Негативный Иллюзионист том 5

Страх — он как старая пластинка, заезженная до хрипоты, которую ты ставишь каждое утро, потому что другой просто нет.

В той, прошлой жизни я испытывал его практически постоянно — не острый, не яркий, а тягучий, ноющий, вросший в повседневность так глубоко, что я перестал отличать его от самой жизни. Каждое утро ты просыпаешься, и в голове лишь чёрные картинки — пустые страницы альбома, терпеливо ждущие, когда новый день раскрасит их хоть чем-нибудь. Ты встаёшь, тащишь себя через рутину, через серость, через бесконечное повторение одного и того же — и вот когда наконец подходит твоя очередь взять в руки кисть, уже пора ложиться спать. Мой скучный, выхолощенный до последней капли смысла день никогда не успевал раскрасить этот проклятый альбом — страницы оставались пустыми, нетронутыми, как чистый снег на кладбище.

Мои страхи стали моей жизнью. Срослись со мной, как кожа с мясом.

Но оказавшись в этом безумном мире магии и руин — я вдруг забыл о страхе. Забыл так легко и полно, что даже удивился самому себе. Забыл даже о своём альбоме с уймой нераскрашенных картинок — видимо, он остался где-то там, в прошлой жизни, на полке рядом с пыльными фотографиями и старыми квитанциями за коммуналку. Мне казалось, что я наконец победил, вырвал эту дрянь из себя с корнем, как больной зуб.

Но я ошибался.

Возможно, в этом новом мире нет места привычным страхам. Однако они никуда не делись из моей головы — просто затаились, свернулись клубком где-то в тёмном углу сознания, терпеливо дожидаясь, когда я потеряю бдительность.

Чувство полёта прекратилось так же внезапно, как оно началось — будто меня пережевали и выплюнули на обочину мироздания. Сначала несло куда-то вверх, потом швырнуло вниз, потом вывернуло наизнанку — как после десяти кругов на дешёвой карусели, запитой литром тёплого пива. Рвотный позыв подкатил к горлу, и послевкусие осталось такое, что лучше бы я вообще не просыпался. Вот дерьмо. Как же меня знобит.

Яркий свет ударил откуда-то сверху — сквозь закрытые веки, настырный, белый, до боли знакомый. Не зелёный. Не мертвенный. Обычный электрический свет, от обычной лампочки, вкрученной в обычный патрон.

Что за чёрт?

Я открыл глаза — и перестал дышать.

Моя ванная. Та самая ванная из прошлой жизни. Я узнал бы её из тысячи, потому что сам, собственными руками, превратил это помещение в памятник супружеским компромиссам и инженерным просчётам.

Ремонт мы делали вместе с Катей — в том смысле, что она выбирала, а я потел, матерился и таскал. Эту чёртову ванну я заприметил ещё в магазине и сразу сказал — мала. Не подойдёт по размерам, даже не мечтай. Во всяком случае мне так казалось, примерно на глаз. Но жена настояла — она всегда умела настоять — и оказалось, что я был почти прав. Почти. Ванна встала свободно ровно на три сантиметра.

Три грёбаных сантиметра.

Ещё до покупки я убрал часть стены — наращивал пространство, выигрывал каждый миллиметр, как полководец отвоёвывает территорию. Думал, хватит. Не хватило. Между ванной и стеной образовалась щель — и знаете каких размеров? Три сантиметра! Те самые три сантиметра, о которых мы благополучно забыли, когда оплачивали покупку на кассе. Мне пришлось заделывать эту щель пенопластом, шпаклёвкой и крохотными плиточками — я выложил их почти полсотни, ювелирная работа, достойная реставратора Эрмитажа. Жене не понравилось.

Да и к чёрту.

Я стоял у раковины. Кран — тот самый, который подтекал уже почти месяц, нудно и монотонно, капля за каплей, как персональная китайская пытка. На моей ладони лежала старая прокладка — резина чуть отслоилась, явный брак. Пустяковая поломка, десять минут работы, а я тянул. Почему я тянул? Почему не починил сразу, в первый же день? И зачем вообще спорил из-за этой ванны? Надо было просто купить, а если что не так — подправить, подпилить, подогнать. Всегда можно исправить. Зачем я спорил? Зачем...

Я закрутил головой, осматриваясь.

Какого хрена? Я что — вернулся обратно? Вернулся... домой?

Взгляд упал на гаечный ключ в правой руке. Я повернул кран — вода пошла ровно, без подтёков, без хрипов. Закрыл — тишина. Ни капли.

Я починил! Я дома!

С этими словами я вылетел в коридор, и всё вокруг подтверждало невозможное — запах дома, запах жизни, запах всего, что я считал потерянным безвозвратно. Слёзы накатили на глаза, дыхание сбилось, перехватило горло.

Дверь детской открылась.

— Светик... — дрожащим голосом произнёс я. — Светик! Это ты!

— Папа, ты совсем ку-ку? — она улыбнулась той самой улыбкой, за которую я готов был отдать всё на свете. — Конечно это я!

Я подхватил её на руки, закружил по коридору, прижимая к себе так крепко, что она даже пискнула. Слёзы текли по щекам, ком стоял в горле.

— Что с тобой, папа?

— Я так рад тебя видеть, моя любимая, — прошептал я и поцеловал её в щёку — тёплую, мягкую, пахнущую детским шампунем.

Мы сделали ещё один оборот — и через её плечо я увидел Катю. Она сидела на кухне.

И тут я вспомнил.

Вспомнил этот день. Этот конкретный день.

Внутри всё сжалось мгновенно — будто кто-то стянул внутренности в тугой морской узел. Ладони похолодели, ноги стали чужими. Я медленно опустил Светика на пол.

— Солнышко, иди к себе в комнату.

— Но...

— Пожалуйста. Иди.

Почему? Почему я снова здесь? Неужели мне выдали второй шанс? Хотя... какой там второй шанс. Я же помню, чем всё закончилось, помню каждую секунду, каждый взгляд, каждую паузу. Второй шанс — это когда можно что-то изменить, а здесь менять уже нечего.

Светик закрыла за собой дверь. Только тогда я двинул на кухню — медленно, как приговорённый к смертной казни.

— Кран починил, — отчитался я, пытаясь выдавить улыбку.

— Хорошо, — ответила Катя голосом, от которого в кухне стало на пару градусов холоднее.

— Катя... — голос дрожал, выдавая всё, что я пытался спрятать. — Что... что с тобой? Ты который день будто стала другой. Ведёшь себя как чужая...

— Который день? — она подняла глаза. — Фёдор, ты правда считаешь, что я только который день веду себя не так?

Фёдор. Я проиграл своё имя в голове, покатал его на языке. Раньше она говорила Федя — мягко, тепло, по-домашнему. Последнее время — Фёдор. Вроде бы моё имя, три слога, ничего особенного, но из уст любимого человека оно звучало мёртво, казённо, словно строчка в протоколе. Я перестал быть для неё живым человеком. Даже приятным воспоминанием не стал.

— Да что с тобой?! — я сорвался, потому что эти недомолвки выжигали изнутри, как кислота. — Катя, что случилось?

— А ты не понимаешь?

— Нет! Не понимаю! У меня на работе завал, кредиты, ипотека, садик — я это всё еле вывожу, из последних сил тащу на себе! Да, раньше было проще, раньше денег было больше...

— Деньги тут ни при чём! — перебила она голосом, острым как лезвие.

— А что тогда? Что?!

Катя уставилась на меня, и я увидел слёзы на её лице.

Как же она красива — даже сейчас, даже с мокрыми ресницами и покрасневшим носом. Утончённые линии лица, длинные каштановые волосы, рассыпанные по плечам, острый нос, который она терпеть не могла, а я считал идеальным. Тонкие губы — она вечно намекала, что хорошо бы их увеличить, листала фотографии каких-то блогерш с надутыми силиконовыми подушками, а я был категорически против. Потому что её губы были совершенны. Были. Это слово резануло меня изнутри.

— Ты даже не заметил, — произнесла она дрожащим голосом, почти шёпотом, — когда я перестала тебя любить.

Земля ушла из-под ног. Не фигурально, не метафорически — буквально. Будто кто-то ударил кувалдой по самому центру моего существа, по тому месту, где хранится всё самое хрупкое. Внутри началась лихорадочная работа — мозг пытался выстроить оборону, найти лазейку, компромисс. Всё в порядке, твердил я себе. Люди ссорятся, остывают, снова находят друг друга. Это просто кризис. Просто плохой период. Всё можно исправить.

Но где-то в самой глубине, в том тёмном подвале сознания, куда не достают утешительные слова, я уже понимал — ничего нельзя исправить. Всё разрушено. А на руинах никто заново строить не станет.

— Что? — я цеплялся за последнюю соломинку, за последний обломок того, что ещё минуту назад казалось незыблемым. — Что ты сказала? Я не понимаю... У нас ребёнок. Мы живём вместе...

— Вот именно. Мы живём вместе. А любви... любви нет.

Адреналин залил тело до краёв. Страх подступил к горлу, сдавил его невидимыми пальцами. Я обезумел — не хотел верить, не мог принять, не мог переварить эти слова. И я начал плакать. Я — мужик сорока лет, который считал себя крепким и выносливым, который держал на себе семью и ипотеку — стоял посреди собственной кухни и плакал. На глазах женщины, которая уже давно не видела во мне мужчину.

Она перестала меня любить? А я? Я люблю её? Может, она просто запуталась, устала, перегорела? Ведь я люблю её. Я же люблю...

Я не знал, что сказать. Дышал тяжело, загнанно, как после длинного забега, который закончился тупиком. Губы беспомощно шевелились, пытаясь выдавить хоть что-нибудь — оправдание, мольбу, обещание. Но слова застряли где-то на полпути, и я злился от собственной беспомощности, от невозможности найти нужные слова в тот единственный момент, когда они были нужнее всего на свете.

Почему я снова здесь? Почему? Зачем?

Я начал метаться по кухне — от стены к стене, как зверь в клетке. Рванул к окну, распахнул створку, вцепился в подоконник побелевшими пальцами.

— Выпустите меня! Прошу, выпустите!

Страх накатывал волнами — огромными, удушливыми, от которых хотелось рухнуть на колени, забиться в угол, сжаться в точку. Лишь бы не переживать это снова. Лишь бы не становиться свидетелем этого кошмара во второй раз. Один раз было достаточно — хватило на всю оставшуюся жизнь. Но как бы я не пытался унять свой внутренний голос и безумие, эти слова снова прозвучали у меня в голове. Прозвучали как приговор.

— Нам надо развестись.

— Нет... прошу, не говори так. Зачем? У нас же ребёнок!

— Фёдор, я решила. Нам нужно развестись.

Катя произнесла это со скорбью — тихо, надломленно, с болью в каждом слоге. Ей далось непросто — глаза на мокром месте, подбородок дрожит, пальцы теребят край кухонного полотенца. Но она сумела это сказать. Сумела выговорить то, о чём я даже не помышлял. У меня в голове этого не было — ни тенью, ни намёком, ни далёкой мыслью, которую гонишь прочь перед сном. Развестись? Разрушить семью? Разрушить наше будущее, которое мы строили восемнадцать лет, кирпичик за кирпичиком?

— Нет! Что ты несёшь, Катя? Какой развод? Зачем?

— Фёдор, я больше не люблю тебя. И не хочу с тобой жить.

Злость. Обида. Снова злость — горячая, слепая, животная. В голове прокручивалась пластинка воспоминаний — все восемнадцать лет, от первого до последнего. Как познакомились в молодости, в шумной компании друзей, на чьей-то квартире под дешёвое вино и хриплый магнитофон. Как я забирал её из института, стоял у крыльца с дурацким букетом ромашек, потому что на розы денег не хватило. Загс, где она была в простом белом платье и казалась самой красивой женщиной на планете. Беременность, когда она будила меня в три часа ночи и просила сбегать за солёными огурцами. Появление Светика — крохотный свёрток в руках, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно.

И ведь всё было прекрасно. Всё было замечательно. Когда произошёл перелом? Когда я всё упустил? Когда семья утекла сквозь мои пальцы, как вода?

Я зарычал — по-звериному, утробно, потому что голова уже не варила, потому что слова кончились, а эмоции рвались наружу, как пар из перегретого котла. Подлетел к жене, схватил её за плечи и встряхнул — несильно, совсем легко, просто хотел достучаться, пробить эту стену льда, выросшую между нами.

— Ты нашла другого? Ответь мне!

Катя не ответила. Опустила голову и зарыдала — беззвучно, только плечи тряслись под моими ладонями.

Меня затрясло. Руки сами разжались, отпуская её. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Почему я снова переживаю этот кошмар? За что? Что вообще происходит?

На столе вспыхнул экран её мобильника. Краем глаза я поймал уведомление — «Спасибо за приятный ужин». Подпись контакта: Максим — работа.

— Ужин? — вырвалось у меня. — Ты серьёзно сейчас? Ты ужинала с каким-то мужиком?

— Да, ужинала. И что?

— И только ужинала?

— На что ты намекаешь?

— На то самое.

Экран телефона снова вспыхнул. Катя быстро схватила его со стола, но я успел прочитать — «В пятницу всё в силе?»

Дальше я помню плохо. Вернее — помню слишком хорошо, в мельчайших деталях, как помнят вещи, которые хочется забыть навсегда.

Я выхватил телефон из её рук и начал бить его об стол. С ненавистью, со злостью, с отчаянием загнанного зверя, который не видит выхода. Бил и видел, как лопается экран, как корпус покрывается трещинами, как летят осколки стекла и пластика. А она орала — во всю глотку, прямо мне в лицо. Называла психом. Называла уродом. А я продолжал лупить этот чёртов телефон об стол, будто вместе с ним мог разбить всё произошедшее, размолоть его в пыль и сделать бывшим.

Бил так, что не заметил, как острый осколок корпуса пробил кожу на ладони и вошёл глубоко в мясо. Каждый новый удар брызгал кровью — на серую скатерть, на стену, на солонку. Несколько капель попали Кате на лицо, и она завизжала так, будто я резал её ножом.

— Успокойся, псих! — вопила она мне в ухо.

Но я не мог успокоиться, не мог остановиться. Не чувствовал боли, не чувствовал ничего — только хотел, чтобы кошмар закончился. Вот сейчас, ещё пару ударов — и всё встанет на свои места. Она обнимет меня и скажет, что всё хорошо, что она любит меня. Она...

— Да угомонись ты! — она схватила меня за руки, вцепилась мёртвой хваткой. — Угомонись! Светик всё видит!

Я замер. Мгновенно, как выключенный прибор. Повернул голову и увидел дочку, стоящую в коридоре. Она прижимала к себе куклу и рыдала — громко, навзрыд, с тем отчаянием, с каким рыдают только дети, чей мир рухнул прямо на их глазах.

Осколки телефона посыпались из разжатой ладони на стол, испачканный моей липкой кровью. Я рванулся к дочке, но Катя опередила — подскочила, подбежала к Светику, сгребла её в охапку.

— Уходи! — бросила она мне. — Ты видишь, что ты сделал с дочкой!

Я не знал, что сказать. Стоял посреди кухни, залитой кровью и усыпанной осколками, и понимал, что только что разрушил всё. Разбил вдребезги — как этот телефон, только телефон можно купить новый, а жизнь нельзя. Мой альбом вдруг стал чёрно-белым, и я не знал, какие цвета подобрать, чтобы вернуть ему краски. Всё стало мрачным и серым — без радости, без счастья, без надежды.

А ведь день начинался нормально. Ничего не предвещало беды. Впрочем, это только я так думал — жил своей жизнью, чинил краны, ходил на работу, платил кредиты. Хотя у меня была семья.

Была.

Тяжело дыша, я вышел в коридор. Протянул окровавленную руку к дочке, но Катя увела её в комнату и захлопнула дверь. Щёлкнул замок.

— Уходи, — донеслось из-за двери.

Меня трясло — от коктейля страха и адреналина, от того, что я до конца не осознавал масштаб произошедшего. Обычная ссора, говорил я себе. Ничего страшного, с кем не бывает. Помиримся. Пройдёт пару дней — и помиримся. Всегда мирились.

— Уходи!

Приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий.

Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Я протянул окровавленную ладонь к вешалке, чтобы снять куртку — и тут в дверь постучали.

Сначала пара лёгких стуков — вежливых, соседских. Потом сильнее. Потом задолбили — кто-то колотил в дверь так, будто за ним гналась стая волков.

Из детской донёсся голос Кати:

— Вот видишь, уже соседи пришли.

В дверь продолжали стучать, не думая прекращать. Да какого хрена!

Окровавленной ладонью я отщёлкнул замки и распахнул дверь.

И обомлел.

На пороге стояла Лиза.

— Лиза? — вырвалось у меня.

— Да, Яков, это я. Пора уходить отсюда.

Яков. Не Фёдор — Яков. Я замешкался, начал жевать слова, пребывая в шоке. Реальность треснула, разошлась по швам — до меня начало доходить, что всё не так просто. Что это не квартира, не прошлое, не второй шанс. Это кошмар. Просто кошмар.

— Идём! — настаивала Лиза.

Рядом с ней стояла девочка — Вика, маленькая и напуганная, вцепившаяся в ладонь Лизы обеими руками, прижавшаяся к её ноге, как котёнок, ищущий защиты от грозы.

Я протянул руку навстречу Лизе — и внутри будто снова родилась жизнь. Появилась смелость, вернулись краски, сердце забилось ровнее. Я шагнул через порог.

И в ту же секунду вся радость испарилась.

Пол ушёл из-под ног. Я провалился — не вниз, а куда-то вбок, словно меня затянуло в глубокий колодец. Темнота обхватила со всех сторон, сжала, а потом вытолкнула наружу — в воду.

Нырнул с головой, хлебнул солёного. Вынырнул, откашливаясь, протирая глаза. Огляделся.

Только не это.

Океан. Бескрайний, серый, равнодушный. Ни берега, ни корабля, ни даже завалящего бревна — ничего, только вода до самого горизонта во все стороны.

Страх стал другим — не горячим, не злым, а липким и медленным. Он полз по телу, как холодная смола, обволакивая каждую клетку, каждый нерв. Вместе с ним пришло осознание неизбежности — я один посреди океана, а это верная смерть. Не быстрая, не героическая — медленная, мучительная, бессмысленная.

— Спасите! — заорал я в пустоту. — Помогите!

Голос утонул в шуме волн. Спасение не придёт — я понимал это с той ясностью, с какой понимаешь очевидные вещи, когда уже поздно что-либо менять.

Страх был настолько сильным, что я боялся опустить глаза на воду. Боялся увидеть, что подо мной — чёрную бездну, уходящую вниз на тысячи метров, населённую существами, о которых лучше не знать. Главное — не думать. Главное — не думать об этом. Это бред. Это какое-то безумие.

— Нееет! — взревел я на весь океан, на эту бескрайнюю серую пустыню воды, на небо без единого облака, на горизонт, который не обещал ничего, кроме медленной и мучительной смерти. — Мать вашу, прекратите надо мной издеваться!

Дыхание рвалось из груди клочьями — прерывистое, свистящее, как у загнанной лошади после стипль-чеза. Губы дрожали, и я чувствовал, как дрожь расползается по всему телу, от челюсти до кончиков пальцев — не разберёшь, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу, замешанного в один ядовитый коктейль.

Фууухх... Нужно успокоиться. Всё хорошо. Ничего страшного. Ты просто болтаешься посреди океана, один, без спасательного жилета, без лодки, без малейшей надежды. Плыть. Надо плыть.

Но куда?

Я закрутился на месте, осматриваясь — океан до горизонта в каждом направлении. Ни островка, ни скалы, ни паршивого буйка. Ничего, кроме воды — серой, холодной, равнодушной ко мне и моим проблемам.

А что это?

Нет. Только не это.

Плавник. Треугольный, тёмный, рассекающий поверхность воды с ленивой грацией существа, которому некуда торопиться, потому что добыча всё равно никуда не денется. Я зажмурился так крепко, что перед глазами поплыли цветные пятна — в надежде, что меня не заметят, что я стану невидимым, что растворюсь в этой проклятой воде. Пытался убедить себя, что меня здесь нет. Это сон. Это чёртов сон!

Нет-нет-нет.

Открыл глаза — плавник всё ещё там. Покружился где-то в стороне, описав ленивую дугу, словно примериваясь, оценивая. А потом развернулся и поплыл прямо ко мне.

Я рванул в противоположную сторону — руки молотили воду, ноги бились что есть силы. В голове уже вспыхивали образы, один страшнее другого — как эта тварь хватает меня за ноги, как ряды треугольных зубов вонзаются в плоть, как я пытаюсь закричать, но не могу, потому что это огромное существо уже тащит меня на глубину. Туда, где давление раздавит барабанные перепонки, где рёбра затрещат как спички, где я превращусь в скомканный кусок мяса с раздробленными костями. Я уже не знал, чего бояться больше — острых зубов или чудовищного давления чёрной бездны, ждущей меня внизу.

Десять метров. Плавник приближался с такой скоростью, что вода расходилась перед ним белой пеной.

— Этого не может быть! — бормотал я, захлёбываясь солёной водой. — Этого не может быть, этого не может быть, этого не может...

Пять метров. Я видел, как вода вздувается перед тёмной тушей, как плавник чуть накренился, готовясь к последнему рывку.

Три метра. Два.

— Яков, давай руку.