитительный вечер, не правда ли? – продолжал солдат, – Хотя и близко не столь восхитителен, как взгляд твоих глаз. Может быть, прогуляемся? Кстати, меня зовут... – и солдат назвал имя, которое до поры до времени останется нам неизвестным.

– Я бы с радостью, но уже поздно, скоро стемнеет, – ответила девушка, и чтобы солдат не подумал, что она хочет поскорей от него избавиться, она поспешно представилась, – Я Марица Златова. По-вашему – Мария. Я бы поговорила подольше, но мне правда нужно домой, а то отец будет ругаться.

– Марица… Златова, – повторил необычное имя солдат, – Даже имя и фамилия у тебя под стать твоей красоте. А можно, я провожу тебя до дома? А завтра встречу.

– Ой, лучше не надо, – опять застеснялась Марица, – Все соседи будут сплетничать. Да и неудобно как-то… Мы только познакомились.

– Ты можешь меня не опасаться. Я солдат советской армии, защитник Отечества, отличник боевой и строевой подготовки. Смотри, – боец ткнул пальцем в значок на гимнастерке, – Эту награду я получил за мужество и дисциплину. Разве я могу обидеть девушку, тем более такую милую и добрую, как ты? А твой букет я сохранил, поставил его в доме в воду. Цветы пахнут просто чудесно.

– Можем завтра нарвать еще. Я знаю, где их много растет.

– Хорошо, давай завтра встретимся, – обрадовался солдат, но потом вспомнил, что он сюда не на курорт приехал, – Эх, завтра нас отправят первое отделение сменить… А что если утром, пораньше?

– Ну, не знаю, – протянула девушка, – Утром я коз дою, завтрак готовлю. Может и найду минутку. Я во-о-он там живу, где крыша зеленая.

– Хорошо, договорились. А может, все-таки, проводить тебя до дома?

– Отец заругается. А он у меня кузнец.

– Кузне-е-ец, – расстроенно протянул солдат, – Не, кузнеца нам не надо. Эй, постой, а жениха-то у тебя нет, часом?

– Какие уж тут женихи, – с грустной улыбкой ответила Марица, – Кто на войне, кто в партизанах, кто погиб. Михась если только, внук старосты.

– Ха-ха, Михась серьезный конкурент, – оценил шутку солдат.

Солдат и девушка разошлись в разные стороны, напоследок помахав друг другу. Ни он, ни она, не подозревали, что их краткое романтическое общение не осталось незамеченным.

[1] Полуторка – в просторечии ГАЗ-АА, грузовой автомобиль, один из самых распространенных в 1930-50-е годы.

[2] «Виллис» – открытый легковой автомобиль американского производства, в годы войны поставляемый в СССР по ленд-лизу.

[3] Унгень – здесь и далее используются реальные названия населенных пунктов, но их взаимное расположение и расстояние между ними не соответствует действительности.

[4] «Мосинка» – просторечное название винтовки Мосина.

[5] ППШ – пистолет-пулемет Шпагина.

[6] На момент описываемых событий, Румыния уже воевала на стороне СССР против фашистской Германии.