Неевклидовы сны

Глава 1

Ровно в семнадцать ноль-ноль, как и в каждую пятницу последнего года, Ева заварила два чая. Один — себе, в простую белую кружку. Второй — отцу, в его любимую, с тремя прямыми синими линиями, бегущими параллельно от ручки к краю. Он говорил, что эти линии успокаивают: в мире, где так много кривых и неожиданных поворотов, они были символом порядка.

Она поставила кружку на угол его рабочего стола, тот самый, который он когда-то собственноручно подпилил и укрепил, потому что «ничто так не раздражает, как шатающаяся мебель в непрямом мире». В кабинете пахло старым деревом, бумагой и пылью, застывшей в луче утреннего солнца. Здесь время, казалось, отказалось течь.

Сегодня был день годовщины. Не час, не месяц — целый год. Год, в котором горе из острого, режущего осколка превратилось в тяжёлый, тёплый и невыносимо привычный камень в груди. Ева не плакала. Она выполняла ритуал.

Она открыла верхний правый ящик стола и достала его дневник наблюдений за светом. Не личный дневник — он бы никогда не позволил себе такого. Это был профессиональный альбом архитектора, где он скрупулёзно, день за днём, отмечал, как солнце играет с его самым важным проектом — их домом. Углы падения, длина теней, как луч ложится на паркет в день весеннего равноденствия… Для него это была поэзия, написанная языком геометрии.

Ева нашла запись годичной давности. Дата — за день до того, как его сердце внезапно остановилось. Почерк чёткий, уверенный: «17:23. Последний луч. Ложится по ребру шкафа-купе, создавая идеальную прямую до порога двери. Абсолютная прямая. Красота в простоте. Завтра проверю с новым лазерным нивелиром. Ева, кстати, обещала зайти, попробует мой яблочный пирог. Нужно не забыть купить корицу».

Она прочла последнее предложение дважды, пока горло не сжалось. Затем подняла глаза на шкаф. Ровное, полированное ребро из дуба. Посмотрела на порог. Прямая линия пола.

Часы в гостиной пробили пять. До момента из записи оставалось двадцать три минуты.

Ева откинулась в его кресле, обняла себя и стала ждать. Не зная, чего. Может, просто чувствуя близость того последнего, обычного вечера, когда он сидел здесь, живой, думал о прямых лучах и корице.

Солнце за окном клонилось к закату, окрашивая комнату в медовые тона. Тень от шкафа удлинялась, ползла по полу.

17:20. Ева встала и заняла позицию у шкафа, мысленно продолжив его ребро вниз, к порогу.

17:22. Последний ослепительный луч, почти горизонтальный, пробился сквозь стекло, упал на полированную древесину и… не побежал по полу прямой, как стрела. Он изогнулся.

Мягко, почти незаметно, как струя дыма. Но он был дугой. Небольшой, но отчётливой параболой, которая касалась пола на полметра раньше, чем должна была, и затем, будто стесняясь, всё-таки добиралась до порога, но уже не как прямая, а как её бледная, искажённая тень.

Ева заморгала. Резко протёрла глаза. Посмотрела снова.

Дуга никуда не делась. Она лежала на полу, тёплая и живая, вопиющая против всех законов физики, которые ей преподавали, против всех аксиом, которые ей вбивал отец, играя с ней в «проверь угол».

Она медленно, как во сне, подошла к шкафу. Провела ладонью по ребру. Оно было идеально прямым на ощупь. Она достала из ящика стола его старый, потёртый ватерпас. Приложила его к древесине. Пузырёк замер ровно посередине. Горизонталь.

Значит, дело не в шкафе.

Она опустила ватерпас на пол вдоль луча. Пузырёк дёрнулся, отклонился. Пол в этом месте… не был горизонтальным? Но это же абсурд! Она переложила инструмент на соседнюю плитку паркета. Пузырёк снова занял идеальное положение.

Только в этом узком коридоре света существовал невидимый глазу, но ощущаемый инструментом уклон. Как тихую водную гладь, которую внезапно пересекает странная, локальная рябь.

Ева выпрямилась. В ушах стучало. Она посмотрела на отцовскую кружку, стоявшую на углу стола. Три синие линии, которые должны были быть параллельными, теперь, в этом косом свете, казалось, сближались у ручки.

Она зажмурилась.

«Я не сплю, — сказала она себе вслух. Голос прозвучал глухо, прижатый к потолку. — Это просто… горе. Или я устала. Совсем устала».

Но когда она открыла глаза, луч уже почти погас, растворился в сумерках. На его месте осталась лишь тень от шкафа — ровная, как по линейке, и холодная.

Доказательства не было. Было только знание, поселившееся где-то глубже желудка, холодное и тяжёлое.

Ева взяла отцовскую кружку. Чай внутри был уже холодным. Холоднее, чем в её собственной кружке, хотя она налила их одновременно.

Она поставила кружку обратно на стол, прямо в угол.

«Непрямой мир, — прошептала она его же словами. — Папа, что происходит?»

Из гостиной донёсся звук мессенджера. Это был Филипп. «Как ты? Держишься? Могу заехать с пиццей».

Ева посмотрела на экран, затем на пустой луч на полу, на идеально прямую тень от шкафа. Мир вернулся в свои евклидовы рамки. Но трещина, узкая и глубокая, уже прошла по нему. И по ней.

«Всё в порядке, — быстро набрала она в ответ. — Просто сижу, вспоминаю. Не беспокойся. Увидимся завтра».

Она солгала. Впервые за этот год она солгала не о том, что ей больно, а о том, что она что-то увидела.

И это было страшнее.

Глава 2

На следующее утро Ева проснулась с чётким, почти металлическим чувством цели. Сон, если он и был, не принёс отдыха — лишь ощущение падения по спирали. Она сразу же пошла в кабинет.

Комната встретила её обычным порядком. Лучи солнца падали под привычными углами. Тень от шкафа лежала ровно. Дуга исчезла.

«Галлюцинация», — сказал ей рациональный внутренний голос, похожий на голос Филиппа. — «Нервное истощение. Годовщина. Всё понятно».

Но Ева не верила. Вчерашнее ощущение было слишком физическим, слишком противоречащим всему опыту. Оно не было похоже на видение. Оно было как… обнаружение следа незнакомого зверя в собственном доме.

Она заперла дверь в кабинет — впервые за год — и начала методичную работу. Из ящика стола она достала отцовский ящик с инструментами: лазерный дальномер, угломер, рулетку с гибкой лентой, набор металлических линеек. Она не была инженером, но выросла в атмосфере, где точность была формой уважения к миру.

План был прост: зафиксировать всё. Каждый угол комнаты, длину каждой стены, высоту от пола до потолка в нескольких точках. Создать эталонный «чертёж» кабинета в его нормальном, евклидовом состоянии. Чтобы, если искривление повторится, было с чем сравнить.

Она работала молча, сосредоточенно. Щелчки дальномера, шелест рулетки, скрип грифеля в её блокноте — эти звуки заполнили тишину. Она вписала в таблицу значения углов: северо-восточный — 90,2 градуса (допустимая погрешность строителей), северо-западный — 89,8, юго-восточный… Она замерла.

Прибор показывал 91,1 градус.

Ева оторвала взгляд от дисплея, посмотрела на угол. Две стены, оклеенные одинаковыми обоями, сходились под, казалось бы, безупречным прямым углом. Она перемеряла. Снова. С третьего раза — уже другим прибором. Результат колебался между 91,0 и 91,3.

Сердце забилось чаще, но не от страха, а от азарта. Это было не мимолётное видение. Это было измеримое отклонение.

Она поставила маленькую точку на плинтусе на уровне пола и потянула от неё малярную ленту вдоль стены. Затем измерила угол между лентой и воображаемой перпендикулярной линией. Снова около 91 градуса. Значит, дело не в кривизне обоев или плинтуса. Искривлена была сама плоскость.

За следующие два часа Ева обнаружила ещё две аномалии. В центре комнаты, если туго натянуть леску между двумя точками на противоположных стенах, та провисала на миллиметр, которого не должно было быть. И температура. У того самого кресла у окна, где отец любил сидеть, столбик комнатного термометра показывал стабильно на полтора градуса ниже, чем в двух шагах от него.

Ева села в это кресло, обхватив колени. Холодок от обивки проникал сквозь ткань джинсов. Она закрыла глаза и попыталась не думать, а чувствовать. И тогда она это уловила: едва различимое ощущение тяги, лёгкого головокружения, как если бы комната была не коробкой, а очень пологой воронкой, и эта точка — её центром.

Внезапно её осенило. Она открыла блокнот на новой странице и нарисовала схему комнаты, отметив все точки замеров и значения. Затем она попробовала соединить аномальные точки плавной кривой. Линия стремилась к креслу, словно к стоку.

«Эпицентр», — написала она на полях. И добавила: — «Корреляция с субъективным состоянием?»

Вчерашняя дуга света возникла на пике её сосредоточенного горя, когда она мысленно вновь переживала последний день отца. Сегодняшние замеры были сделаны в состоянии холодного исследовательского азарта. Искажения сохранились, но были статичными, как шрам.

Что, если пространство здесь было не просто «кривым»? Что, если оно было… отзывчивым?

Эта мысль была уже не просто пугающей. Она была чудовищной в своих последствиях. Ева посмотрела на идеально ровные ряды книг на полках, на геометрические абстракции в рамах на стенах — на весь этот миропорядок, выстроенный её отцом. И поняла, что под тонким слоем этой реальности пульсировало что-то иное. Что-то, что, возможно, всегда там было. И только теперь, из-за трещины в ней самой, стало ей видно.

В кармане завибрировал телефон. Филипп.

— Ева, привет. Как самочувствие? У меня есть предложение, как скрасить твой отпуск. Не хочешь прогуляться? На улице тепло, свежий воздух…

Ева взглянула на свой блокнот, испещрённый цифрами и кривыми. На инструменты, разложенные на полу. На холодный центр комнаты.

— Я… не могу, Фил. У меня работа, — сказала она, и в её голосе прозвучала несвойственная ей резкость.

— Работа? В субботу? В кабинете отца? — В его голосе послышалась тревога.

— Да. Архивы нужно разобрать. Это важно.

Наступила пауза.

— Хорошо. Но обещай, что вечером прервёшься. Я заеду, проведу ревизию твоего холодильника. Там наверняка пусто.

— Обещаю, — солгала она во второй раз.

Она положила телефон и прикоснулась ладонью к стене в том самом, «неточном» углу. Штукатурка была прохладной и шероховатой.

«Папа, — прошептала она. — Ты это видел? Или… ты это создал?»

Стена не ответила. Но в тишине кабинета ей почудился новый звук — едва уловимый, высокий гул, будто вибрация натянутой струны, которую тронули в соседней комнате. Звук шёл отовсюду и ниоткуда одновременно.

Ева поняла, что точка возврата пройдена. Она не может забыть, не может отмахнуться. Она может только идти вперёд — вглубь этой тихой, холодной, геометрической аномалии, которая, как она теперь подозревала, была единственным настоящим наследством, которое оставил ей отец.

Глава 3

Филипп пришёл, как и обещал, ближе к девяти. В руках он держал не только пакет с едой, но и бутылку дорогого красного вина — их старого, «догодовщинного» фаворита. Жест примирения и одновременно попытка вернуть всё на круги своя.

Он застал Еву в гостиной. Она сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела в пустоту. Перед ней на кофейном столе лежали не приборы, а старые семейные альбомы, но она их не листала. Она просто смотрела на стену, где висели репродукции геопоэтики Эшера — подарок отца на совершеннолетие. Бесконечные лестницы, невозможные архитектуры.

— Привет, — тихо сказал Филипп, ставя пакет на кухонную стойку. — Я принёс тебе ужин. И вино. Может, откроем?

Ева медленно перевела на него взгляд. Филипп показался ей удивительно плоским. Как будто он был нарисован на бумаге и вставлен в этот мир, где стены ещё держались под привычными углами, но их фундамент уже трещал.

— Спасибо, — без интонации ответила она. — Я не голодна.

Филипп вздохнул, подошёл и сел рядом с ней на пол, прислонившись к дивану плечом к плечу. Раньше такое молчаливое соприкосновение их успокаивало. Теперь Ева почувствовала лишь дистанцию.

— Ева, — начал он осторожно. — Я вижу, ты не в себе. Ты целыми днями в кабинете. Ты почти не спишь. Ты разговариваешь… как будто не со мной. Давай поговорим по-настоящему. Что происходит?

Он хотел помочь. Искренне хотел. И именно это было самым невыносимым. Как можно было объяснить тому, кто верит только в осязаемое, что осязаемое начало течь?

— Ты веришь в то, что мир именно такой, каким мы его видим? — спросила она, не глядя на него.

— В смысле? — Филипп нахмурился.

— Что стены — прямые. Что пол — ровный. Что если бросить камень, он упадёт вниз. Всегда.

— Ну… да. Это объективная реальность, Ева. Законы физики.

— А если они… не законы? А если это просто привычки? Удобный договор, который наш мозг заключил с хаосом, чтобы не сойти с ума?

Филипп помолчал. Потом осторожно обнял её за плечи.

— Это звучит как… очень красивая метафора горя. Но это всего лишь метафора. Твой отец был архитектором. Он верил в точность, в расчёты. Он строил реальность буквально.

«Он строил иную реальность», — подумала Ева, но не сказала вслух.

Вместо этого она встала и подошла к окну.

— Фил, представь, что я обнаружила в кабинете необычный… феномен. Не сверхъестественный. Измеримый. Но он не укладывается в законы физики. Что ты сделаешь?

— Изучу, — без колебаний ответил он. — С помощью надёжных инструментов. Приглашу коллег. Мы найдём рациональное объяснение. Всегда есть объяснение, Ева. Всегда.

В его голосе звучала непоколебимая уверенность человека, чей мир стоит на прочном фундаменте. И Ева поняла страшную вещь: её доказательство было бы для него не открытием, а угрозой. Угрозой всему, во что он верил. Он не стал бы эту угрозу изучать — он стал бы её лечить. Искать сбой в приборах, а затем — в Евиной психике.

— Вот видишь, — тихо сказала она. — Мы бы поступили по-разному. Ты — чтобы сохранить свой мир целым. Я…

Она запнулась.

— Ты - что? — в голосе Филиппа впервые прозвучала тревога, граничащая с раздражением.

— Я хочу понять, может ли мой мир… стать больше. Даже если для этого его придётся сломать.

Она обернулась и посмотрела на него. В её глазах он увидел не безумие, а ту самую решимость, которая когда-то заставила её, городскую девочку, однажды отправиться в месячный треккинг по горам. Только сейчас масштаб был иным.

Филипп встал. Его лицо стало официальным, отстранённым. Он перешёл в режим «решения проблемы».

— Ева, я думаю, тебе нужен отдых. Настоящий. Вдали от этой квартиры, от этих вещей. У моих друзей есть домик в горах. Поедем на выходные. Свежий воздух, тишина…

Он протягивал ей соломинку. Спасательный круг нормальности.

И Ева поняла, что не может его взять. Потому что тонула не она. Тонул он, сам того не зная, в плоском мире, а она уже увидела глубину.

— Я не могу, Фил, — сказала она, и её голос наконец приобрёл твёрдость. — У меня здесь работа.

Его терпение лопнуло:

— Какая ещё работа?! Архивы? Чертежи? Ева, он умер! Он не оставил тебе никакой работы, кроме как жить дальше!

Он кричал не от злости, а от беспомощности. И в этой беспомощности была своя правда. Правда его мира.

— Прости, — сказала Ева. И это «прости» звучало как прощание.

Филипп замер. Он видел, что стена между ними выросла не из недопонимания, а из принципиально разных языков, на которых они теперь говорили. Он мог биться головой об эту стену, но не мог её проломить.

— Хорошо, — тихо сказал он, отступая к двери. — Я… я оставлю еду в холодильнике. Поешь. – И он ушёл.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Ева осталась одна в тишине квартиры. Она подошла к пакету, посмотрела на него. Достала бутылку вина. Их вино. Из той жизни, где самым большим чудом считалось удачно подобранное сочетание сыра и вина, а не искривление пространства.

Она поставила бутылку обратно в пакет и отнесла всё к входной двери. Завтра выбросит.

Потом вернулась в кабинет. Взяла в руки лазерный дальномер. Его холодный корпус был единственной реальностью, которой она могла доверять теперь. Данные. Цифры. Отклонения.

Она включила прибор. Красная точка дрогнула на стене в том самом, неправильном углу.

«Хорошо, — мысленно сказала она аномалии, отцу, самой себе. — Теперь мы одни. Покажи мне, что ты такое».

И, как будто в ответ, температура в комнате упала на полградуса. Тихо, измеримо.

Ева села за стол и открыла блокнот. Потеряв один мир, она с лихорадочной решимостью начала картографировать другой.

Глава 4

В следующие дни кабинет перестал быть комнатой. Он стал полем для экспериментов. Ева жила в нём, как в шлюзе между мирами, выходя лишь по необходимости, и каждый возврат за порог сопровождался физическим ощущением «выравнивания», почти головной болью от возвращения в жёсткую сетку привычных координат.

Она начала с повторения вчерашних замеров в разное время суток. Отклонение угла в 91 градус было константой. Температурная аномалия у кресла тоже. Но провис лески между стенами оказался переменной величиной. Утром он был едва заметен, к вечеру достигал трёх миллиметров, а однажды глубокой ночью, когда Ева, одержимая, сидела с блокнотом на полу, лазерный луч дальномера, выставленный между двумя точками, и вовсе дрогнул и рассыпался в короткую радужную вспышку, будто упёрся во что-то невидимое.

Она купила детскую ультразвуковую систему для отпугивания грызунов — маленький чёрный излучатель. Включила его в центре комнаты. На частоте в 35 кГц динамики её ноутбука, настроенные на запись, уловили не просто эхо, а сложную интерференционную картину. Звук отражался не так, как должен был. Он возвращался с опозданием и искажениями, будто пробегал лишние сантиметры в искривлённом пространстве.

Но главное открытие пришло с водой.

Ева принесла большой фотографический кювет, наполнила его водой и поставила на пол в эпицентре, у кресла. Сверху аккуратно присыпала мелкими блёстками — остатками от старого хобби. В спокойном состоянии блёстки лежали ровным слоем. Но стоило Еве сесть в кресло, сосредоточиться на воспоминании — не обязательно тяжёлом, просто ярком, о живом отце, — как на поверхности воды начинали возникать концентрические круги и спирали без всякого физического воздействия. Блёстки собирались вдоль невидимых линий, образуя сложные, почти фрактальные узоры. Это было похоже на то, как железные опилки выстраиваются вдоль силовых линий магнита. Только здесь «магнитом» было её собственное сознание, её внимание, направленное в определённое русло памяти.

«Эмоциональный резонанс», — записала она. — «Пространство не пассивно. Оно отвечает на фокус внимания. На качество мысли».

Это был перелом. Аномалия перестала быть призраком отца. Она стала мостом. Инструментом.

Именно это осознание заставило её взяться за архивы с новой целью. Раньше она искала утешение, следы его быта. Теперь она искала инструкцию.

Она выдвигала тяжёлые папки, ворошила кипы бумаг. Большая часть — чертежи жилых комплексов, расчёты нагрузок, сметы. Мир прямых линий и прагматики. Но теперь она смотрела иначе. Искала несоответствия. Встречала эскизы на полях: странные, не архитектурные наброски — то гипоциклоиды, то что-то, напоминающее проекцию гиперболического параболоида. Раньше она принимала это за «почеркушки». Теперь видела в них упражнения. Гимнастику ума, привыкающего мыслить вне плоскости.

В нижнем ящике старого картотечного шкафа, под папкой с устаревшими СНиПами, её пальцы наткнулись не на бумагу, а на кожу. Старый, потёртый, толстый блокнот в переплёте из чёрной кожи, без опознавательных знаков. Сердце Евы учащённо забилось.

Она открыла его. Бумага была плотной, пожелтевшей. Записи велись разными чернилами, в разное время. Это был не дневник в привычном смысле. Это был лабораторный журнал.

На первой же странице, аккуратным, знакомым до боли почерком отца, стояло: «Протокол №1. Дата: 15.03.20… Объект: Дом. Кабинет. Наблюдение: Стабильная аномалия в секторе «А» (кресло у окна). Показания геодезического гироскопа отклоняются на 0,003% от нормы. Температурный градиент подтверждён. Гипотеза: место силы не природного, а психического происхождения? Связано с долговременной концентрацией мысли? Моей? Или… здесь что-то накоплено?»

Ева лихорадочно перелистывала страницы. Даты охватывали последние пять лет его жизни. Он методично измерял, описывал, строил графики. Фиксировал «дни тишины» (когда аномалия затухала) и «дни активности» (когда искривления достигали пика, совпадая, как позже выяснил, с периодами его интенсивной работы над особыми проектами или с её, Евиными, важными событиями — защитой диплома, болезнью). Он называл это «феноменом сопряжённого поля».

Ближе к концу записи становились менее упорядоченными, более личными.

«…она растёт. Не аномалия — её восприимчивость. Вчера, когда она рассказывала о сне, где летала над городом, датчики в кабинете зафиксировали всплеск. Она не знает, что является ключом. Я должен защитить её от этого знания, пока она не готова. Или… подготовить почву?»

«Купил старую обсерваторию у Лесного массива. Идеальное место. Изолированное. Там, под куполом, искажения могут дышать свободно. Начал высадку первых образцов из партии «Гиперборея». Посмотрим, приживутся ли семена в нашем жёстком мире…»

И наконец, одна из последних записей, сделанная уже неровным, торопливым почерком: «Они заметили. Не знаю кто. «Евклидов патруль» в лице скептических коллег? Слишком много вопросов о моих «дачных» поездках. Боюсь, они видят не истину, но угрозу истине. Нужно спрятать ключи. Если что-то случится со мной, Ева должна найти их сама. Только если она увидит кривизну собственными глазами. Только тогда. Чертеж в Начерталке. Карта в Гёделе. Ключ… ключ придёт позже. Прости меня за эту ловушку, дочь. Но другой дороги нет. Ты — мой самый смелый эксперимент. И, возможно, единственный успешный».

Запись обрывалась. Через несколько чистых страниц было нарисовано несколько геометрических фигур с пометками на латыни и по-гречески. И подпись: «Scientia potentia est. Sed scientia alterius geometriae — libertas» (Знание — сила. Но знание иной геометрии — свобода).

Ева сидела, прижав к груди кожаную обложку, и дрожала. Не от страха. От катарсиса. Все кусочки мозаики, все её безумные догадки находили подтверждение в этом холодном, точном отчёте. Отец не только знал. Он создавал эту реальность. Или, по крайней мере, удобрял почву для её роста. Он был садоводом невозможного. И он… готовил её. Считал её частью эксперимента.

Слово «ловушка» отдалось в ней горьким эхом. Но было и другое — «свобода».

Она подошла к книжному шкафу, к отделу с профессиональной литературой. «Начерталка» — их семейное сокращение от учебника «Начертательная геометрия». Старая, потрёпанная книга в синем переплёте. Она вынула её. Листы были прорезаны. Внутри, в вырезанной нише, лежал свёрнутый в трубку лист ватмана.

Ева развернула его. Это и был Чертёж. Не архитектурный. Картографический. Но карта местности, которую не нанести на спутниковый снимок. Извилистые линии, напоминавшие то ли разрез мозга, то ли лабиринт. Условные обозначения: «Зона неопределённости», «Граница Постулата», «Точка сингулярности (Сад Аксиом)». Стрелки, указывающие направление «кривизны пространства». И в центре — схематичное изображение обсерватории с куполом.

На обороте — обещанная карта. Её дом. Река. Лесной массив. Крестик с подписью: «Обсерватория „Гиперборея“». И стрелка, ведущая дальше, вглубь леса, к месту, помеченному символом, который она теперь узнала: бутылка Клейна — символ односторонней поверхности, пространства без начала и конца.

Ева опустила карту и посмотрела на кабинет. Теперь это место говорило с ней на понятном языке. Каждая аномалия была не ошибкой, а сигналом. Кривой угол — указателем. Холодное кресло — приглашением сесть и настроиться. Гул в тишине — позывным.

Она подошла к окну. Был обычный вечер обычного города в сетке улиц и прямых углов. Но она видела теперь не только его. Она видела напряжение — невидимую рябь на поверхности реальности, исходящую отсюда, из этого кабинета, и тянущуюся туда, к лесу.

Отец оставил ей не тайну. Он оставил маршрут. И теперь, когда карта была в её руках, мир за окном казался не тюрьмой, а просто одной из многих, возможно, самой скучной, комнат в бесконечном, изогнутом доме мироздания.

Ева взяла кожаную тетрадь и чертёж. «Гёдель», — вспомнила она из записи. Вероятно, другая книга. Завтра. Завтра она найдёт и её. А послезавтра… послезавтра она пойдёт смотреть на обсерваторию.

В кармане снова завибрировал телефон. Филипп. Вечерняя проверка. Она посмотрела на имя на экране, затем на линии чертежа, сплетавшиеся в узор, нарушавший все законы перспективы, и сбросила вызов.

Впервые за год она чувствовала не боль утраты, а дрожь предвкушения. Дверь, которую она считала стеной, наконец-то приоткрылась.

Глава 5

Филипп пришёл без звонка, с пакетом из гастронома. Он застал Еву за раскладыванием карт и чертежей на полу кабинета. Она ничего не успела спрятать.

Наступила тяжёлая пауза. Он молча поставил пакет на стол, скользнул взглядом по испещрённому формулами ватману, по старой кожаной тетради, по лазерному дальномеру, валявшемуся рядом с книгой по неевклидовой геометрии.

— Объясни, — тихо сказал он. В его голосе не было злости, только усталое беспокойство. — Объясни мне это, Ева. Пожалуйста.

Раньше она бы замкнулась, соврала. Но теперь, вместе с твёрдостью карты в руках она чувствовала странное спокойствие.

— Я изучаю наследие отца, — ответила она, глядя прямо на него. — Не те чертежи, что все видели. Другие.

— Эти? — Филипп ткнул пальцем в гиперболические спирали на чертеже. — Ева, это… это даже не инженерия. Это какая-то… психоделика. Ты нашла его старые эскизы, когда он, может, баловался…

— Он не баловался, — перебила она, и в её голосе впервые зазвучала сталь, унаследованная от отца. — Он вёл журнал. Измерял. Вот. — И она протянула ему кожаный блокнот, раскрыв на странице с графиками температурных аномалий.

Филипп пробежал глазами, лицо его стало каменным. Он был инженером. Он понимал язык цифр, графиков, протоколов. И именно поэтому то, что он видел, было для него хуже любой мистики.

— Это бред, — выдавил Филипп. — Эти данные… они невозможны. Приборы могли сломаться. Он мог… - И он запнулся, не решаясь произнести «сойти с ума».

— Приборы не сломаны. Я проверяла. На новых. — Ева встала и подошла к «эпицентру». — Посмотри сюда. Поставь ногу здесь. Чувствуешь? Лёгкое головокружение? Холодок?

Филипп неохотно сделал шаг. Пожал плечами.

— Нет. Ева, послушай. Год назад он умер. Спонтанная аневризма. Внезапно. Это могло повлиять на его мозг ещё до… Он мог видеть то, чего нет. А ты сейчас подхватываешь эту… эстафету горя.

Он говорил логично, убедительно. Всего месяц назад она сама поверила бы ему. Теперь его слова отскакивали от неё, как горох от стекла.

— Хочешь эксперимент? — спросила она.

— Нет! — его терпение лопнуло. — Я не хочу экспериментов! Я хочу, чтобы ты перестала рыться в этой пыли, вышла на воздух, начала жить! Он умер, Ева! Его нет! А эти бумаги — просто бумаги!

Ева вздрогнула, словно от удара. Но не от его слов, а от их полной, абсолютной несовместимости с тем, что она теперь знала.

— Ты не понимаешь, — тихо сказала она. — Он здесь. Не дух. Не память. Его… вмешательство. Его работа. Он строил не только дома, Фил. Он строил что-то ещё. И оставил мне ключ.

Филипп смотрел на неё с отчаянием человека, который видит, как близкий тонет, но ничем не может помочь.

— Ключ к чему? К безумию?

— К другой реальности, — выдохнула она.

И поняла, что сказала это вслух впервые. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые.

Филипп медленно покачал головой. Он отступил на шаг, и в этом движении была целая пропасть.

— Тогда мне нечего здесь делать. Я не могу… я не могу бороться с призраками. И не могу смотреть, как ты это делаешь. Позвони, если… если передумаешь. Если захочешь поговорить о чём-то настоящем.

Он развернулся и ушёл. Дверь в кабинет закрылась негромко, но для Евы это прозвучало как окончательный приговор. Филипп был её последней нитью к старому миру. И он сам только что её перерезал, даже не поняв этого. Не из злобы. Из любви. Из желания спасти её от того, что он считал болезнью. И теперь у неё не осталось ничего, кроме этой болезни. Или этого дара.

Ева осталась одна. Сначала её охватила волна пустоты и леденящего страха. Но странным образом, эта пустота быстро заполнилась… тишиной. Не враждебной, а сосредоточенной. Теперь ничто не отвлекало её. Никто не пытался вернуть её в «нормальность».

Она опустила взгляд на карту. Палец лег на крестик обсерватории. Выбор сделан.

На следующее утро она нашла книгу. «Gödel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid» Дугласа Хофштадтера. Тяжёлый том в английском издании стоял на полке в гостиной, среди художественной литературы. «Гёдель». Отец перечитал его до дыр, подчёркивал абзацы о самореференции, петлях, невозможности полной системы. На форзаце была его пометка: «Истина всегда больше, чем может доказать формальная система. Ищи дыры. Ищи то, что система вынуждена считать «аномалией». Там — дверь».

Между страницами 301 и 302 лежал обычный конверт. В нём — ключ. Старый, тяжелый, латунный ключ с причудливой бородкой, похожей на символ интеграла. И маленькая фотография: отец, лет десять назад, стоит на фоне полуразрушенного кирпичного здания с куполом. Он улыбается такой улыбкой, которой Ева не видела никогда — дерзкой, почти мальчишеской. На обороте почерком, торопливым и энергичным: «Первая победа. Купил. Тут будет Сад».

Так всё сошлось. Журнал. Чертеж. Карта. Ключ. Фотография.

Она собрала рюкзак: карта, компас, фонарь, блокнот, вода, ключ. Надела крепкие ботинки. В последний момент положила в карман маленький, любимый отцом серебряный угольник — талисман точности.

Перед выходом она зашла в кабинет. Встала в центре комнаты, где сходились все невидимые силовые линии. Закрыла глаза.

«Я иду, — мысленно сказала она. Пространству. Отцу. Себе. — Спасибо за дверь».

Когда она открыла глаза, комната будто вздохнула на прощание. Воздух дрогнул, и на секунду все тени легли под невозможными, острыми углами.

Ева повернулась и вышла, не оглядываясь. На пороге её ждал не мир, а путь. И он вёл в лес, где геометрия была вольной, а параллельные линии, как гласила старая, шутливая аксиома отца, наконец-то могли встретиться, чтобы обсудить свои дела.

Глава 6

Дорога в лес казалась стёртой временем и сознанием. Ева шла по карте, но больше — по внутреннему компасу, стрелка которого всё явственнее тянулась вперёд. Воздух густел, звуки города стихали, сменяясь шелестом листвы и странным, необъяснимым гулом — тем самым, что она слышала в кабинете, только усилившимся в сотню раз.

Сами деревья начали меняться. Сосны и ели стояли, в основном, прямо, но между ними, в подлеске, она заметила кусты и молодую поросль, закрученную в спирали Архимеда и мягкие гиперболические изгибы. Это не было похоже на борьбу за свет. Это выглядело как следование иному вектору, иной кривизне пространства.

Наконец, сквозь чащу проглянули кирпичные стены и скелет купола. Обсерватория «Гиперборея».

Она была меньше, чем Ева представляла, и больше разрушена. Часть купола обвалилась, открывая небо. Дверь, массивная, дубовая, была заперта. Ева достала латунный ключ. Он вошёл в скважину бесшумно, будто ждал этого момента. Замок щёлкнул с мягким, масляным звуком.

Внутри пахло сыростью, пылью и… озоном. Воздух был на удивление чистым, без затхлости. Лучи света, пробивавшиеся через дыру в куполе и узкие окна, лежали на каменном полу не прямыми столбами, а веерами, словно преломляясь в невидимой призме.

Главное помещение было пустым, если не считать брошенного тяжёлого стола да сломанного стула. Но в стенах были двери. Одна вела в маленькую комнатушку с остатками быта: раковина, плитка, раскладушка. Отец жил здесь.

Вторая дверь, железная, была приоткрыта. За ней уходила вниз узкая винтовая лестница.

Ева включила фонарь и начала спускаться. Ступени были неровными, выщербленными. Спустившись метров на пять, она поняла, что лестница не делает полного оборота. Она делала около 270 градусов и выводила на площадку, хотя по ощущениям должна была сделать 360 и вернуться над точкой входа. Это была первая явная неевклидова структура в этом месте — лестница Мёбиуса в миниатюре.

Площадка вела в длинный, низкий коридор. Стены здесь были не из кирпича, а из отполированного, тёмного камня. И на них — рисунки. Не граффити, а выгравированные острым инструментом линии, кривые, уравнения. Отец покрыл эти стены своими мыслями. «Здесь линейность — иллюзия», — гласила одна надпись. «Сумма углов зависит от наблюдателя», — другая.

В конце коридора была ещё одна дверь. На ней — вырезанный в дереве тот самый символ: бутылка Клейна. Ева нажала на дверь. Та отворилась беззвучно.

Комната за дверью была круглой. И она жила. Стены, потолок и пол были покрыты… не то мхом, не то лишайником невероятного изумрудного свечения. Но это не было главным. В центре комнаты, в большом каменном цветочном ящике, росло дерево. Вернее, нечто древовидное.

Его ствол был не круглым, а седловидным, как гиперболический параболоид. Ветви отходили от него не под случайными углами, а в строгом соответствии с какой-то непонятной геометрической прогрессией, закручиваясь и разветвляясь так, что глаз не мог найти среди них две параллельные. Листья были похожи на крошечные ленты Мёбиуса из тончайшего пергамента. Они шелестели, хотя движения воздуха в комнате не было. Это был Гиперболический Саженец. Первый живой образец Сада Аксиом.

Ева замерла на пороге, охваченная благоговейным ужасом. Это было прекрасно. И совершенно невозможно. Это растение нарушало не только ботанику, но и физику.

Напротив дерева, у стены, стоял простой деревянный стул. А на нём — знакомый кожаный портфель отца. На нём лежала записка, приколотая булавкой. На ней — её имя. Дрожащими руками Ева взяла записку.

«Ева, если ты читаешь это, значит, ты прошла по моему следу и не испугалась. Или испугалась, но всё равно пришла. Это главное.

То, что ты видишь — первый Успех. Гипербола, принявшая форму жизни. Она растёт не в нашем пространстве, а в том, которое я немного… подогнул здесь. Эта комната — карманная вселенная с иными законами. Дверь (та, через которую ты вошла) — её граница.

Ты сейчас чувствуешь головокружение, лёгкую тошноту. Это нормально. Твой мозг пытается построить трёхмерную карту того, что имеет больше трёх измерений для восприятия. Со временем пройдёт. Или нет. В портфеле — мои основные расчёты и дневник наблюдений за Садом. Там же — карта большего масштаба. Того самого Сада Аксиом. Он — не здесь. Он — в месте, где наши миры соприкасаются тоньше всего. Дойти до него можно только из этой точки, и только если несешь в себе… искру понимания. Ты её несёшь.

Будь осторожна. Пространство там мыслит. И не всегда дружелюбно. И ты там не одна.

С любовью и гордостью, отец».

Ева опустила записку. «Не одна». Кто? Другие исследователи? Или… обитатели того Сада?

Она взяла портфель и открыла его. Папки с чертежами, ещё один, более объёмный журнал. И — новая карта. Нарисованная не на бумаге, а на куске странной, тонкой, почти металлической кожи. На ней была изображена та же обсерватория, от неё шла линия не в лес, а вглубь холма, на котором стояло здание. И там, в сердцевине, был изображен сложный, многослойный лабиринт с пометкой: «Сад Аксиом. Вход через Зеркальный Туннель».

Ева подняла голову и посмотрела на Гиперболическое Древо. Один из его листьев-лент медленно оборвался и, совершая невозможную, плавную спираль, полетел к полу. Но, не достигнув его, растворился в воздухе, оставив после себя мимолётный запах озона и старой бумаги.

Она поняла. Кабинет отца был прихожей. Обсерватория — шлюзом. А эта комната с деревом — шлюпочной камерой перед выходом в открытый космос иной геометрии. Отец не просто изучал аномалии. Он конструировал переход.

И теперь ключ от этого перехода был в её руках. Оставалось решить — готова ли она сделать следующий шаг в мир, где у её тоски по нему могло наконец появиться иное, немыслимое измерение.

Она присела на стул перед деревом, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение. Но теперь это головокружение было сродни тому, что испытывает альпинист, глядя с края пропасти не вниз, а на недостижимую прежде вершину.

Глава 7

Портфель пахнул кожей, старой бумагой и слабым, едва уловимым запахом озона — тем самым, что витал в комнате с древом. И внутри лежали не просто папки — это был архив инакомыслия, собранный против законов физики.

Ева открыла толстую тетрадь в переплёте из серого холста. «Дневник наблюдений. Сад Аксиом. Том II». Здесь записи были иного характера, менее методичные, более лихорадочные. Отец описывал не измерения, а впечатления.

«…пространство в Саду не инертно. Оно реагирует на намерение. Мысль о прямой линии рождает кратковременную аллею из света. Страх материализуется в складках, похожих на щупальца. Нужна железная дисциплина ума. Малейшая утечка — и среда начинает тебя „лепить“ под свой, вернее, под твой же, но искажённый страхом, образ…»

«…встретил Первого Хранителя. Он не человек. Вернее, он — сгусток самоосознающей геометрии. Принял форму додекаэдра, плавающего в воздухе, с гранями из перламутрового тумана. Общался не словами, а… сдвигами в восприятии. Вложил в меня понимание: Сад — не место, а состояние. Состояние сознания, способного удерживать противоречивые аксиомы одновременно. Он охраняет границу, чтобы безумие оттуда не просочилось сюда, а банальность отсюда — не убила волшебство там…»

«…есть Тропа. Она ведёт к Ядру. Говорят, в Ядре — источник кривизны. Первоискажение. Если оно существует, то может быть… дверью в иные слои реальности. Но идти по Тропе может только тот, чья собственная внутренняя геометрия достаточно гибка. Иначе разорвёт. Буквально…»

Далее шли сложные расчёты, смесь математики с чем-то, напоминающим алхимические символы. И схемы. Схема «Зеркального Туннеля».

Отец изобразил его как последовательность из семи камер, каждая из которых была устроена как комната смеха, но с тем отличием, что искажались не тела, а само пространство и время. Первая камера — сжатие линейной перспективы. Вторая — инверсия верх-низ. Третья — петля собственного эха. И так далее. На полях пометка: «Ключ к прохождению — не сопротивляться. Принять искажение как новую норму. Мозг адаптируется, если дать ему команду не на исправление картинки, а на доверие. Самое опасное — седьмая камера. „Камера растворения границ“. Там исчезает ощущение, где кончаешься ты и начинается мир. Именно там большинство отступает».

На самом дне портфеля лежали несколько предметов, завёрнутых в мягкую ткань. Компактное зеркальце в стальной оправе. На обратной стороне гравировка: «Помни, кто смотрит». Моток тонкого, серебристого шнура, невероятно лёгкого и прочного. «Путеводная нить для обратного пути. Привяжи здесь, разматывай там. В Саду направление — понятие условное». Небольшой кристалл в форме двугранного угла. Он был холодным и слегка вибрировал в пальцах. «Камертон. Войдя в туннель, ударь им о камень. Его звук поможет синхронизировать внутренний ритм с ритмом перехода».

Ева взяла карту на металлической коже. При ближайшем рассмотрении она поняла, что это не просто рисунок. Это была топографическая карта с рельефом, но рельефом не гор и долин, а зон различной геометрической кривизны. Сад Аксиoм изображался как яркое, многослойное ядро, от которого расходились волны, как от камня, брошенного в воду. Обсерватория находилась на гребне одной из таких волн.

Поиски входа заняли несколько часов. Ева тщательно осматривала каждый угол подвала, простукивала стены. И лишь когда она в отчаянии села на пол в коридоре с гравировками, её взгляд упал на собственное отражение в стальном зеркальце. Она машинально подняла его, чтобы поправить волосы. И в отражении увидела, что стена за её спиной в зеркале была иной — на ней был тёмный проём.

Ева резко обернулась. Стена была сплошной, покрытой уравнениями. Она снова посмотрела в зеркало. Проём был виден лишь тогда, когда она смотрела на стену через отражение. Это был не физический проход. Это был оптический ключ.

Дрожащими руками она поднесла зеркальце к стене, поймав в нём отражение участка с надписью «Здесь линейность — иллюзия». И в зеркале буквы стали смещаться, образуя арку. Ева, не отрывая взгляда от зеркала, сделала шаг вперёд — туда, где в отражении зиял проём.

Ощущение было похоже на прохождение сквозь холодную, плотную плёнку мыльного пузыря. Воздух дрогнул, в ушах зазвенело. И когда зрение прояснилось, она увидела перед собой узкий, низкий проход, ведущий вглубь скалы. Стены его были отполированы до зеркального блеска. Зеркальный Туннель.

Она не вошла. Не сейчас. Инстинкт исследователя боролся с инстинктом выживания. У неё были записи отца, но не было его опыта. Она почувствовала, что идти туда наспех, без внутренней подготовки — самоубийство.

С решимостью, смешанной с досадой, Ева отступила, снова используя зеркало как ключ, и оказалась в знакомом коридоре. Она вернулась в комнату с древом, взяла портфель, оставив лишь необходимое для возвращения (карту, компас, записи о туннеле), и пошла наверх. Ей нужно было в город. За провизией, за более тёплой одеждой, за батареями для фонаря. И… чтобы посмотреть на город в последний раз глазами, уже знающими о существовании двери.

Возвращение было похоже на погружение в плоский, шумный сон. Город, который всегда был домом, теперь казался бутафорским — слишком прямолинейным, слишком громким, слишком простым. Она шла по улицам, и её раздражала навязчивая правильность прямоугольников окон, параллельность рельсов, тупая целесообразность архитектуры.

В супермаркете её охватила клаустрофобия от рядов стеллажей, уходящих в чёткую перспективу. Кассирша что-то сказала ей, улыбаясь натянутой улыбкой. Ева пробормотала «спасибо» и поспешила прочь, чувствуя себя шпионом во вражеском стане.

Она зашла к себе в квартиру только чтобы взять тёплые вещи и спальный мешок. Кабинет отца теперь был для неё не ловушкой, а контрольной точкой. Она зашла туда, поставила рюкзак с покупками на пол и подошла к окну. Внизу текли машины, спешили люди. Мир «здесь и сейчас».

На прикроватной тумбочке замигал экран телефона. Филипп. Десяток пропущенных звонков и сообщений: «Ева, давай поговорим», «Я волнуюсь», «Где ты?».

Она взяла телефон в руки. Пальцы привычно потянулись набрать ответ. Она остановила их. Что она могла сказать? «Я нашла дверь в мир, где геометрия сходит с ума, и ухожу туда, возможно, навсегда»?

Она положила телефон на стол, рядом с отцовским ватерпасом. Оставила его там. Символический жест. Разрыв не с Филиппом, а со всей прежней жизнью.

Из кармана куртки она достала стальное зеркальце. Посмотрела в него. В отражении её лицо казалось чужим — более сосредоточенным, спокойным, с твёрдым огнём в глазах, который она раньше в себе не замечала. «Помни, кто смотрит».

Она надела полный рюкзак, ещё раз окинула взглядом кабинет, этот первый порог. Затем вышла, не запирая дверь. Пусть Филипп найдёт её пустой. Пусть думает, что угодно. У неё теперь не было сил и желания объяснять себя миру, который больше не был её миром.

На улице уже сгущались сумерки. Она ловила такси до окраины, до начала лесной дороги. Шофёр болтал о чём-то своём. Ева смотрела в окно на убегающие фонари, на плоские фасады домов, и думала о зеркальных стенах туннеля, о шелесте гиперболических листьев, о Первом Хранителе в форме додекаэдра.

Она больше не была Евой, которая потеряла отца. Она была Евой, которая нашла его след и шла по нему туда, где законы скорби и потери обретали иную, нечеловеческую геометрию.

Такси остановилось. Лес ждал, тёмный и безмолвный. Она расплатилась, вышла и, не оглядываясь, шагнула под сень деревьев, которые уже не были просто деревьями, а были стражниками порога.

А впереди, в глубине, слабо мерцал, чувствовался лишь ей одной, свет иной геометрии. И запах озона.

Глава 8

Вход в Зеркальный Туннель поглотил свет её фонаря, будто стены не отражали, а пожирали его. Ева стояла на пороге, сжимая в одной руке камертон, в другой — начало серебристой нити, привязанной к железному кольцу у входа. Путеводная нить отца казалась абсурдно тонкой связью с миром, который она покидала.

«Прими искажение как новую норму», — вспомнила она слова из дневника. Она ударила камертоном о камень стены.

Звук был не металлическим, а пространственным. Низкий, вибрирующий гул не разнёсся по туннелю, а завис в воздухе, создав стоячую волну, которая на секунду сделала видимой структуру прохода. Ева увидела, что туннель не был прямым. Он был закручен в мягкую спираль, не улавливаемую глазом. Звук камертона стал её внутренним камертоном. Она сделала шаг.

Первая камера, как и было обещано отцом, встретила её сжатием перспективы. Стены здесь не просто отражали. Они сжимали отражение, как линза - рыбий глаз. Ева видела себя впереди — крошечную, уходящую в невозможную даль, и сзади — гигантскую, дышащую ей в затылок. Понятие «расстояние» потеряло смысл. Она шла, глядя под ноги, ориентируясь на натяжение нити и внутренний гул, всё ещё живший в костях.

Во второй камере - камере инверсии - мир перевернулся. Не в смысле верх-низ, а в смысле внутри-снаружи. Отражения показывали её внутренности — не кровь и плоть, а геометрию мыслей: клубок тревог в виде колючего многогранника, образ отца — как ровный, яркий луч, гиперболическое древо — как зелёный фрактал, пульсирующий в такт её сердцу. Она шла, чувствуя себя обнажённой перед безликой зеркальностью вселенной.

Когда Ева шла через третью камеру - Петлю эха, её шаги отдавались не сзади, а спереди, заставляя вздрагивать в ожидании встречи с самой собой. Шёпот её дыхания возвращался шепотом на непонятном, шипящем языке. Она зажмурилась и шла на звук камертона в памяти, на туго натянутую нить.

Четвёртая камера, пятая, шестая… Они сливались в кошмар дробящейся логики. В одной камере время текло вспять: Ева видела саму себя, отступающую ко входу. В другой — её отражения начали жить своей жизнью: одно плакало, другое — смеялось третьим, искажённым ртом. Она боролась с паникой, цитируя про себя аксиомы отца, как мантры: «Параллельные могут встретиться», «Сумма углов — вопрос, а не ответ».

Наконец седьмая. Камера растворения границ. Здесь зеркалами было всё. Пол, потолок, воздух. Ева перестала видеть своё тело. Она была точкой зрения, парящей в бесконечном зале взаимных отражений, где каждый фрагмент содержал в себе весь зал целиком, и так до бесконечности. Исчезло «я». Исчезло «здесь». Осталось только чистое, паническое осознание.

Именно тогда, на пике ужаса, сработала подготовка. Воспоминание. И голос отца в голове: «Самое опасное — седьмая камера. Именно там большинство отступает».

А что, если не отступать?

Вместо того чтобы цепляться за ускользающее «я», Ева сделала немыслимое. Она отпустила сознание. Перестала пытаться собрать себя в кучу в этом хаосе отражений. Представила себя не телом, а идеей. Идеей пути. Идеей следования за нитью. Идеей любопытства, которое привело её сюда.

И пространство ответило. Бесконечные зеркальные грани сложились. Не в туннель, а в мост. Мост из хрустального света, тянущийся через бездну не-пространства. И по нему, пульсируя, бежала серебристая нить.

Ева, которая уже не была Евой, а стала точкой зрения, идей, намерением, «пошла» по этому мосту. Не ногами — волевым импульсом. И вышла.

Воздух ударил в лицо. Он был густым, ароматным и разноцветным. Ева рухнула на колени, ощутив под ладонями не камень, а что-то тёплое, упругое, похожее на мох, но испещрённое микроскопическими шестиугольниками. Она снова обрела тело — тяжёлое, дрожащее, цельное. Перед её глазами плыли круги.

Она подняла голову и осмотрелась. Это был Сад Аксиом.

Слова отца, его чертежи, её самые смелые фантазии — всё это было жалкой тенью, детским каракулем на полях настоящего.

Небо здесь было не небом. Оно было пересекающимися сферами разных оттенков лавандового и золотого, как будто несколько солнц и лун светили одновременно из различных измерений, и их цвета смешивались в верхних слоях атмосферы. «Солнца» двигались не по дугам, а по логарифмическим спиралям.

Растительность… Сложно было назвать это растениями. Это были архитектурные формы, выросшие из земли. Колоннады из переплетённых стеблей, уходящих ввысь и сходящихся в арки, которые нарушали закон гравитации. Купола из листьев, имевших только одну поверхность (листы Мёбиуса размером с дом). Цветы, похожие на вращающиеся многогранники, испускавшие не запах, а короткие вспышки эмоций…

Она почувствовала, как мимо проплыла волна нежной грусти, исходящая от синего икосаэдра; её обдало взрывным любопытством от трепещущего додекаэдра цвета латуни.

Пространство не подчинялось линейной перспективе. Ближайшее дерево-спираль могло казаться дальше горы-седловиды на горизонте. Тропинка под её ногами, выложенная гладкими, тёплыми камнями, меняла направление, когда она на неё смотрела. Не физически — просто её взгляд перестраивал оптимальный маршрут, и камни мягко перетекали, подтверждая новый путь.

Это был мир, где геометрия была языком, а физические законы — диалектом.

Ева встала, всё ещё шатаясь. Она оглянулась. Вход — арка из живых, зеркальных лиан — уже закрывался, растворяясь в узоре стены из гиперболического кустарника. Но серебристая нить уходила под арку, связывая её с домом. Она была здесь совершенно одна.

Тишину Сада нарушал не звук, а тихий гул самой реальности — тот самый, усиленный в тысячу раз. И ещё… шелест. Не листьев. Шелест мыслей, которые были не её.

«…новый фрагмент прибыл…»

«…интересная кривизна в ауре… след линейного мира, но глубоко…»

«…посмотрим… выдержит ли Ядро…»

Мысли были без слов, просто идеями, впечатлениями, плывущими в воздухе, как пыльца.

И тогда она увидела: недалеко, над одним из кристаллических «цветков», зависло существо. Оно было сложено из света и тени, принимая форму то плавающего октаэдра, то сложной розетки, то просто сферы с внутренним бесконечным узором. Первый Хранитель. Тот самый.

Он не приближался. Он наблюдал. В его «взгляде», который был просто направленным вниманием, меняющим давление воздуха вокруг Евы, не было ни враждебности, ни дружелюбия. Была оценка.

Ева, вспомнив записи отца, не попыталась заговорить. Вместо этого она сделала то, что казалось единственно правильным. Она мысленно представила образ отца — не лицо, а его суть: твёрдость линий, жажду познания, любовь к порядку, который ищет хаос, чтобы понять себя. И выпустила этот образ в пространство.

Хранитель дрогнул. Его форма на мгновение стабилизировалась в идеальный куб, что в этом мире кривых линий, вероятно, было знаком уважения или, по крайней мере, узнавания.

От него протянулся луч осознанности, коснувшись её лба. В сознании вспыхнуло понимание, как вспыхивает формула:

«Ты — дочь Зодчего. Он говорил о тебе. Ты пришла по Тропе. Тропа к Ядру ждёт. Но предупреждаю: то, что искал Зодчий и ищешь ты в Ядре — не ответ. Это зеркало. Оно покажет изнанку твоего вопроса. Готова ли твоя геометрия не сломаться?»

Затем луч иссяк. Хранитель, снова приняв форму плавающей абстракции, медленно уплыл прочь, растворяясь в переливах воздуха.

Ева стояла, переводя дух. У неё не было выбора. Она зашла слишком далеко, чтобы останавливаться. Перед ней лежала Тропа — не тропинка из камней, а последовательность меняющихся пространственных условий, ведущая к центру Сада. К Ядру.

Она посмотрела на свою руку. На мир, где её тело было самым неправильным, самым «евклидовым» объектом.

И сделала первый шаг по живой геометрии Сада Аксиом.