Негативный Иллюзионист том 4

Что это за место?

Чистилище? Если так — то всё не так уж плохо. По крайней мере, я не видел пугающих до дрожи котлов с кипящей лавой. Не было огромных печей, где поджаривают души грешников на медленном огне. Ни чертей с вилами, ни ангелов с пылающими мечами. Вообще никого. Пустота.

Сказать, что здесь холодно, было бы враньём. Сказать, что жарко — тоже. Здесь было никак. Температура отсутствовала как понятие. Единственное, что напоминало о погоде — ветер. Сильный, порывистый, беззвучный. Он смахивал с крыш вековую пыль, швырял её в стены домов и нёсся дальше. Очередной порыв ударил в девятиэтажную панельку напротив, отскочил и полетел к соседней, волоча за собой нечто похожее на облако мошкары. Серое, клубящееся, мёртвое.

И так — от одного дома к другому. В сторону дороги, уходящей куда-то за горизонт.

Свой город я узнал мгновенно. Никаких сомнений — это место, где я родился. Где сделал первые шаги. Где впервые разбил коленку и впервые поцеловал девчонку.

Я стоял в разрушенной комнате на шестом этаже. Стены обвалились, потолок просел, пол усеивали обломки чьей-то прошлой жизни. Но вид отсюда открывался знакомый до боли. Вдалеке, между домами, виднелась крыша моего детского садика — того самого, куда меня водила мама. А если повернуть голову вправо и прищуриться — можно было разглядеть окна школы. Незабываемые места. Места, которые сделали из меня человека.

Человека...

А кто я теперь?

Я опустил взгляд на свои руки — и увидел нечто странное. Нечто ужасное. Моя кожа отливала болезненной зеленью. А вокруг ладоней, вокруг пальцев, вокруг запястий плясало пламя. Зелёное, холодное, неправильное.

Но я не испугался. Вот что пугало по-настоящему — полное отсутствие страха. Словно так и должно быть. Словно так было всегда. Словно я родился с этим проклятым огнём на руках.

И всё же где-то в глубине души — чёрт возьми, я надеюсь, что она у меня ещё осталась — я понимал: это неправильно. Так не должно быть! Всё происходящее — результат какого-то безумного эксперимента. Возможно, так начинаются войны. Или так выглядит смерть изнутри.

А может, это просто сон?

По дороге, куда улетал ветер, брели люди. Десятки, сотни — бесконечная вереница фигур. Их тела тоже были охвачены зелёным пламенем, но никто не кричал от боли. Никто не катался по земле, пытаясь сбить огонь. Не было паники, которую видишь при пожарах или автокатастрофах. Люди просто шли. Молча. Покорно. Как огромная очередь за дефицитным товаром — из тех, где боишься отойти даже в туалет.

Если это сон — значит, я могу летать. Логично, правда?

Я шагнул с шестого этажа. Просто шагнул в пустоту, не задумываясь о последствиях.

Полётом это назвать сложно. Скорее — контролируемое падение. Но руки и ноги остались целы. Я даже не почувствовал удара. Не испытал того восхитительного ужаса свободного падения, когда желудок подпрыгивает к горлу. Просто коснулся земли ступнями — мягко, плавно. Будто спустился по невидимой лестнице.

Ладно. Значит, летать я не умею. Зато умею красиво приземляться. Тоже неплохо.

И всё-таки — что это за место?

Я подошёл к молчаливой толпе.

— Эй! Что происходит? Куда вы все идёте?

Тишина. Люди не обращали на меня внимания. Шаркали мимо, уставившись в асфальт. Их лица были пустыми, глаза — стеклянными.

Я попробовал ещё раз. И ещё. Результат тот же.

Может, они меня не слышат? Или не хотят слышать?

Я подошёл к ближайшему мужчине — плотному, среднего возраста, в остатках делового костюма — и положил руку ему на плечо.

— Эй, приятель, погоди...

И тут меня ударило.

Не кулаком — чем-то другим. Будто я высунулся из окна мчащейся машины на полной скорости. Ветер бьёт в лицо с такой силой, что невозможно вдохнуть. Лёгкие схлопываются, глаза слезятся, и через десять секунд ты начинаешь задыхаться.

Я задыхался. Но не от недостатка воздуха — от переизбытка силы. Энергия хлынула в меня потоком, заполняя каждую клетку, каждый нерв. Это было... восхитительно. Опьяняюще. Неправильно.

Моя ладонь сама собой сжалась крепче, впиваясь в плечо бедолаги. Он не вскрикнул, не дёрнулся. Просто замер на месте, как выключенный механизм. Остальные обтекали нас, даже не замедляя шага.

Что я делаю? Что здесь, чёрт возьми, происходит? Почему... почему мне это нравится?

На моих глазах мужчина начал тускнеть. Его зелёное пламя съёживалось, бледнело, становилось прозрачным, как целлофан. Ещё немного — и он исчезнет совсем. Растворится в воздухе. Перестанет существовать как личность...

Личность.

Это неправильно!

Я отдёрнул руку. Стиснул зубы так, что заныла челюсть. Заставил пальцы разжаться, прерывая этот жуткий ритуал.

Мужчина — полупрозрачный, выцветший, явно лишившийся большей части себя — качнулся и побрёл дальше вместе с толпой. Как ни в чём не бывало. Как будто я не высосал из него половину души.

Мне трудно описать, что я чувствовал. Внутри разливалось тепло — приятное, сытное. Чужая энергия растекалась по венам, наполняла силой каждую мышцу. Но голод никуда не делся. Наоборот — только усилился. Разгорелся ярче, превратился в зверя, грызущего меня изнутри.

Голодный человек не откажется от еды, если она лежит прямо перед ним.

И я начал охотиться.

Подходил к людям в толпе. Опускал ладони им на плечи. Тянул энергию — жадно, ненасытно. Но какая-то часть меня ещё сопротивлялась безумию. Я действовал аккуратно. Оставлял тусклые оболочки, не высасывая досуха. Отпускал их, как обглоданные кости на тарелке. И шёл дальше. Глубже в толпу. В поисках куска посочнее.

Я потерял счёт времени.

Потерял счёт дням.

Солнца здесь не было. Луны — тоже. Над головой висела лишь пустота — бескрайняя, чёрная, равнодушная. И посреди этой пустоты парила сфера. Огромная, пульсирующая, объятая зелёным пламенем.

Что ты такое? Откуда взялась?

Ещё один вопрос в мою копилку. Разбей её — и всё равно не получишь ответов.

Я остановился, когда толпа закончилась. Дома вокруг опустели, выплюнув всех жильцов. В конце дороги маячили спины уходящих — полупрозрачные силуэты, тянущиеся к гигантскому столбу зелёного света. Он падал прямо из сферы, упираясь в землю где-то за горизонтом.

Конечная остановка? Портал в другое измерение? Выход из этого безумия?

Может, там я смогу проснуться. Хотя... зачем? Таких снов я в жизни не видел. Таких ощущений никогда не испытывал.

И вдруг меня накрыло страхом. Настоящим, липким, первобытным.

Не страхом перед этим местом — страхом его потерять. Что, если сон ускользнёт? Выбросит меня обратно в реальность, на скрипучую кровать посреди ночи?

Нет. Нет, спасибо. Я не хочу просыпаться. Здесь нет боли. Нет страха. Есть только голод — и бесконечная пища вокруг.

Зачем мне покидать такой прекрасный сон?

В голове билась единственная мысль — надо продолжать.

Я двинулся по дороге в сторону зелёного луча. Логика подсказывала: именно туда стекаются люди со всего города. Тысячи, десятки тысяч душ — идеальный пир для такого, как я. А что потом? Соседние районы? Другие города? Страны? Континенты?

Очевидно одно: луч меня не притягивал. Не звал, не манил, как остальных. Наверное, этот факт должен был меня насторожить. Заставить задуматься. Но голод оказался сильнее любопытства. Сильнее страха. Сильнее всего.

По мере продвижения людей становилось всё меньше. Бесконечная река душ иссякла — остались лишь ручейки. Одиночки брели по улицам, потерянные, растерянные. Они задирали головы, высматривая что-то в пустом небе. А когда замечали сферу над крышами — их глаза загорались узнаванием, и они устремлялись к дороге.

Где я их и ловил.

Они не сопротивлялись. Даже не смотрели мне в глаза. Им было всё равно. Я для них — просто случайный прохожий. Сосед, идущий рядом и положивший руку на плечо. Дружеский жест, не более. Я не брезговал никем – старый, молодой, мне было плевать. Просто делал свою работу, раз за разом. И никто не вправе мне сказать – прав я или занимаюсь гнусным делом. Здесь нет судей. Здесь есть лишь они…

Семья из четырёх человек. Отец — крепкий, широкоплечий. Мать — усталая, с потухшим взглядом. Двое детей — мальчик и девочка.

Я начал с отца. Потом — мать. Дети... дети почти ничего мне не дали. Так, жалкие крохи. Капля в море моего голода. Их пламя было слабее, языки огня — короче. Не успели накопить достаточно.

Бедные дети.

Дети...

Слово пронзило мозг раскалённой иглой. Впервые за всё время я почувствовал что-то, отдалённо похожее на боль. Нет, не физическую боль — другое. Глубже. Страшнее. Чувство утраты. Будто от меня отрезали кусок живой плоти. Огромный, кровоточащий. Рана, которая никогда не заживёт. Шрам, который будет напоминать о моих ошибках до конца... до конца чего?

Воспоминания начали всплывать из ниоткуда. Цепляться за прошлое, которого у меня не было. Или было? Я думал, что нет. Был в этом уверен.

Пока не увидел её.

Девочка шла по дороге в полном одиночестве. Совсем кроха — лет пять, может шесть. Направлялась к лучу, как и все остальные. Несмотря на зелёное пламя, окутывавшее её маленькое тело, я отчётливо разглядел платьице в цветочек и лёгкий вязаный свитерок. А ещё — мягкую игрушку, которую она прижимала к груди.

Зайка. С длинными ушами. Потрёпанный, явно любимый.

Она прижимала его так крепко, будто боялась, что кто-то отберёт. Кто-то из прохожих. Или дети в садике. Она всегда так делала, хотя мы постоянно ей говорили — не бойся, даже если возьмут поиграть, обязательно вернут. Зато ты тоже можешь брать их игрушки, Светик.

Светик.

Мир взорвался болью. Настоящей, острой, выворачивающей наизнанку. Раскалённый гвоздь вбили мне прямо в череп и провернули.

Я больше не хотел этого сна. Не хотел бродить по этому миру, пожирая чужие души. Мне нужно проснуться. Немедленно! Слышите меня?! Отпустите! Мне нужно к семье!

Сейчас же! Немедленно!

Но никто не слышал. Сон не отпускал. Держал меня в этом кошмаре вместе с моей дочерью.

Светик.

Она шла по дороге. Одна. Маленькая фигурка в океане пустоты.

Я бросился к ней. Нёсся, не разбирая дороги, выкрикивая её имя. Светик! Светик!

Она не слышала. Не оборачивалась. Продолжала идти — размеренно, механически.

Только когда я подбежал вплотную и опустился перед ней на колено, она наконец остановилась. Подняла глаза.

— Папа?

Господи. Как давно я не слышал этого слова.

После развода наши встречи стали редкостью. Каждые выходные — и то не всегда. Я начал забывать, каково это — быть отцом. Превращался в чужого дядю. Приходящий папа. Папа выходного дня. Эти мерзкие ярлыки преследовали меня каждую субботу, когда я собирался на встречу с дочерью.

Пытка. Злость. Обида.

Я хотел её видеть — и одновременно мечтал, чтобы день поскорее закончился. Не хотел растягивать муку. Но желание обнять дочку всегда побеждало.

Мой беспечный сон превратился в кошмар.

— Светик... — Голос дрогнул, сорвался. — Ты куда собралась, зайка?

— Туда.

Она наклонила голову и подняла руку. Маленький пальчик указывал на зелёный луч.

Меня накрыло волной ужаса. Если она уйдёт туда — я потеряю её навсегда. Нет. Нет! Этого не будет!

Хотелось схватить её, прижать к себе, унести прочь. Но я боялся. Боялся прикоснуться к её плечу. Знал, что произойдёт.

— Светик, солнышко, тебе туда нельзя, — я выдавил нервную улыбку. — Нет-нет-нет. Пойдём лучше домой.

— Мама уже там. Я не успела догнать. Она пошла быстро-быстро. Даже не позвала меня.

— Что?.. — Голос сорвался на хрип. — Мы... мы найдём маму. Не переживай.

Я долго не решался. Но потом всё-таки протянул руку. Коснулся её плеча.

И снова — этот поток. Тёплый, сладкий, опьяняющий. Раньше он казался мне приятным. Необходимым. Теперь — вызывал отвращение. Я не хотел этого! Не хотел забирать её силу!

С меня хватит! Слышите?! Мне больше не нужно!

Я отдёрнул руку, разрывая связь.

Но было поздно.

Взгляд дочки изменился. Стал пустым, стеклянным. Будто кто-то выключил свет за её глазами.

— Папа, пойдём к маме вместе.

Она смотрела на меня — и я не узнавал её лица. Черты остались прежними, но... жизнь ушла. Словно неопытный художник попытался нарисовать человека и забыл добавить душу.

Пустота. Отстранённость. Тишина там, где раньше искрился смех.

Страх сжал горло ледяными пальцами.

— Светик, дочка, нам нужно уходить. Пойдём.

Я поднялся. Машинально протянул ей руку — привычка, выработанная годами отцовства. И тут же отдёрнул, осознав, к чему это приведёт.

— Светик, иди за мной.

— Куда, папа?

— Домой.

— Не хочу. — Она снова подняла руку, указывая на луч. — Хочу к маме. Мама там.

Твою мать! Да что за херня здесь происходит?!

Ещё никогда в жизни — ни разу, ни единого чёртового раза — я не хотел так отчаянно проснуться. Открыть глаза. Неважно где — хоть в канаве, хоть на больничной койке, хоть посреди оживлённой трассы. Лишь бы вырваться из этого кошмара.

Желание проснуться стало физической болью. Давило на грудь, сжимало горло, выкручивало внутренности. Паника и страх сковали меня намертво — стальными кандалами, из которых не вырваться. Хотелось рухнуть на колени прямо здесь, перед дочкой, и зарыдать. Завыть, как раненый зверюга, смерившийся со своей смертью.

Но сон не отпускал.

Я дёргался, бился изнутри — а стены этой тюрьмы даже не дрогнули. Не мог проснуться. Не мог вернуться обратно. Если это «обратно» вообще ещё существовало.

Хотя... погоди.

В этом мире я могу многое. Прыгать с крыш без последствий. Высасывать энергию из людей. Не чувствовать боли. Почему остальные так не могут? Может, потому что даже не пробовали? Просто шагают к чёртовому лучу, как сомнамбулы, и всё?

А что, если...

— Светик, — голос сорвался на мольбу. — Положи мне руку на плечо.

— Зачем, папа?

— Так надо. Просто... просто положи. Пожалуйста.

Я опустился на колени рядом с дочкой. Попытался улыбнуться — вышла кислая гримаса, больше похожая на предсмертную судорогу. Что-то внутри нашёптывало: чуда не будет. Не сработает. Зря надеешься.

Но почему? Почему я так уверен в провале, даже не попробовав?

Светик подняла руку. Крохотная ладошка — такая маленькая, что могла целиком уместиться в моей — потянулась к моему плечу. Движения неуверенные, пальчики подрагивают. Она чувствовала что-то. Боялась, что случится нечто страшное.

— Смелее, — прошептал я. — Не бойся, зайка.

А сам замер в ожидании. Молил всех богов, в которых никогда не верил. Пусть меня ударит молнией. Пусть силы хлынут из моего тела в её. Пусть она заберёт всё — до последней капли, до последней искры. Пусть опустошит меня, как я опустошал других. Лишь бы у неё пропало это проклятое желание идти к лучу.

Её ладошка легла мне на плечо.

Тёплая. Невесомая. Родная.

И...

Дерьмо. Чёрт меня побери. Как я и предполагал — ни хрена хорошего.

Поток энергии хлынул в моё тело. Не из меня — в меня! Тёплый, сладкий, отвратительный. Я высасывал собственную дочь.

Вскочил как ошпаренный, отбрасывая её руку.

— Папа! — Светик испуганно отшатнулась. — Ты меня напугал!

— Прости, дочка, прости! — Слова сыпались торопливо, сбивчиво. — Я не хотел, просто... так надо было. Прости.

Я огляделся, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Которого, возможно, у меня уже и не было.

На дороге мы оказались не одни. Из соседнего дома вывалились несколько фигур, охваченных зелёным пламенем. Они озирались по сторонам — растерянно, потерянно. Искали что-то. Или кого-то.

Нет. Не кого-то.

Сферу.

Она звала их. Сидела у них в головах, как червь в яблоке. Нашёптывала, манила, тянула к себе. Они просто не видели её пока — но чувствовали. И шли на зов.

Почему она не говорит со мной? Почему я не слышу этого чёртового голоса? Что во мне не так?

— Папа, мне пора идти.

— Нет!

— Но мама зовёт меня.

— Нет! — Я почти кричал. — Я не хочу, чтобы ты уходила. Сегодня ты со мной. Слышишь? Мы вместе. И мы найдём выход. Обязательно найдём.

— Я хочу к маме.

Её голос был спокойным. Пустым. Лишённым эмоций — тем страшным детским голосом, от которого у взрослых кровь стынет в жилах.