Нежданчик из будущего

Когда любимый сосед из словоохотливого и веселого превращается в один миг в задумчивого и мрачного — повод задуматься. Такая радикальная перемена в поведении Ивана никак не нравилась Захару Семеновичу. Сколько бражки вместе выпито, сколько цигарок выкурено, сколько косточек бабам своим перемыто. А тут выходишь на крыльцо, а он лицо воротит, как не родной. Одно слово стена — не пробьешь. Уж чего Захар не передумал, может словом, каким обидел, может еще что, разве разберешь что у человека в голове?

— Что-то с другом твоим не то, — жаловалась его жена Матрена. — Ходит смурной, сам не свой, рассеянным стал. Иль тайна промеж вас, какая? Ты скажи мне Захар, а то волнуюсь.

— Да какая тайна, — развел руками Захар. — Сам удивляюсь.

— Может чего удумал? — чуть не плакала Матрена. — Уж немолодой поди, не знаю, что и делать.

А что тут поделаешь. Захар видел, как вечерами друг его повадился на луг. Раньше туда ни ногой, а уж как неделю, как на ферму туда ходит. И чего там забыл? Плохая о том луге слава шла, мол, кто отважится туда пойти — беды не оберешься. Жители деревни обходили его стороной, скотину не пускали, не ровен час, что случится.

А луг как назло всем, зеленым ковром устилался, тихо журчащими родниковыми водами манил. Но когда не знаешь, вернешься ли обратно или на лугу так и останешься на веки веков — смельчаков прогуляться лугом не находилось. Ан нет, нашелся-таки! Да еще тайком, огородами, чтобы никто не увидел! Это-то в деревне и чтоб не увидел?

Но негоже оставлять друга в беде и Захар решил — будь, что будет, пропадать, так вместе. И в тот же день, как поговорили с Матреной, решил проследить за Иваном. Отогнал бычка в загон, хватит ему пастись, уж смеркаться начало; обул кирзовые сапоги, чтобы ноги не промокли от вод родниковых, и затаился за яблоней, высматривая Ивана.

А тот и не прятался, словно одурманенный шел огородами к лугу. Тревога не покидала Захара, но успокаивало то, что Иван все же возвращался с луга живым и невредимым.«Может, не так страшен черт, как его малюют».

Ароматы высоких трав и цветов на лугу одурманивали и пьянили, шуршание ежиков, луговых ящерок пугало только поначалу. Силуэт Ивана еще просматривался, но уже порядочно стемнело, и в поднимающемся над лугом тумане сложно было уследить за другом. Шел наугад, надеясь на удачу. Страшно стало, когда понял — и за другом не уследил, и заблудился. Луг то большой. И словно насмехаясь, заквакали лягушки, застрекотали цикады. Броситься наутек и шут с ним с Иваном, это первое, что пришло Захару в голову. А тут еще чьи-то шаги послышались, медленные, словно человек ноги еле волочил или ношу тяжелую нес. Сердце забилось, словно молот в наковальне.

— Иван, ты что ль?

И тишина. Друг явился из тумана так неожиданно, что у Захара ноги подкосились.

— Тьфу, напугал!

— Следишь за мной? — буркнул тот.

— Ты что, Иван? Вот те крест, не слежу! Переживаю просто, да и Матрена вся извелась! Чего ты повадился на этот луг, медом, что ли намазано?

— Интересно стало, чего все боятся сюда ходить. А то помру и не узнаю, в чем тайна-то!

— И что узнал?

— Узнал! И что помру скоро, тоже узнал.

Захар аж отшатнулся:

— Ишь, чего удумал! Как только в голову пришло!

— Думай, не думай, а от судьбы не уйдешь!

Махнув рукой, прошел мимо Захара и обернулся:

— А ты Захар, еще тот фрукт! Не ожидал от тебя такого!

— Чего такого-то? Загадками не говори!

Но Иван, погрузившись в свои мысли, побрел по направлению к деревне. Захар следом засеменил. Так и дошли до деревни, не обмолвившись и словом.

Помер Иван именно в тот день, как и сказал Захару, лишив того покоя. Днем хоть дела отвлекали, а как на боковую, думы разные метались в голове, разве уснешь?

«Зачем ходил на луг и почему вечером? И что за намеки, в чем вина моя?».

Маяться можно бесконечно и Захар, не получая ответов на свои вопросы, решил выяснить все сам.

В один из дней, прихватив свечи и спички, немного провизии на всякий случай, как завечерело, отправился на луг. Жена Нюрка отдыхала уже, беспокоить не стал, да и зачем, еще отговаривать начнет.

Луг не казался таким жутким, как в первый раз. И если бы не деревенские байки — луг, как луг. Уже битый час ходил по траве, не понимая, что ищет. Сложно найти то, о чем не ведаешь. Уж звезды на небе замерцали, пора бы и домой возвращаться, да и от дум невеселых устал так, как ни разу от физической тяжелой работы.

Присел возле колодца с родниковой водой — кто только соорудил — зачерпнул в пригоршню и обомлел. Что за чудо чудное!

Дома не дома до неба тянутся, птицы странные летают, даже крыльями не взмахивая, по дорогам чудища невиданные передвигаются. И ни одной повозки, это ж куда лошадки-то подевались? Захар уж и забыл, что пить хотел, вся вода из ладоней вытекла обратно в колодец. А тут еще нечисть поганая явилась! Вся голова в косичках жиденьких, уж куда им до толстых кос деревенских девок, а лицо-то и вовсе не лицо — места живого нет, все в странных рисунках. Да каких, не иначе ад ворота открыл перед Захаром, манит, приглашает, типа давай, протяни руку. Вон как глазками сверкает!

— Свят, свят, свят! — только и успел вымолвить Захар, перекрестился и упал в обморок.

Если бы не ужасные комары, которые и мертвого поднимут, долго бы еще пролежал. Вскочил, покусанный злыднями и, дрожа, словно осиновый лист помчался от колодца, куда глаза глядят.

***

Желание стать успешным блогером с миллионом подписчиков у Никиты давно перешло в навязчивую идею. Вот где слава, вот где куча денег! Весь мир у его ног! Для себя решил, что для успешного человека достаточно школы, в институтах пусть другие парятся. Родители же считали по-другому. И не то чтобы пригрозили, но мягко дали понять последствия такого его необдуманного решения.

Вообще-то учеба давалась Никите легко, числился в хороших учениках и видел себя в будущем программистом, Но когда это было, год назад. Но идти наперекор родителям не стал — себе во вред, да и за время учебы в одиннадцатом классе еще многое изменится. И сдав достойно экзамены, умчался к бабушке Свете в деревню, где никто не будет капать на мозги. Бабуля была продвинутая, идею с блогерством поддерживала, только добавила, над имиджем надо поработать. Еще в городе, по ее же наущению сделал дреды. О татуировках и речи не могло быть, еще год учиться в школе, там не поймут. Остановились на хне, у бабули за плечами художественное училище, она так разрисовала ему лицо, что мама родная не узнает. Старалась!

Рассказывать о деревенской жизни и показывать будни обычных жителей скоро наскучило. С таким контентом, пресным и неинтересным, и дюжины подписчиков не наберешь. Здесь нужна креативность! А с ней засада!

— Знаешь — как-то поделилась воспоминаниями бабуля, — прадед был в нашем роду с историей на миллион! Вот у кого подписчиков было бы, хоть отбавляй.

— И что же особенного в нем было?

— Да простой деревенский мужик, но вот история, приключившаяся с ним уж точно необыкновенная. Уж не скажу, как там все было, но набрел он на волшебный колодец. Хотел воды попить, а ему будущее явилось, да еще со своим потомком поговорил, хотя вначале за черта его принял.

— Вот это да! — восхитился Никита. — Это что же, среди бела дня?

— Да нет, будущее поздно вечером открывается, когда звезды ярко светят.

— Ну, вообще, вау! Вот бы я был тем потомком!

— Да может это все и неправда, придумки обычные, но из поколения в поколение передается. Да и как же с ним встретишься? Да и на черта ты не похож! — засмеялась бабуля, потрепав его за дреды.

И добавила задумчиво:

— Хотя и деревня все та же, может и колодец тот сохранился, кто знает. И луг тот же, раньше он почему-то с дурной славой был, а сейчас луг, как луг. Надо же, столько лет минуло, а все сохранилось по-прежнему. Даже удивительно.

— Интересно, мы бы друг друга узнали?

— Думаю, да. Родимое пятно на лбу в виде кляксы — фирменный знак всех мужчин нашего рода. Думаю, от прадеда досталось! Вон и у тебя красуется!

Никите не нравилось это пятно, но если вначале оно раздражало, перед девчонками стеснялся, то сейчас оно похоже будет работать на его популярность. Смирился.

«Вот бы еще колодец этот найти! Вот это будет видео, просто зашибись!».

Отправиться исследовать луг при бабуле не решился. Вечером же надо, скажет, нечего по ночам ходить, где ни попадя. Дождался, когда уедет в город по делам.

И как-то только вечерний автобус скрылся из вида, и пыль еще не успела просесть на дорогу, он, вооружившись фонариком, смартфоном и парой бутербродов направился в сторону луга.

Свежий воздух, невероятные звуки цикад, шорохи ящерок, ароматы цветов и луговых трав настолько увлекли Никиту, что он и позабыл, зачем сюда пришел. Удовольствие получил неописуемое. И почему раньше сюда не захаживал? Впереди замаячила небольшая часовенка, зайти побоялся, настолько хлипкой казалась. Так ничего не обнаружив вернулся домой, решив, что завтра повторит попытку.

Поиски на следующий день подпортил ливень, припустивший так, что только и оставалось укрыться и переждать в часовенке. Доски пола настолько прогнили, что под весом Никиты нещадно трещали, казалось еще шаг и полетит в тартарары. И полетел, в пустоту, хорошо еще, что не высоко, не ушибся, но испугался сильно. Тихое журчание родника подействовало умиротворяюще. «Хорошо, хоть фонарик со мной». Посветив по сторонам, увидел, как небольшой ручеек с чистейшей водой стекал в деревянный старинный колодец.

Захотелось не мешкая, зачерпнуть воду пригоршней, что и сделал, и тут же отпрянул. Бородатый старик, испещренный морщинами смотрел на него из ниоткуда. «Показалось». Но нет, не показалось, еле справившись с волнением, Никита снова заглянул в колодец. Мужик не исчез, наоборот, проявил любопытство.

— Ты кто? И чей будешь?

В детстве фильм «Варвара краса, длинная коса» очень нравился Никите, а от кадра, где подводный царь Чудо-Юдо грозил из воды пальцем своему должнику царю Еремею и вовсе мурашки по спине бегали. Прямо как сейчас. Но это же не сказка!

— Я? — пролепетал парень. — Никита, родителей буду, бабуля у меня здесь в деревне живет, Светой зовут, может, знаешь?

— Нет, не знаю. А с лицом что? Кто испоганил? Иль за грехи какие!

— Мода сейчас такая, это хна, смывающаяся.

— Мода говоришь, а на голове что за косички жиденькие, диакон что ли иль прислужник при алтаре?

— Да нет, в школу еще хожу, одиннадцатый класс остался, потом в институт собираюсь. А ты мой прапрадед?

— Да нет, но лицо твое очень мне соседа напоминает. Вот же ж, шельмец! И правду говорят, в тихом болоте черти водятся!

Слово за слово, разговорились. Никита рассказал, что он из будущего, что в мире много чего изменилось. Старику все было интересно, какая жизнь в этом самом будущем, остались ли цари, что это за чудища железные по дороге ползают, были ли войны. В какой-то момент Никита возгордился и такими кардинальными изменениями, и своими знаниями. Не зря, оказывается, в школе учился.

Договорились встречаться каждый день. По вечерам, конечно. Никита даже забыл о своем блогерстве, настолько потрясла его встреча с человеком из прошлого. Общались на разные темы и как-то Иван Иванович, так он представился Никите, спросил:

— Я смотрю, тебе все известно, — начал он издалека. — А знаешь ли ты, когда я помру?

Никита читал о церковно-приходских книгах, но также знал, что они все в архиве. Но пообещал, что узнает, подключив к этому историка, малость повернутого на исторических событиях. Постоянно просиживал в архивах, изучая все новые и новые документы. Никита не сомневался, что Сергей Аркадьевич с удовольствием покопается в старых книгах. Никите даже придумывать ничего не надо, достаточно сказать, что составляет генеалогическое древо. Типа, все даты, так или иначе родственники вспомнили, кроме одного прапрадеда.

И с какой же радостью Никита поделился датой со стариком, мол, все записано и сохранено. И удивился, как потухли его глаза. Больше контактов с ним не было. Появление еще одного старика не удивило Никиту, удивило, что в первый же вечер их знакомства упал в обморок. То ли больной, то ли впечатлительный. Но следующая их встреча все же состоялась, уже без обмороков. Никита сразу увидел знакомое родимое пятно на лбу старика.

— Ничего себе, так ты мой прапрадед! — восхитился Никита. — Захар Семенович? Значит тот потомок, о котором бабуля рассказывала, это я! Вот она обрадуется!

Захар тоже неявно, но уловил некоторое внешнее сходство парнишки с собой, а когда осознал, что у обоих и пятно на лбу родимое одинаковое вообще растерялся. Как так! У них с Нюркой детей не было отродясь, не получалось, уж сколько она слез пролила. Да и у него душа болела, но не досаждал, любил жену.

Ссутулившись, медленно брел по лугу, не слыша ни пения цикад, не ощущая ароматов цветов и луговых трав.

«Это что же получается, сын у меня взрослый. Один раз сходил на сторону и вот тебе последствия, а Варвара то жучка какая, столько лет держала в себе, ни разу не проговорилась». Шел по лугу и не знал, радоваться ему или печалиться. Вспомнил и намеки Ивана, догадался, поди.

На следующее утро ноги сами привели к дому Варвары, муж ее законный пас в поле стадо коров, а она прибиралась по дому. Сын Макар, вычищая загон для свиней, приветливо помахал ему рукой. Время от времени убирал со лба тяжелый густой вихор, открывая взору родимое пятно в виде кляксы.

Варвара нутром почуяла неладное.

— И не вздумай! — сказала, как отрезала.

И уже вдогонку, ему уходящему:

— Как догадался? Как ни странно он на мужа похож! Подсказал кто?

— Не поверишь — будущий потомок.

Варвара не стала вдаваться в подробности, ушел и ушел, скатертью дорога. А вот Захар призадумался, рано или поздно найдутся смельчаки погулять лугом и тайное станет явью. Нюрка измены точно не простит! Надо избавиться от колодца.

Небольшую часовню поверх колодца с родниковой водой построил быстро. Жителям объяснил, хватит бояться непонятно чего, а вот часовенка будет для всех жителей в качестве оберега. Все соглашались, даже нахваливали, пусть себе, отчего не построить, но ходить на луг все же остерегались. Зачем будить лихо, пока оно тихо!

***

Никита так обрадовался встрече с прапрадедом, что не утерпел и рассказал бабуле.

— Представляешь, я все-таки нашел волшебный колодец и познакомился с прапрадедом! Видел его, вот как тебя сейчас!

Бабушка Света не стала вдаваться в подробности, чего внук только не придумает, но не отказалась с ним сходить на луг. «Заодно и прогуляемся, — думала она. — Пусть развеется, а то уже в фантазии ударился».

Согласилась даже спуститься в подвал часовни, переступая через гнилые доски, благо невысоко. И какое же разочарование постигло там Никиту. Сколько ни зачерпывал воду в колодце — ничего и никого больше не увидел. Одна чистая хрустальная гладь воды.

Тонкая грань

Потрясенный Глеб Сергеевич впал в странное оцепенение. Еще минуту назад все было по-прежнему, а сейчас будто раздвоился, словно невидимый живой ксерокс за одну секунду размножил его на несколько копий. И это не раздвоение личности — ничего подобного. Никаких других личностей в себе не чувствовал от слова совсем. Ощущения были скорее ментальными, на уровне интуиции. Словно в тебе находились эмбрионы близнецов и сейчас вырвались на свободу, подпитываясь от него через невидимые нити, и вот-вот заживут своей жизнью.

***

Глеб Сергеевич не ограничивался преподаванием на кафедре высшей математики престижного института. Читать лекции студентам — молодым, энергичным, целеустремленным — было интересно, но большую часть своего времени он проводил в научной лаборатории, занимаясь исследовательской работой, затрагивающей области сознания. Но поскольку мысли не ограничиваются работой и плещутся в мозгу, в своей родной стихии постоянно, то и дом для них преградой не являлся. Его мозг даже во сне не отдыхал, генерируемые идеи превращались в вычурные формулы и обещали сенсацию. Но исчезали при пробуждении, словно хвост кометы и ухватить, вспомнить не получалось. Как не получилось удержать жену.

— Живи со своими формулами, — заявила она, хлопнула дверью и была такова.

Ее уход Глеб Сергеевич расценил, как досадное недоразумение, не более. Что действительно его расстраивало, так это ускользание от его понимания важного компонента в формуле устройства сознания. Сколько терзаний, сколько исписанных формулами листов бумаги, сколько волнительного ощущения, что еще чуть-чуть, еще немного, и перед ним, наконец-то откроется тайна.

Коллеги по цеху поначалу поддерживали в его изысканиях, даже подбрасывали идеи, но и они, видя, что это уже приобретало состояние навязчивости, все чаще крутили у виска.

— Угомонись уже, — советовали ему. — Зачем так над собой издеваться!

Глеб Сергеевич лишь отмахивался от них, бормоча что-то в ответ, но работу не прекращал. Лишь сильнее злился на себя, на ограниченность своего мозга. Доходило до откровенного бешенства, готов был взорваться изнутри — гори все синим пламенем. И тут случилось непредсказуемое и неожиданное. Как–то вечером, меряя шагами научную лабораторию, он и не понял, как оказался на улице. Растерянно осматриваясь и раздумывая, не сошел ли он с ума и не потерял ли связь с действительностью, увидел бомжа возле мусорных баков. Тот примеривал кожаную куртку, оставившую на невысоком металлическом ограждении баков кем-то из жителей. Промозглый ноябрьский вечер сковал холодом все косточки Глеба Сергеевича, непроизвольно стучали зубы, но ощутимее был страх, парализовавший и ум, и волю. Если бы можно было его выжать, выкрутить, как мокрое полотенце, он полился бы потоками воды.

Бомж испугался не меньше. Казалось бы, что еще может напугать бездомного человека, превратности судьбы которого легли бы в основу захватывающего блокбастера. Только холод и голод. Но появление человека из ниоткуда потрясло его. Он мог поклясться своими промокающими ботинками, да чем годно, что мужик материализовался прямехонько из воздуха.

— Твоя что-ли? — только и смог промолвить, указав на куртку и дав деру с не свойственной ему прытью.

Возвращение было таким же стремительным и неожиданным. Глеб Сергеевич еще ощущал свежесть холодного воздуха, шевелящего волосы и пронесшегося по щекам, но все быстро улетучилось, словно и не было. Когда пелена наваждения спала, осознал себя стоящим в углу лаборатории. Просмотрел все трещинки в бетонной стене, выкрашенной в бледно-серый цвет. Если бы взглянул на себя в зеркало в это мгновение — разницы бы не увидел, такой же бледный, с посеревшим лицом. Простучал угол в надежде найти … да хоть бы что, любые доказательства, что все не показалось. Доказательства сигнализировали туфли — комья грязья, облепившие дорогую кожу просто потрясли. Будучи перфекционистом во всем, он никому не прощал небрежного вида и наплевательского отношения к работе. Всегда одет с иголочки, все выглажено, вычищено и на тебе! Гладить он обожал, не приветствовал ни отпариватель, ни парогенератор. При движении утюгом туда-сюда возникали идеи, иногда очень полезные.

Максим Игоревич, коллега по цеху, зашедший в лабораторию за методическим материалом, застал его в крайне потерянном состоянии. И даже не понял, что потрясло больше, рассказ Глеба о якобы своем перемещении или комья грязи на его туфлях. Может и то, и другое.

— Похоже, ты переутомился, что немудрено, — убеждал он Глеба. — Так работать на грани срыва. Надо сделать перерыв.

— Не веришь? А мои туфли? Посмотри на них, ты же знаешь, я на улицу не выходил, да и ботинки бы обул.

Объяснить себе, где тот запачкался в лаборатории — не получалось, он точно знал, что Глеб ее пределы не покидал, но сообщить декану о странном его поведении считал служебным долгом.

Глеб Сергеевич, как ни старался, но убедить декана не получилось. Тот, не поверил ни в какие его перемещения и посоветовал обратиться к психиатру за помощью.

— Вот честно, — сетовал декан, — не ожидал такого от тебя. Игнорировать сигнал не могу, мы же с молодежью работаем, а тут, понимаешь, такое. Я уж не знаю, что там на самом деле с тобой произошло, но советую — лучше отдохни, проконсультируйся у психиатра и возвращайся.

Обижаться Глеб Сергеевич даже не подумал. Возбужденное состояние не покидало его, он был уверен, что близки великие открытия. Только руку протяни. Оказывается сознание не статично, в чем он не сомневался, а свободно перемещается, причем вместе с обликом человека. А вот уж, как это происходит — загадка, требующая отгадки. Но все случившееся, не плод ли его больной фантазии, усталости, о которой твердят коллеги?

Чтобы развеять сомнения посетил частного психиатра, по рекомендации. Выслушав его внимательно, психиатр нашел признаки вялотекущей у него шизофрении, но озвучивать не стал — посоветовал своего коллегу, светилу психиатрии Алексея Ивановича, практикующего в психиатрической больнице. Тот, в свою очередь посоветовал Глебу Сергеевичу полежать у них в больнице. Глеб Сергеевич не возражал. Может психотерапия поможет ему восстановиться — правда, не понимал в чем. Первое, чему подвергли его в больнице — гипнотерапии. Результат ошеломил — пациент говорил правду, перемещение действительно имело место быть. Алексей Иванович хоть и имел дело с чертовщиной — рассказы пациентов даже его иногда пугали, но этот случай попахивал сенсацией. Амбициозный Алексей Иванович с нотками мания величия мечтал о Нобелевской премии — спал и видел. И тут такое!

Правда, считая, что все произошедшее с его пациентом, как говорят, бред сумасшедшего и такого просто не может быть — решил во всем удостовериться лично.

Сеанс психотерапии в тесной комнате и в оскорбительной форме должен был привести к аффекту у пациента. Как предполагал Алексей Иванович, именно оно вызывало обстоятельства непреодолимой силы. А как еще обозвать факт перемещения?

Но один факт Алексей Иванович не учел, клаустрофобию у пациента. Глеб Сергеевич и сам не подозревал, что страдает такой фобией. Несколько минут нахождения в помещении привело к тревожности, накатывающей волнами. Его сползающего со стула в состоянии панической атаки била дрожь, да такая сильная, что стучали зубы. Забившись на глазах у Алексея Иванович в угол и обхватив голову руками, он неожиданно для себя оказался в сестринской, где старшая медсестра Инна расставляла лекарства в шкафу.

— А…,— завизжала она. — Вы как здесь оказались? Напугали до чертиков! Давайте я вас отведу в палату.

Но отводить было некого — пациент исчез, словно его и не было.

***

Алексей Иванович может и не поверил бы своему пациенту, поскольку никаких видимых отклонений не заметил. Но убедительная просьба спросить о его перемещении Инну возымела действие.

Инна, решившая для себя, что случай, конечно же, интересный, но рассказывать о нем никому не будет. Кто же будет держать медсестру с галлюцинациями, даже старшую, даже в психиатрической больнице.

— Инна Аркадьевна, — обратился к ней психиатр. — Я, конечно, понимаю все ваши чувства. Но случай уникальный, и от вашего честного ответа зависит не только дальнейшее лечение пациента, но и ваш должностной оклад. В большую сторону, конечно же.

Инна кивнула.

— Скажите честно, что вы видели несколько минут назад в своем кабинете?

Повышение оклада перевесило ее страхи и сомнения, и она честно обо всем рассказала.

— Мда … — произнес, теребя свой подбородок, Алексей Иванович. — Действительно, случай уникальный. Хорошо, Глеб Сергеевич возвращайтесь в свою палату. Мне нужно все хорошенько обдумать.

Инна, понимая, что увольнение ей не грозит, тут же поделилась с санитаркой, пожилой сотрудницей, которой доверяла свои секреты.

— Как интересно, — загорелись у той глаза. — Пойдем, расспросим его, может что расскажет. Как у него получается такое вытворять?

Упрямиться Глеб Сергеевич даже и не думал, его самого еще потряхивало от пережитого.

Все присутствующие слушали его с интересом, даже Максим и Константин Петрович — соседи по палате. Словно парочка сиамских близнецов, сидели, тесно прижавшись друг к дружке и открыв рты. А когда Глеб Сергеевич замолчал, разведя руками — типа, вот такие дела — все погрузились в некий ступор.

Нарушила тишину пожилая санитарка Пелагея Петровна.

— Ой, милок! — протяжно произнесла она. — Как бы ты не навлек беду на нашу больницу.

— С чего вы взяли? — удивился Глеб Сергеевич.

— Так твое перемещение, — ответила она, — связано с углом в комнате, сам же об этом рассказываешь.

И то, правда, раньше об этом он не задумывался.

— Ну и каким образом, это связано с больницей?

— А таким, что в старину считали, что угол дома — место пересечения мистических линий, пограничное пространство, где встречаются земное и потустороннее. Не ровен час, как духи умерших, да и нечистая сила будут хозяйничать в больнице, как у себя дома и пугать и так несчастных больных.

Услышанное, похоже, испугало его соседей. Максим тут же извлек из воздуха мнимый фотоаппарат и забегал по палате в поисках удачных кадров, а Константин Петрович начал смахивать с себя несуществующих насекомых.

Глеб Сергеевич тогда подумал, что ничего бредовее не слышал и просто промолчал.

Опасения Пелагии Петровны не заставили себя ждать. Последующая ночь в больнице перестала быть относительно спокойной и наполнилась прозрачными призраками, ужасающим воем, от которого стыла кровь.

Психиатрическая больница и без того окруженная ореолом некой безысходности, потихоньку превращалась в исчадие ада.

И именно этой ночью над кроватью Глеба Сергеевича склонились два его клона. Они внимательно разглядывали его, словно стараясь вобрать в себя все, что наполняло его и заставляло считать себя человеком. Интуитивно, а может уже на совершенно ином уровне, он осознавал, что породил неких сущностей с неизвестными намерениями и поступками. И в состоянии страшного волнения перенесся в квартиру Алексея Ивановича, забывшегося неспокойным сном. Он метался на кровати, подергивал конечностями, и время от времени вскрикивал. Рядом спавшая его супруга, напротив, спала спокойным безмятежным сном. У каждого из них были свои сны, со своими «тараканами» и событиями.

Глеб Сергеевич тихонечко присел на краешек кровати и легонько коснулся руки психиатра. Тот еще находился в пограничном состоянии между сном и явью, но прикосновение почувствовал. И совсем не испугался, увидев клона Глеба Сергеевича.

— В больнице необходимо мое присутствие? — только и спросил его.

Глеба Сергеевича лишь кивнул в ответ.

***

Пелагея Петровна была первой, кого увидел Алексей Иванович — он же главный врач — переступив порог больницы. В защитном комбинезоне, с крестом в одной руке и метлой в другой — она размахивала ими, как оберегами и читала молитвы.

Глеба Сергеевича он застал в палате испуганным и подавленным. Осознавая, что происходящее в больнице, как и явление клонов — результат его неуемного желание постичь сознание, он попросил психиатра избавить его от этой зависимости с помощью гипноза. Прямо, сейчас, не откладывая на потом. Нечистая сила не испугала его так, как клоны. Склонившись над ним, они подпитывались его энергией, проникали в его сознание, копошившись в нем, как у себя дома. И самое страшное, дробили его душу на части, создавая свою личность. Понимал, что перешел тонкую грань и все надо исправить, пока не поздно.

Алексею Ивановичу жалко было упускать столь уникальный случай. Видел себя во фраке, получающим Нобелевскую премию в свете софитов и ловя восхищенные взгляды.

Но и пройти, не отреагировав на творящуюся в больнице чертовщину не мог. А то вместо премии, очень легко лишится должности.

И скрепя сердце уступил.

***

Десять сеансов гипнотерапии оказалось достаточным, чтобы приглушить желание Глеба Сергеевича заниматься проблемами сознания. Совсем избавить не получилось, сознание сопротивлялось всеми своими миллиардами бит и бытием. Но, на то оно и сознание, чтобы быть определяющей в человеке субстанцией.

Исчезла, оставив аромат ландышей, нежный и деликатный, словно негромкий звон хрустального колокольчика. Этот аромат невозможно забыть, он чистый, загадочный и изящный, как и сам цветок. Пахнет невинностью на грани соблазна, прохладой и рассветом. Сладкими снами, до головокружения сладкими.