Недобрые Соседи

Мир за стенами рыбацкой хижины с наступлением ночи превратился в набросок углём: чёрные скалы, серое море, белый снег. Ветер с моря нёс соль и ледяную морось. Рона сидела у огня, зашивая дыру на плаще сына. Четыре года прошло с тех пор, как муж не вернулся с рыбалки, а она всё ещё прислушивалась к шагам за дверью. Дети спали на одной лежанке под старой овечьей шкурой: Кеарн, шестилетний, спал тихо, а маленькая Мойра прижималась к брату и хрипела во сне.

В дверь постучали коротко, вежливо и совершенно неожиданно. Гостей Рона не ждала, да и какой гость приходит в ночи?

Она взяла нож мужа — старый, с рукоятью из китовой кости — и подошла к двери.

— Кто там?

— Сосед, — ответил улыбающийся низкий голос. — Шёл мимо, увидел огонь. Не прогонишь по старому закону?

Рона знала этот закон. Ещё бабка говорила: если стучит незнакомец и просит по древнему обычаю — открывай. Добрые Соседи помнят тех, кто отказал, а обиды помнят столько, сколько шумит море.

Она отодвинула засов.

На пороге стоял молодой мужчина. Высокий, в тёмно-зелёном плаще, с серебряной брошью в виде птицы. Лицо у него было светлым, а длинные волосы лежали на плечах четырьмя толстыми косами, украшенными кольцами.

— Мир твоему дому, Рона, дочь Мораг, — сказал он мягко. — Можно войти?

Она не называла своего имени.

— Если пообещаешь не чинить зла.

Мужчина улыбнулся легко и слегка обиженно.

— Клянусь кровью моря.

Рона отступила.

Он вошёл, стряхнул с плаща капли, и сразу стало теплее. В просоленной, пропахшей сушёной рыбой и водорослями хижине внезапно повеяло сладким летним духом, как когда скошенная трава сушится под солнцем, жужжат над клевером пчёлы и распускаются цветы боярышника.

— Меня зовут… ну, зови Соседом, — сказал он и сел у очага, будто был здесь сто раз. — Дети спят? Хорошо. Не будем их будить. Мойре хуже сегодня? Бедный зайчонок…

Он говорил так, будто давно знал её жизнь: про мужа, про то, как она хоронила его без тела, про то, как прошлой зимой едва не потеряла Мойру от лихорадки, а теперь болезнь вернулась…

Рона поставила перед ним миску с остатками ячменной каши и кружку травяного отвара, подслащённого мёдом. Он ел медленно, улыбаясь каждому куску, будто это было самое вкусное, что он пробовал за сотни лет.

— Зима будет тяжёлой, — сказал он, когда доел. — Очень тяжёлой. Дети вырастут худыми. Ты — ещё худее. А потом… потом кто-то из вас не проснётся.

Рона сжала нож под столом.

— Что тебе нужно?

Сосед посмотрел на неё светлыми глазами и слегка пожал плечами, протянув ноги к огню.

— Помочь хочу. От скорби твоей мои чайки болеют, сил нет смотреть на их страдания. Я могу сделать так, чтобы твои дети никогда не голодали. Чтобы у тебя всегда было молоко в кувшине и мясо в котле.

— Ты убьёшь их?

Сосед резко повернулся.

— Убить? Зайчонка Мойру? Или мальчишку, от смеха которого блестит море? Ты с ума сошла, женщина? Неужели считаешь меня чудовищем, детоубийцей?

Роне стало стыдно: таким горьким был его тихий голос.

— Я знаю старые законы. Соседи никогда не помогают просто так. Какова будет цена?

Он вздохнул — ох уж эти недоверчивые смертные, читалось в этом вздохе, — и снова посмотрел на неё.

— Совсем маленькая. Одна улыбка каждый вечер. Когда я приду — ты улыбнёшься мне. Просто улыбнёшься. И всё.

Рона молчала долго. Торф и плавунец потрескивали в пламени.

— Просто улыбка?..

— Да. Я буду приходить каждый вечер. Если перестанешь улыбаться, я уйду. И больше никогда не вернусь.

Она подумала о Кеарне, который уже не просил добавки к каше, хмурый и взрослый в свои смешные шесть лет. О себе, просыпающейся оттого, что плачет во сне.

Мяса в их котле не было с начала осени. Дыхание малютки Мойры во сне остановилось, и Рона вскинулась, — а потом её дочь зашлась хриплым, сухим, захлёбывающимся кашлем.

Рона разжала пальцы на костяной рукояти ножа.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я согласна.

Сосед кивнул, будто они договорились о цене на ячмень.

— Тогда начнём завтра вечером.

Он встал, поклонился и ушёл в ночь. Дверь закрылась сама.

На следующий вечер он пришёл снова. Рона через силу улыбнулась. Лицо за годы отвыкло от этого. Сосед принёс с собой корзинку свежих ягод и горшочек тёмного мёда. Дети ели и смеялись, не задумываясь, откуда в середине зимы на столе появилась земляника.

Каждый вечер он стучал три раза. Каждый вечер Рона открывала и улыбалась. Сначала это было сложно. Потом улыбка сама расцветала на её лице, когда Сосед проходил в дом, обнимал детей и полночи проводил, играя с ними.

Через неделю она заметила, что не может не улыбаться.

Даже когда сосед, старый китобой Тирнан, пришёл сказать, что его жена родила близнецов, а один из них умер, Рона улыбнулась. Улыбка вышла сама, как будто кто-то дёрнул за ниточки.

— Как славно, — пропела она. — Как вы назвали ребёночка? Ну, живого, конечно.

Тирнан растерянно глянул на неё и скоро ушёл. Ему было недосуг думать о сумасшедшей Роне — жена слаба после родов и плачет не переставая, младенец кричит, сети надо плести.

Через месяц дети не боялись холода. В котле всегда было мясо. Кеарн снова начал смеяться, бегать, его щёки округлились. Мойра перестала кашлять. Сосед приходил, садился у огня, рассказывал истории про старые холмы, про то, как раньше люди не боялись зимы, потому что знали, к кому обратиться.

А Рона улыбалась.

Она больше не могла плакать. Даже усталость от тяжёлого домашнего труда стала какой-то мягкой, далёкой.

Однажды ночью она проснулась и поняла, что не помнит, как звали мужа.

Она встала, подошла к очагу и стала ждать. Когда Сосед пришёл, она улыбнулась — широко и радостно.

— Сегодня я заберу детей, — сказал он ласково, поцеловав её в лоб. — Там, где я живу, всегда лето. Они будут играть, смеяться, никогда не узнают голода. А ты… ты будешь улыбаться здесь. Каждому, кто придёт. Чтобы все видели, какая ты счастливая.

— Хорошо, — сказала Рона.

Сосед взял Кеарна на руки. Мальчик зевнул ему в плечо. Мойра обняла его за шею своими детскими ручками.

У двери Сосед обернулся.

— Ты выполнила уговор. Спасибо.

Он ушёл.

Наутро пришёл Тирнан. Рона открыла. Улыбнулась.

— Доброе утро, Тирнан. Заходи, я как раз поставила кашу.

Тирнан вошёл и огляделся. Он схватил её за локоть.

— Рона… где дети?

Она улыбнулась шире. Глаза у женщины были пустые и мокрые.

— Они ушли. Туда, где всегда тепло. Я так счастлива.

Тирнан попятился. Улыбка Роны была широкой, даже когда она повернулась к котлу, мешая густую мясную кашу, и всхлипывала, сама не зная почему.

Тирнан выбежал из дома.

Вечером пришёл ещё один сосед. Потом ещё. Все уходили с одним и тем же чувством: Рона улыбалась, когда спрашивали про её детей, и отвечала одно и то же: она счастлива, дети в тепле, у неё всё хорошо, хотят ли они поесть мясной каши, а может, выпить медового чая? Она только сварила.

Когда снег сошёл, люди перестали к ней ходить и не хотели больше с ней здороваться.

Кто-то говорил, что её малышей забрало море. Другие говорили, что их увели в Летнюю Страну, далеко от холодных ветров и голода, и живут теперь они под холмом вместе с Волшебным Народом и поют их волшебные песни. А иные считали, что Рона сошла с ума и сама убила их.

Они оставляли у её порога хлеб и молоко — просто так, на всякий случай, — и Рона улыбалась, и улыбалась, и улыбалась.

Она состарилась и умерла в своей постели, и, когда её хоронили, прикрыли лицо шерстяной тканью, потому что никто не мог смотреть на счастливую беззубую улыбку на устах мертвеца.