Нефритовый слон

Нефритовый слон

«… Ты будешь мёртвая принцесса,

А я – твой верный пёс»

Агата Кристи, «Опиум для никого»

Глава 1, Побег

Что же с тобою стало,

Мой ненаглядный герой?

Как же в груди кололо…

Ты стал для меня горой.

Для тебя я искала слово,

«Враг, насильник, подонок, мразь.

Душа умылась твоей кровью.

Скажи мне, ведь я права?

Кто скажет, что в живого человека целиться легко, если годами желал этому человеку сдохнуть в муках, да отрежут лгуну его гнусный язык... Откуда это? Не помню. Вроде бы там было про любовь...

Нет, это непросто. Сложно. Трудно. Больно. Чуть ли не проще было бы, будь всё наоборот.

Достаю из-за пазухи украденные у сторожа наручники.

— Надевай. Одну руку в наручник, наручник цепляешь к батарее. Быстрее!

Целюсь прямо в лоб, держу пистолет двумя руками, чтобы его не мотало из стороны в сторону.

Наручники я бросила вперед, на пару метров, так, чтобы он смог до них дотянуться.

Стоя на коленях, Юрка молча ставит обе руки перед собой на землю. Поза теперь абсолютно собачья. И взгляд как у побитого пса.

— Стреляй. Ты пойми, Таша...

— Заткнись!

— Стреляй! Это уже ничего не изменит. Хочешь избавиться от меня, убей. Иначе не получится. Я не останусь здесь один...

— Просто возьми наручники и сделай как я сказала. Иначе ведь накажут...

Он мог бы сощурить глаза и сказать мне что-нибудь язвительное в духе, «А тебе не всё равно?» Но он поступил иначе, и от этого становится только хуже:

— Пускай наказывают. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Уйдешь, оставив меня в живых, это станет равносильно...

— Не смей!

Я не позволю ему произнести это слово вслух.

— Хорошо. Если хочешь, я могу тебе помочь. Кинь мне пистолет. Проверь, чтобы предохранитель снят и патрон боевой в стволе. Я потом всё сделаю сам. А ты иди. Ступай. Или тебе обязательно нужно видеть мой труп?

— Рот закрой, сволочь!

Я впервые обзываю его. Будто пнула пса в живот, когда он приполз за лаской. От резкого слова как от удара, он действительно сжимается весь, и я физически ощущаю всю силу нанесенного пинка.

Длинные темные пушистые ресницы дрожат, он смотрит мне снизу вверх прямо в глаза.

— Повтори!

Я открываю рот. Оставшаяся краска сбегает с его лица. Почему? Это же просто слова. Но я не могу.

— Тебе помешает твой верный пёс?

Вопрос застает меня врасплох, настолько Юрка болезненно искренен сейчас.

«Я хочу от тебя избавиться!» — закричать бы в голос. Вот только я не могу издать ни звука, только киваю ему.

«Ступай за мной».

— Подожди, только возьму ключ-карту и ключ от машины. А то как же я смогу тебе помочь…

Удивление пересиливает волнение, от которого потеют руки и сердце будто из грудной клетки переместилось в горло.

Неужели же всё это правда…

Чуть раньше тем же вечером

Вот уже пять минут сижу на своей койке в бараке, не выпуская из рук слона. Небольшой нефритовый слоник – единственное, что связывает меня с прошлым.

С тем прошлым, о котором не хочется забывать, куда, будь такая возможность, хотелось бы вернуться.

Мне только исполнилось пять лет, и мама подарила мне эту фигурку, чтобы у меня был свой талисман.

Казалось бы, пустяк, но мама шепнула мне на ухо, чтобы я не ходила без слоника никуда.

С тех пор я везде носила его с собой.

Но стоило попасть в рабство, пришлось прятать его надежно в углубление под одной из ножек койки.

За десять лет я доставала его из тайника считанные разы. Если получалось остаться в бараке одной, как сейчас, доставала его в мамин день рождения.

В свой – обычно возможности не возникало, потому что эти дни все последние десять лет я проводила не одна и не в бараке... и не в цеху.

Десять лет самого настоящего рабства, хоть, Бог миловал, не сексуального...

Хотя, опять же, смотря с какой стороны рассматривать мою ситуацию. Да, за долг я и мои соседки по бараку отрабатываем в швейном цеху, чтобы хозяин мог продавать готовую одежду от кутюр, сшитую бесплатно, и это не тоже самое, что если бы нас заставляли торговать телом.

Вот только стоило мне сюда попасть, и систему я поняла очень хорошо. Бараки, цеха, надзиратели. Да-да, всё как в трудовых лагерях времен Второй Мировой войны. Нашего надзирателя зовут Юра и... на мою беду он положил на меня глаз буквально в первый же день. Эдакая похоть с первого взгляда.

И с первого же дня Юра начал пользоваться своим «служебным положением», чтобы получить то, чего захотел. Чтобы получить меня.

А я... А что я? Вместо того, чтобы дать ему отпор, десять лет пользовалась тем, что не работала также тяжело, как остальные, питалась как нормальный человек, даже была старшей по бараку, а это льготы, а на праздники получала вполне привычные для свободного человека подарки.

На Новый Год Юра даже умудрялся водить меня в клуб, позволял оторваться по полной.

А потом увозил назад, и пользовал.

Так сложилось, что он по сути стал моим первым мужчиной. Первым, единственным, ненавистным...

Из-за него я считала дни, ожидая, когда же наконец мой долг будет отработан полностью.

И вот этот волшебный миг настал.

Но вчера вечером Юра сообщил мне (причём мне показалось, будто он действительно расстроен – десять лет больной созависимости даром не проходят, а я не могу не признать, что он от меня зависит), что хозяин не подписал бумаги о моём освобождении.

«Он сказал, что изначально срок был рассчитан неправильно. Тебе придется отработать еще два года».

Слоник уже нагрелся, пока я без конца верчу его в руках.

Нет, ни на какие еще два года я в этом Аду не останусь. Сегодня в полночь проберусь в бытовку к сторожу, вырублю его, заберу оружие и наручники, заставлю Юрку приковать себя к батарее, и отдать мне ключ-карту и ключи от его машины.

Если утром его найдут прикованным, а сторожа без сознания, им ничего не сделают за мой побег, не станут их наказывать. Надеюсь...

Хотя с чего меня это вообще волнует, что там с ними будет потом. Они всего лишь винтики в этом бездушном механизме рабовладельчества в двадцать-первом веке. Мне не нужно их жалеть.

Тут же перед мысленным взором возникают карие глаза с длинными пушистыми ресницами. Возникают против моей воли.

Чертов Стокгольмский Синдром. Или как там это еще можно назвать...

Держа в одной руке слоника, провожу другой рукой по своим волосам. Они чистые, шёлковые и приятно пахнут.

Мне Юра давал возможность мыться почти каждый день. Когда пожелаю. Топил мне баньку. Моим соседкам повезло меньше. У них банный день наступал лишь раз в месяц.

Интересно, почему мне не повыдергивали их, волосы... Хотя, я знаю, почему. Я же жертва. Это просто случай, что Юра выбрал меня. И я никогда не оставляла моим подругам по несчастью сомнений относительно того, насколько мне от всего этого плохо!

Скрипнула дверь, вторгаясь в мои мысли. Там, под ней, я заметила белый квадратик. Записка.

«Таше». Так во всем мире меня никто кроме Юры не называет.

— Я Таисия – зло шиплю на записку и её автора, но раскрываю и читаю несколько слов:

«Сегодня в 23.00 сторож уйдет из бытовки на полчаса».

Всё. Больше ничего. Почерк я знаю, да и обращение, «Таше», не оставляет сомнений относительно авторства.

Первая мысль: зачем ему это? Что это? Ловушка?

Вот только за десять лет Юра ни разу не лгал мне. Не лгал, не подставлял, не...

Нет, ну как же, принуждал. Своим статусом и благами, которыми одаривал... не просто же так.

Не о том думаешь, Таша, одергиваю себя... дважды. Раньше я сама о себе никогда не думала так. Моё имя Таисия. Т-А-И-С-И-Я!!!

Не о том думаешь, Таисия. Решил мне помочь? Его дело. Грешно было бы не воспользоваться таким шансом теперь, когда уже предчувствую пьянящий аромат свободы.

Да, на все про все у меня будет всего полчаса. Но этого должно хватить. Главное, чтобы Юра не подложил мне свинью. Он не сможет, у меня в руках будет пистолет и ключ от наручников.

Все получится!

***

Похоже, что да, всё действительно так. Минуту спустя Юра возвращается с картой и ключом от служебного автомобиля.

Только тут я понимаю, что чуть не совершила глупейшую ошибку: сначала надо было требовать карту и ключи, а потом чтобы приковал себя наручником к батарее.

Ну да, я всего лишь Таисия Жевнова, а не Джеймс Бонд.

— Не нервничай так, всё будет хорошо, всё получится.

И это говорит мне он, тот, с кем связаны худшие воспоминания последних десяти лет.

— Так, тихо. Сейчас ни звука, пока не выйдем за территорию лагеря. Когда сядем в машину, сможем выдохнуть. Главное, добраться до Волгограда затемно.

— И что там? — не могу сдержаться, хочу все знать. — Да и что нам… это даст?

— Это даст возможность бросить засвеченный автомобиль. Я еще вчера, когда узнал, что тебя хотят оставить в рабстве еще на два года, решил помочь тебе сбежать. Так вот, я заранее договорился со сторожем.

Таша, об этом нетрудно было догадаться, как ты будешь действовать. Я надеялся, что ты позволишь тебе помочь. Но поняв, что мою помощь просто так ты не примешь, решил дать тебе возможность уйти самой. Собирался рассказать тебе, куда нужно было бы попасть в Волгограде, где стоит незасвеченная машина, с кем связаться, чтобы получить на нее документы, маршрут от Волгограда до Москвы, там контакты тех, кто делает новые документы, деньги на документы в ячейке, название и адрес банка, и так далее…

Против своей воли я под впечатлением от услышанного.

— Хочешь сказать, что ты организовал все это за сутки?

— Нет. Я готовил твой побег в течение полугода.

— Зачем?

Он быстро взглянул на меня.

— Затем, что я знаю: хозяин таких работниц как ты на волю никогда не выпускал даже по истечение документально заверенного срока.

Особенно тех, у кого на воле никого нет.

— Моя мама…

— Твоя мама умерла, Таш… Я же в курсе того, из-за чего ты попала в рабство. Лечила мать, деньги одолжила не у тех людей. Многие другие девушки попадали в лагерь по причине, схожей с твоей. Так что он знал, никто тебя не хватится. Думал, что тебе просто некуда бежать.

А я знал, такого удара твоя психика могла не выдержать. И поэтому решил тебе помочь.

— Я бы ни за что не приняла твою помощь, если бы у меня был выбор.

— Знаю. Но пока что выбора у тебя нет.

До Волгограда час. Сторож обещал дать фору в два часа.

Замечаю, как Юра опустил слово «нам», вполне логичное по контексту. Чтобы не вызывать во мне протеста.

— В два часа?

Нужно же что-нибудь сказать.

— Да.

— Сколько ты заплатил ему за это?

Он резко мотает головой.

— Это не важно.

— Юр…

Я знаю, он тает, когда я зову его по имени.

— Юра, сколько?

Передернув плечами, он отвечает:

— Да нисколько. Никитич обязан мне жизнью. Вот и помог.

Он не мог сильнее разжечь мое любопытство.

— Ты спас человеку жизнь? Как интересно. Своей драгоценной шкурой ты явно не рисковал.

Слова побольнее выбирала намеренно.

Машина дергается, водитель успевает нажать на тормоз…

Задела, глубоко, ранила сильно.

— За три года до твоего… появления в лагере Никитич еще сильно пил. И курил. Как-то раз напился, закурил, да и уснул с зажженной сигаретой. Солома запылала так, что любо-дорого. Никитич сгорел бы заживо, да наши… бытовки рядом. Услышав треск, я выбежал из дому, бросился к Никитичу, чудом вытащил его. Чудом оба остались живы.

Ну и после того случая он бросил пить, и даже курить. Говорит, его закодировал сам Господь.

В голосе Юры проскакивают теплые, бархатные нотки, да и что греха таить, у него красивый голос.

Первые слова, которые он адресовал мне были, «Новенькая, за мной». С тех пор прошло десять лет.

А сейчас я знаю одно: пускай, раз так решил, поможет мне оказаться на воле, ну а дальше разойдемся как в море корабли.

— Знаешь, я на все для тебя готов. Ты только не гони меня от себя, Таша… Я готов ждать твоей благосклонности всю жизнь. До самой своей смерти.

Он не ждет реакции и я молчу.

Когда поменяли автомобиль, бросили казенный на одной из бесплатных парковок, сели в новенькую красную мазду, Юра указал мне на заднее сиденье.

Там лежали подушка и теплый плед.

— Ехать около пятнадцати часов. Ложись поспи…

Знаю, он хотел сказать «родная», но не посмел произнести его вне стен своей бытовки.

А я молча сажусь назад, ложусь на подушку, накрываюсь пледом и почти мгновенно засыпаю.

Явно сказался стресс от пережитого, потому что просыпаюсь я в разгар дня, на часах два пополудни, а рядом со мной, прижимаясь ко мне боком, спит мой заклятый враг… вообще-то рискнувший ради меня всем… Чем? Жизнью точно. А может ему и нечем больше было рисковать.

Приподнявшись на локте, выглядываю в окно. Мазда стоит рядом с заправкой. А чуть дальше указатель, Москва, 120 км.

Юра… он гнал машину всю ночь и полдня, но не успел доехать до столицы, устал и лег поспать.

А я беспробудно проспала десять часов. Впервые за десять лет.

Хотя… когда оставалась у него, спала часов по шесть-восемь, тогда как остальные…

Стоп, я же не виновата ни в чем. Ну возникла у него ко мне похоть с первого взгляда. А мне хотелось жить, выжить, чтобы дожить… вот до этого дня дожить.

Интересно, давно мы тут стоим? Сколько часов он спит? Вероятнее всего час, может, два, не больше.

Осторожно опускаю голову назад на подушку.

Тут же двухметровое тело беспокойно шевелится рядом со мной.

Как он умудрился сюда упаковаться…

— Можно я посплю еще немножко?… Пожалуйста.

— Спи, спи, время у нас есть. Я так думаю.

— Спасибо.

А через несколько секунд слышу сладкое посапывание.

Сладкое? Ловлю себя на этой мысли. Что это за бред? Хочу изо всех сил дать ему локтем в грудь, но интуиция шепчет, «С ума сошла? Ему еще вести тебя больше ста километров, потом, ты не знаешь его планов. И давай ты позволишь себе быть ему хоть чуть-чуть благодарной! Благодарность в такой ситуации еще никому не вредила»

Так странно, я давно это заметила, что у моего внутреннего голоса, моей интуиции, мамин голос. Во многом поэтому я почти всегда прислушиваюсь к нему.

«Так и быть, мама, как скажешь».

«Ох, какая же ты у меня упрямая, Таша».

«Не зови меня так! Или ты забыла, как сама назвала меня, мама?»

«Жизнь всё расставит по своим местам, Таисия. Имей терпение. И вот ещё что, деточка… не заиграйся!»

От этих странных слов почему-то меня прошиб холодный пот.

«Не заиграйся». Что это значит?

Вопрошаю свою интуицию, она молчит.

Поэтому приходится повернуться лицом к стене (не к нему же), и плотно закрыть глаза.

Миг и я засыпаю снова.

«И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева. А снится нам трава, трава у дома, зеленая, зеленая трава».

И снится мне наша с мамой небольшая квартира, гостиная, цветастая нарядная скатерть на столике, скатерть, которую я сделала своими руками на уроке труда. Мама мной очень гордилась тогда.

На столике стоит мой нефритовый слоник. Мама с самого первого дня, с моего пятого дня рождения, говорит, что нефрит – мой счастливый камень, а слон приносит удачу.

Я смотрю на слоника и вспоминаю, как, когда мне было четыре года, мама отвела меня в зоопарк, и там я впервые увидела живого слона.

Он был такой большой, серый, с длинным хоботом, и мне даже разрешили покормить его. Правда, чем именно, я не помню. Надо будет спросить об этом у мамы.

— Мам, а чем я кормила слона в зоопарке?

— Слона? Если мне не изменяет память, это была морковка.

Да, точно, это была морковка. Вот почему зимой снеговики с носом из морковки напоминают мне о моем нефритовом слонике.

Мама стоит рядом со мной, гладит слоника по спинке, и вдруг говорит, тихо и очень серьезно:

— Я каждый день молюсь о том, чтобы рядом с тобой появился такой вот слон. Сильный, верный, большой, красивый. Ты ведь расскажешь мне об этом, когда Господь услышит мои молитвы?

— Расскажу, мам. Хотя, зачем? Ты же и так сама узнаешь о том, что в моей жизни появился заступник. Ведь ты будешь со мною рядом всегда, правда, мама?

— Конечно, правда. А иначе зачем бы я стала дарить тебе слоника. Чтобы всюду быть с тобой рядом, милая. Ты главное не волнуйся, деточка, ты не останешься в этом мире одна.

— Я знаю, мама. Важнее всего, чтобы ты жила долго и счастливо.

— Буду жить долго и счастливо. Обещаю тебе, доченька.

Я поворачиваю голову на ее голос, и вижу бледное, осунувшееся мамино лицо. Болезнь уже терзает ее плоть, ее прекрасное еще молодое тело. Господи, ну почему же, почему это должно было случиться с моей мамой?

Будучи студенткой Меда, как я могла не заметить симптомов раньше? Может, если бы я забила тревогу год назад, еще что-то можно было бы изменить? Но ведь и сейчас все еще, теоретически, но можно. Лишь бы денег найти.

Деньги нашлись. Сначала операция помогла. Но потом рак вернулся, а денег больше не было. Денег не было, зато остался гигантский долг. Долг перед теми, для кого слово «рабовладельчество» давно вошло в обиход…

Сон прекращается также внезапно, как начался. Я открываю глаза и понимаю, что машина снова на ходу, легко летит по междугородней трассе.

— Юра, сколько осталось до Москвы?

— Почти приехали, еще пятьдесят километров, час или того меньше, если не будет пробок.

— Думаешь, они нас уже ищут?

— Если ищут, то точно не в Москве.

Его ответ ставит меня в тупик.

— Почему не в Москве?

— Потому что ты москвичка. Они уверены, что я ни за что не повезу тебя в столицу, где тебя вернее всего стали бы искать. И это хорошо, даст нам фору.

На этот раз он не удержался от употребления слова «нас».

— Ну и каков наш план?

Тут уже я считаю, что немного поманипулировать им совсем не грешно.

— План такой: едем в город, находим какой-нибудь торговый центр, бросаем машину на подземной парковке и на метро едем в банк, где в ячейке хранятся деньги.

Там же лежит мобильник. С него я позвоню человеку, делающему новые документы для тех, кому это нужно, по самым разным причинам. Он умеет не задавать лишних вопросов. Как только все обговорим, едем на встречу с ним, он сам сделает фотографии.

Узнаем сроки, и с того же мобильника я позвоню еще одному человеку, он укажет, где мы сможем временно перекантоваться.

Скорее всего, это будет что-то скромное на самое первое время. Дальше я уже сам поищу хорошую квартиру в приличном районе. К тому моменту документы уже сделают, и пришлют их курьером.

Один мой знакомый из Волгограда обещал выйти на связь примерно через месяц-два и сообщить, что там происходит. По нашему делу.

Москва огромный город, в нем затеряться легко, особенно если какое-то время нас там не ищут.

А вот мобильник для связи с тем, кто делает документы, нужно будет уничтожить.

Поэтому в том ТЦ, где бросим машину, я куплю тебе новый мобильник. У тебя должна быть связь, Интернет, возможность, если решишь, искать работу.

Я вскидываюсь на это.

— В смысле, если решу? А на что я без денег буду жить?

— Таша…

Вздрогнула, зашипела на него, как змея, он заметил, побледнел, но продолжил:

— Таша, я могу обеспечить тебя всем необходимым и исполнить любой твой каприз…

— Мне от тебя ничего не надо!

— Я дам тебе денег…

— Купить меня хочешь?

— Нет. Думаю, что я тебе должен.

— А я не хочу, чтобы ты был мне должен!

— Понимаю. И все-таки я у тебя в неоплатном долгу, Таша. Тут еще такое дело… они поймут, что мы убежали вдвоем. И вернуть захотят нас обоих.

— Тем более. Это повод разделиться.

— Таш, послушай, вдвоем наши шансы выжить вырастут вдвое. А по одиночке можем пропасть…

— Хм… Я понимаю, почему они захотят вернуть меня. Бесплатная рабочая сила. Да еще и вроде как не до конца отработавшая свой долг. А ты-то им на что? Наберут новых надсмотрщиков. Это нетрудно.

Замечаю в зеркало заднего вида, что сделала ему больно. Хорошо!

— Ну да, нетрудно. Просто я же тоже весь свой договор не отработал. А эти нелюди такого не прощают.

Это я понимаю.

— Таш, позволь мне остаться с тобой. Я могу пригодиться.

Отворачиваю лицо, смотрю в окно.

— Давай решать проблемы по мере их поступления, хорошо?

— Хорошо.

Пока я препиралась с ним, прошел час, и вот она снова передо мной, родная, любимая Москва!

Первая мысль, пришедшая в голову, это уговорить его сначала свозить меня на могилу к маме.

— Юр, слушай, у меня просьба.

— Говори, какая?

— Ты можешь узнать, где могила моей мамы, и свозить меня туда?

Машина замедляется на обочине, он сидит и о чем-то напряженно думает.

— В принципе, узнать возможно. Ты ведь помнишь, в каком хосписе доживала… твоя мама?

— Помню.

— Уверен, что за десять лет хоспис никуда не делся. У них есть архивы. Поднимут их и дадут нам сведения. Единственно…

Он замолкает, думает.

— Единственно что?

— Я думаю, что тебе может быть пока опасно там появляться. Также как и узнавать, что стало с вашей квартирой. Они могут мониторить такую информацию, и тогда точно поймут, что ты здесь. Мне кажется, нужно немного подождать.

— Немного, это сколько?

— Ну, скажем, год.

— Год? Это немного? Десять лет назад мне не дали возможности даже попрощаться с мамой. Она умирала, понятия не имея, что со мной стало.

Он притих, сидит, молчит.

— Понимаю твои чувства…

Господи, да что он такое говорит!

— Ты? Понимаешь? Мои чувства? Лучше молчи.

— Как скажешь.

Вот урод! Надо же, как скажу я, хотя это он десять лет отравлял мое существование. Да, давал поблажки. Но что с того, когда все остальные девушки в бараке подозрительно косились на меня. Сначала. Потом-то поняли, что я всего лишь жертва чужого произвола.

И этот гад ещё смеет вякать что-то про то, что он – понимает.

Только одна мысль, как червяк, подтачивает мою уверенность: этот недавний сон и мамины слова, «Смотри не заиграйся». Не заиграйся во что?

К тому моменту, когда я решаю положиться на Бога в том, что касается разгадки каких-то загадок, подкинутых мне подсознанием, машина снова двигается вперёд.

Когда мы доезжаем до банка (он сам так решил, ехать в банк, потом прятать авто), Юра оставляет меня в машине и идет забирать из ячейки деньги и мобильник для связи с нужными людьми.

Вернувшись, он мне кивает, мол, все хорошо.

Приехав к тому Торговому Центру, где он решил оставить машину, с подземной парковки мы поднимаемся на первый этаж и там в магазине электроники Юра покупает мне мобильник.

Сначала я хотела отказаться, но потом решила, что приму его: это же жизненная необходимость. А что от врага, ну так враг помог мне сбежать. В жизни и не такие фортели бывают.

Когда мне прошили и отдали телефон, я хотела купить себе симку и тогда вспомнила, что ни у меня, ни у него (странно, что хозяин не только у нас, у рабынь, отнимал документы, но и у среднего звена, надзирателей, тоже; интересно, почему) нет паспорта.

— В переходе купим тебе левую симку, — сказал мне Юра, и я кивнула.

Ну да, это выход. И врагам меня вычислить тогда станет труднее.

Про близкого врага я не думаю, он мне помог, а значит, точно не стал бы предавать.

С того аппарата, который он забрал из ячейки, Юра позвонил человеку, делающему новые документы и договорился с ним о встрече.

— Поехали. У нас есть пара часов, чтобы добраться до места встречи. Если хочешь, можем сначала поесть.

— Да, накорми меня!

Ну а что, он сам вызвался, я его за язык не тянула.

Сытно пообедав в Теремке, мы прошли из ТЦ на улицу, в переход, где я купила себе симку и мне ее сразу вставили (теперь у меня мобильник с интернетом), вошли в метро и я просто шла за Юрой как тень, наслаждаясь пьянящим чувством свободы, не задумываясь о том, куда именно нужно идти.

Час спустя мы приехали на станцию «Братиславская», минут десять шли от метро пешком, и вошли в неказистый, неприметный пятиэтажный дом.

Первый этаж, квартира три.

Когда позвонили, нас некоторое время рассматривали в глазок.

Потом дверь отворилась на треть.

— Заходите, быстро.

Мужчина в черной тельняшке и брюках, с копной седых волос и черной бородой (странно, он красит бороду, но не волосы?...) указывает рукой на дверь слева от входа.

Стоит войти, как я сразу понимаю: эта комната специально оборудована как профессиональная студия фотографа.

Хозяин квартиры бесстрастно дает мне указание, куда сесть, куда смотреть и с каким именно выражением лица.

После того, как он закончил со мной, приходит очередь Юры.

А когда и с ним покончено (формулировка мысли в моей голове вызывает улыбку, только почему-то, стоит визуализировать образ, как становится тошно, и я будто проваливаюсь в пустоту – неприятное чувство), хозяин квартиры дает нам по списку документов, чтобы можно было отметить необходимые.

Кроме паспорта я отмечаю еще с десяток, не интересуясь тем, сколько отметил мой… кто? Пусть на данный момент будет «временный союзник».

Бегло просмотрев наши списки, мужчина отрывает листок из блокнота и пишет сумму.

Я не вижу, что там написано, потому что листок он сует в руку моему союзнику.

Взглянув на сумму, Юра молча кивает, достает из пакета деньги, и отдает хозяину толстую пачку новеньких пятитысячных купюр.

Навскидку тысяч сто. Интересно, откуда у надсмотрщика такие деньги. Хотя, я ж понятия не имею, сколько там им платят за то, чтобы они надзирали над жизнью рабынь.

Видать, за десять лет я ни разу не поинтересовалась этим вопросом.

Хозяин, не считая, убирает пачку в портфель и коротко сообщает:

— Максимум два месяца. Дайте мне номер, по которому с вами связаться, как все будет готово, я скину информацию, а вы мне адрес, по которому придет курьер с заказным письмом.

Связь односторонняя. По этому адресу больше не приходите, и по номеру телефона, который вам оставили, не звоните. Мобильник уничтожить. Да, и вот что… Саша просил дать вам его номер телефона. Просил, чтобы вы (он смотрит на Юру) позвонили ему отсюда. С моего мобильного. Видать, сильно за вас переживает.

Он передает Юре мобилу, до этого уже набрал нужный номер. Причем поставил на громкую связь.

— Саша…

— Юра! Рад тебя слышать. Так понимаю, вы уже у Марка. Заказали ему пакет?

— И оплатили.

— Хорошо. Перепеши себе мой номер, я стану отлеживать для тебя ситуацию на месте.

Если что-то кардинально изменится, я сообщу тебе. А пока обустраивайся в Москве.

Кстати, по этому вопросу: я Марку скину адрес хостела, недельку поживите там. А за это время мы подыщем вам что-нибудь съемное, недорогое. Это на то время, пока будут делаться документы. Без паспорта в Москве и конуру арендовать не выйдет.

Но ты не дрейфь, Юрец, прорветесь.

Ладно, бывай.

— Бывай, Саша. Спасибо за всё.

— Да пока особо не за что. Юр, и запомни одну вещь: лишний раз не светись. Пусть в магазин ходит твоя подруга.

Поживите тихо какое-то время. Ладно, если будут подвижки, я сообщу.

— Еще раз спасибо, Саша. Твои советы учту.

— Вот и молодец. Москва большая, но к тому же будем надеяться, им не придет в голову там вас искать.

— Будем. Пока.

— Пока, Юра. Надеюсь, оно того стоило.

— Стоило, Саш.

Когда мы выходим от Марка с адресом хостела, я удовлетворяю свое женское любопытство:

— Этот Саша, кто он?

— Да знакомый с Волгограда. Его там буквально весь город знает. У него бизнес отечественный автопром. Запчасти практически для любых авто, местных и иномарок. Связи у него и подвязки буквально везде.

Не дожидаясь уточняющего вопроса, Юра добавляет:

— Он как-то раз приехал к… хозяину, привез ему запчасти для его новой машины. В общем, тогда и познакомились.

— А что он имел в виду, когда сказал, «Надеюсь, оно того стоило»?

Юра бросает на меня удивленный взгляд, такой говорящий, «Могла бы догадаться сама», но отвечает:

— Так побег он и имел ввиду. Видишь ли, эта торговля людьми, попавшими в долговую яму, эти трудовые лагеря по всей стране, все это секрет Полишинеля. Все об этом знают, и все молчат. Саша тоже знает и знал. Видишь ли, он мужик нормальный, просто почему-то с системой согласен. Или говорит, что согласен.

— Он тоже… рабовладелец?

— Боже упаси, нет!

— Тогда что имеется ввиду под «почему-то с системой согласен»?

— Он считает, что, если изменить что-то нельзя, можно извлечь из этого выгоду, максимально. Для себя.

— Какую выгоду?

— Жить за чужой счёт…

Юра замечает, как я зло щурю глаза, и продолжает:

— Только весь план побега я оговаривал вместе с ним. Это он подогнал нам машину, наличку, мобильник, контакт Марка и пробил варианты временного пристанища.

Только, по чести говоря, он был против побега. Говорил, «Вас же и там неплохо кормят».

Он такой, Саша. Говорит одно, а поможет всегда.

— Против побега? — Я снова нахмурилась. — Это ещё почему? Он что, одобряет эту систему?

Юра смотрит на меня и качает головой.

— Категорически не одобряет. Просто знает, что эти люди такого не прощают.

— И что бы с нами было, если бы нас поймали и вернули?

— Ты бы уже никогда не попала на свободу… Ну, а меня бы убили на месте.

Ответ поражает как финский нож (я вспомнила, мне все ассоциации приходят из «Мастера и Маргариты»).

— Если так, то почему ты мне помог?

Теперь он смотрит на меня в упор.

— Ты сейчас серьёзно? Потому что я считал это своим долгом.

— Чувство вины передо мной разыгралось? — шиплю на него, а он только бормочет еле слышно, — Если бы…

Больше мы не разговариваем, пока на мой мобильник ни приходит смс от Саши с адресом хостела, где теперь какое-то время предстоит дневать и ночевать.

— Ты уже голодная?

Я перепроверяю свои ощущения. Нет, я еще отнюдь не голодная, но все-таки не прочь немного подкрепиться.

— Даже если нет, стоит зайти перекусить, а то в хостелах не кормят. Там можно только спать. И не светиться, — тут же добавляет Юра, словно желая напомнить мне о том, что мне пока точно лучше держаться с ним рядом.

— Я за то, чтобы поесть. Раз ты предлагаешь…

Я подпустила яду в свои слова, чтобы сомнений не осталось: я совсем не рада этому временному союзу.

Решив проигнорировать колкость, хотя я видела, она достигла цели, он говорит мне, указывая на какое-то здание:

— Сейчас в Москве открылось более двух тысяч ресторанов сети «Чайхана». Саша рассказывал, так вкусно кормят.

Исследовав вывески на здании, вижу «Чайхана».

— Проверим, насколько вкусно?

На несколько часов могу притвориться, что закопала свой топор войны.

— Проверим, — тут же улыбается Юра, а у меня такое ощущение, будто рядом со мной – любимый человек. Морок, морок, морок!

Мы входим в «Чайхану», и тут же к нам подбегает официант, усаживает за столик для двоих и приносит меню.

Читая наименования блюд, я думаю о том, что может стоило бы снова пойти в «Теремок».

Будто считав эту мысль с моего чела, Юра жестом подзывает официанта и тот долго и так, что у меня слюнки начинают течь, описывает, что у них тут за еда, какие ингредиенты в каждом блюде и вообще долго консультирует нас.

В конце концов, мы делаем выбор, причем берем разные блюда, чтобы по чуть-чуть попробовать друг у друга, и еду приносят очень быстро.

Предварительно мы заказали напитки, и я сижу, тяну через трубочку свой лимонад и стараюсь не встречаться с Юрой взглядом.

А он наоборот не отводит глаз с моего лица.

Неожиданно тихо он говорит:

— Ты очень красивая, Таша!

Мое решение на время еды забыть о своем принципиальном разногласии с ним, мгновенно растворяется в небытии.

— Как ты смеешь! Я больше не рабыня…

Хочу добавить «И не твоя наложница!», но не успеваю.

— В какой-то степени благодаря мне, не так ли?

Тут он прав, чтоб черти его взяли. Приходится признать очевидное:

— Так.

— Тогда может хоть ненадолго сможешь позволить мне полюбоваться тобой? Просто полюбоваться, ничего больше.

— Раньше тебе мое разрешение не было нужно.

— Таша…

В одном слове весь спектр эмоций: укоризна, печаль, сожаление, и много чего еще.

— Ну что Таша! Правду говорить легко и приятно.

И снова я цитирую «Мастера и Маргариту».

В третий раз за прошедшие сутки, до этого дважды мысленно, теперь вот вслух.

— Знаешь, иногда так бывает… что все не то, чем кажется.

— Это не про нас с тобой, — спешу опровергнуть его утверждение.

— Ты уверена?

— Как ни в чем ином. Хотя, более я уверена в том, что мое имя – Таисия.

— Да. Пускай для всего мира ты Таисия. Но для меня ты Таша, лю…

— Не смей!

— …бимая.

Он все-таки договаривает это лживое слово.

— Какая беда, что мне приходится тебя терпеть!

Ну вот, в его глазах мне удалось одною фразой погасить весь внутренний свет. Торжествуй, Таисия! Да вот только мне кажется, или это Пиррова победа?...

— Приятного аппетита!

Пришел официант и за три раза заставил стол различными яствами.

Пришло время порадовать желудок, думаю я, и начинаю есть. Юра следует моему примеру. Только света в его взгляде от этого не прибавилось вовсе.

Но через некоторое время снова ловлю на себе иной взгляд. Я только что ела картошку с грибами, а вернее, буквально ее поглощала.

И Юра улыбается, глядя на это. Ему нравится смотреть на то, как я ем.

Хочу снова одернуть его какой-нибудь колкостью, но раньше, чем успеваю выдумать ее, он просит, тихо и вкрадчиво:

— Не надо. Пожалуйста. Подари мне этот вечер, подари право делать тебе комплименты, любоваться тобой так, как ты того заслуживаешь, не сдерживать радости от того, что сейчас я здесь именно с тобой.

Просто позволь мне недолго побыть собой…

— Побыть собой? Что это значит?

Я зло оскалилась и не знаю, хочу ли получить ответ на свой вопрос или не хочу.

И снова мне кажется, я вижу, как гаснет свет в глубине его карих глаз.

— Ничего не значит. Приятного аппетита.

— Приятного аппетита желает повар, приготовивший еду, тем, кого он угощает. А эта дурацкая традиция желать приятного аппетита всем подряд, особенно сидя в ресторане, выглядит и звучит нелепо.

Где-то я давным-давно об этом читала.

Он молча смотрит на меня растерянно. Потом опускает взгляд на роскошный плов.

— Хочешь попробовать?

— Не хочу.

— Таша…

— Да что ж за…

— Таша, хочешь, я сейчас при всех перед тобой на колени встану?

Я буквально застываю с вилкой в руке.

— В смысле?

— В прямом. Что мне нужно сделать, чтобы ты сжалилась надо мной?

«Сдохнуть».

— Ненадолго?

— Ничего. Ладно, не буду портить себе аппетит. Но не пялься на меня, хватит. Или тебе десяти лет для этого было мало?

Упрашивать меня бесполезно.

Мы едим в тишине, он таки угостил меня пловом (одной большой порции на двоих – вполне достаточно, чтобы наесться досыта). Я приняла его лишь потому, что это была изначальная договоренность, мы все блюда поделим пополам.

И всё равно к тому моменту, когда нам приносят горячие напитки (у него эспрессо, у меня дабл-капучино), он снова бросает на меня такие взгляды, будто все последние десять лет я не была для него одной из овечек в стаде, которое он пас, и которую выбрал согревать ему постель, а действительно любимой женщиной. Любимой, родной, ненаглядной.

Родной… Вот это слово снова, как ночью в машине, будит какое-то воспоминание. Кажется, в своей бытовке он называл меня «Родная», и хотел назвать меня так и в дороге.

«Родная» совсем не подходит в качестве обращения к временной подстилке.

Ну да, приходится признать, мы оба состояли в глубоко созависимых, больных отношениях.

Где у меня Стокгольмский Синдром, у него… привязанность к своей жертве?

— Хорошо.

— Что? Ты о чем?

—Ты просил закопать топор войны. На время. Хорошо. Я сделаю вид, что мы просто ужинаем вместе, добрые друзья, знакомые или коллеги. Но сначала ответь мне на вопрос.

Тут я понижаю голос, а он тянется ко мне через стол.

— На какой вопрос?

Он тоже говорит негромко.

— На тот, на который я не могу найти ответ. Что я для тебя? У тебя действительно зависимость от меня?

На миг он прячет от меня глаза, прикрывая их, а через секунду смотрит на меня так, как я не помню, смотрел ли раньше хоть когда-нибудь.

— Ты для меня хозяйка. Ты моя хозяйка, а я твой верный пес.

В голове тут же звучит строчка из песни «Агаты Кристи» «Опиум для никого»: «Ты будешь мертвая принцесса, а я твой верный пес».

Ну да, он же спросил меня вчера, «Тебе помешает твой верный пес?»

— В таком случае, не боишься, что я начну относиться к тебе как к псу?

— Что это значит?

— Захочу, за ухом почешу. Захочу, пну в живот. Захочу, приласкаю. Захочу, на цепь посажу. Захочу, накажу. Согласен?

Карие глаза выразительно смотрят на меня. Он согласен.

— Ладно. За ответ спасибо. Пока мы тут, притворимся, что нас не связывает… трудовой лагерь. Ты не надсмотрщик, я не рабыня.

Теперь можешь любоваться мной сколько влезет.

Договорив, опускаю руку в карман ветровки, и обнимаю пальцами свой талисман, нефритового слона. «Я всё сделала правильно?»

«Наверное», — отвечает мой внутренний голос, всегда звучащий как мамин. «Хотя что может быть правильно в том, что изначально совсем не правильно… Даст Бог и ты во всем разберешься, деточка. Только смотри не заиграйся».

Вот уже во второй раз голос говорит, «Не заиграйся». Не могу понять, что это значит.

Но быстро забываю обо всем, искупавшись в восхищении, с которым смотрит на меня мой бывший надсмотрщик. Ладно, я обещала ему целый час не вспоминать об этом.

И, о чудо, мне вполне удаётся исполнить обещание. Юра берет мне фруктовый салат, нам приносят зубочистки, и мы по очереди накалываем виноград, дольки яблок, апельсинок, грейпфрута, клубники и голубики, и угощаем друг друга.

Он оказывается кладезью забавных анекдотов, а я вспоминаю случаи из моего детства, и неожиданно для себя рассказываю, как мы с мамой ходили в зоопарк кормить слона, и как на первом курсе Мединститута один мой однокурсник, Стас, притащил на лекцию скелета, мы надели на него медицинский халат, бахилы, шапочку, маску, и стетоскоп, и носили скелета с собой на лекции целую неделю. Смеялись и рассказывали педагогам, что это наш подопытный, нулевой пациент.

— Слушай, а как фамилия этого заводилы, вашего однокурсника, оскелетившего всех вас?

— Ой, по-моему, его звали Станислав Викторович Ольшанский.

— Ольшанский?

Юра так переспрашивает меня, что я чувствую в вопросе некоторый подвох.

— Ну, да, Ольшанский. А что?

— Да нет, ничего. Видно, просто распространенная фамилия. Викторович?

— Викторович.

— Не Тимурович?

Я на мгновение задумалась. Тимурович? Нет, мне кажется, я точно помню. Хотя… Тимурович? Все может быть.

— Да может быть и Тимурович. Сейчас разве вспомнишь. Имя и фамилию помню, а вот отчество не очень. За Викторовича голову на отсечение не дам.

— Ну, а что в итоге стало со скелетом?

Он улыбается, я улыбаюсь ему в ответ.

— Утилизировали. По крайней мере, недели две спустя у нас его отобрали, и больше мы нашего Аркашу не видели.

— Аркашу?

Юра смеется.

— Ну да, мы назвали его Аркадием. По имени нашего педагога анатомии, противного, лысого и до жути привередливого типа.

Так и стал скелет Аркашей. Как же бесился Платоныч, когда об этом узнал.

Его звали Аркадий Платонович Чуров.

Мы еще поболтали о забавных случаях, которые характеризовали мою студенческую жизнь.

Юра спросил, занималась ли я когда-нибудь спортом.

— В детстве мама водила меня в секцию плавания. А еще на бальные танцы. Плавание мне понравилось больше.

А ты занимался спортом?

— Боксировал.

— Ну и как? Успешно?

— Да нет, не очень.

— В каком весе? Тяж или супертяж?

— Супертяж.

— По тебе нетрудно догадаться об этом.

Сама не замечаю, как час проходит.

Мы уже перешли за шестьдесят минут, и он делает вид, что не замечает этого.

Всё улыбается, смеется, и от него исходит и тепло, и свет…

Любопытно, но все хорошее, да вообще все всегда подходит к концу. И голосом из сказки я говорю, «Ваше время истекло».

А потом добавляю:

— И в полночь карета превратится в тыкву, кучер в крысу, лошади в мышей.

— Но у принца все равно осталась туфелька.

— Да, осталась. Только принц не спал с Золушкой, пока она была рабыней.

Будто отхлестала его мокрой, грязной половой тряпкой.

— Официант, принесите счет.

Он больше не смотрит на меня, а мне кажется, что я вижу, как кровоточит его душа.

Вижу и чувствую. Но разум тут же встает на мою защиту:

«Он часть системы рабовладельчества, которая изломала тебе жизнь. Нашла кого жалеть, глупая».

Я с вызовом смотрю на него, пока интуиция в третий раз за день шепчет всё тоже самое, «Не заиграйся, деточка!»

***

От «Чайханы» к машине мы не возвращаемся, на метро и на трамвае доезжаем до хостела на Дорогомиловской.

У стойки регистрации стоит миловидная девушка лет тридцати, союзник просто протягивает ей пачку денег и произносит:

— Два, без документов.

Девушка привычным движением просматривает пачку (наверное, чтобы убедиться, что это не «кукла»), и передает ему ключ от комнаты.

По длинному плохо освещенному коридору направо мы идем минут пять, наконец я вижу дверь с номером тридцать-пять, как на ключе.

Юра открывает дверь и пропускает меня вперед.

Взгляду открывается небольшое пространство, занятое по бокам двумя кроватями, в середине столом, с краю – шкафом, у стола – линялым креслом, стулом, двумя широкими окнами с противоположной стороны, выходящими в сад. Обои на стенах старые, с потолка в одном месте опадает штукатурка. Всё здесь какое-то обшарпанное, но чистое.

И, не смотря на скромность интерьера, я впервые за весь день именно здесь ощущаю вкус свободы. Я действительно на воле. Побег удался.