Нежить

«…Зажёг я лампу - шёл уж третий час

И в небо поднялось созвездье Льва.

А пламя уже теплилось едва,

Вот три пробило - и огонь погас.

И кто-то осторожно стукнул в дверь -

Весь ужас правды понял я теперь!»

(Говард Филлипс Лавкрафт)

– Сегодня ночью снова приходил? – участковый Петров задал вопрос Марине Корниенко, к которой явился по вызову, и потому вопрос задал так, чтобы она заметила его испытующий подозрительный взгляд, насколько конечно позволяли его актерские способности.

– Да, – виновато ответила женщина.

Петров снял фуражку, положил на журнальный столик и вытер лоб. Заявительница прятала глаза, и вообще сидела в своем кресле, как в воду опущенная, – худенькая, робкая, бледная, синяки под глазами.

Петров задрал голову, посмотрел в окно, выходящее во двор дома заявительницы, как будто именно сейчас там должен был быть тот, о ком шла речь.

«А ведь совсем молодая женщина», – отметил Петров.

«Я мог бы даже жениться на ней», – дополнительно отметил Петров.

И вроде бы ничего не случилось, кроме заявления. Корниенко написала заявление в полицию, где указала, что ночами ее дальний родственник заходит во двор ее частного дома на окраине города, куда она переселилась после смерти матери. Правда, в дом нарушитель с ее слов не влез. Сама она выходить к нему побоялась, тем более в дверь он не стучал.

«А мог бы», – подумал Петров и в очередной раз огляделся по углам холла, в котором они с Мариной расположились на креслах.

«Женщина напугана, просит остановить данного субъекта, но что-то не договаривает», – опытным глазом подметил Петров.

Тут у хозяйки зазвонил телефон. Марина быстро соскочила со своего места, схватила телефон с серванта, посмотрела на участкового, и быстро проговорила абоненту:

– Перезвони позже. Я сейчас занята.

– Это кто?

– Не Ваше дело. Задавайте свои вопросы.

– Гм. Может Вы что-то не договариваете, гражданка Корниенко?

– Я говорю правду.

– Вы утверждаете, что ночью приходит Ваш дальний родственник, дядя Саша, а по паспорту Александр Михайлович Корниенко. Проживает: улица Луговая, дом 7, квартира 12. Утверждаете, был у Вас вчера во дворе в 2 часа ночи, с 26 на 27 апреля. 27-го днем Вы написали заявление. Сегодня, 28-го я пришел отреагировать на Ваше Заявление.

– Да.

– Вы с Александром Михайловичем разговаривали, он отрицает, верно?

– Да.

– Марина Сергеевна, Вы знаете, у нас городок небольшой. Вы в курсе, что я его допросил, пока без протокола, естественно. Во-первых, он в ночь с 26 на 27 апреля был дома. Его видели жена, теща, дети. Во-вторых, он дальше двора ходить не может, опухшие ноги, знаете ли. В-третьих, привезти его тоже никто не мог. У них в семье автомобиля нет и водить никто не может. В-четвертых, в ту ночь у его жены был приступ. Сердце. Он с ней был всю ночь. В 2.30 они «Скорую» вызывали. Сделали укол. В медучреждении это все зафиксировано.

–Что Вы от меня хотите?

Петров глянул на голые коленки заявительницы, которые, как ему показалось, стыдливо выглядывали из-под шелкового халата.

– Или у Вас с ним шашни. Гм. Поймите меня правильно. Или Вы обознались. Начнем с первого.

– Что вы несете?

– Гм, – Петров привычно кашлянул в кулак. – Марина Сергеевна, городок у нас небольшой, все-равно все тайное становится явным. Я все-равно узнаю, поэтому лучше признайтесь, я с ним по-другому поговорю. Все уладим. Больше ходить не будет, если Вы его отшили. Гм.

И Петров еще раз, теперь уже для убедительности, кашлянул в кулак.

Марина неожиданно вскипела:

– Я поняла, на что Вы намекаете. Раз хотите услышать, – скажу: я со «старперами», тем более родственниками не трахаюсь, Вы это хотели услышать?

Петров замер. Он явно не ожидал от этой хрупкой, культурной и вежливой женщины услышать такое.

– Подождите, – он взял себя в руки. – Тогда назову вторую версию: Вы обознались. Вот раскиньте мозгами, с какого перепугу пожилой человек несколько уже ночей лазит по Вашему двору? Подумайте хотя бы. Тем более жена его при смерти, сердечница.

– Я знаю…, это был он. А если Вы не хотите выполнять свои обязанности, я напишу в вышестоящую инстанцию, вот. Как там у вас называется? Управление или отдел, мне все-равно.

– Но Вы ему даже не позвонили.

– А с «какого» я должна ему звонить?

– Вы установили на заборе железный замок. А Корниенко весит больше центнера. Шкаф такой. Как он перелез через забор? Как он, как Вы говорите, метался по двору? Бегал, как резаный, да? Он ходить то не может!

– На меня не надо голос повышать. И не надо смотреть на мои колени, они не для этого предназначены.

– Хорошо. Скажу спокойно, – и Участковый стал проговаривать слова, делая между ними большие паузы: – Он… еле… ходит. И… Вы… живете… в разных… концах… города.

– Я сказала правду.

После этих Марина опустила глаза и нетерпеливо стала стучать чайной ложкой по столу. Участковый заулыбался и заерзал на стуле. Такого случая в его многолетней практике еще не было.

– Одежда… В чем он был одет?

– Лохмотья одни. Но ни как у бомжа, а будто истлевшая одежда, будто из сундука достали.

– Ну а слова…, слова он говорил какие-то?

– Мне было жутко, появилась боль в низу живота. Поэтому я ничего не расслышала. Глаза еще у него блестели, - это я запомнила… У меня колечко серебряное было с обсидианом, вот у него глаза мне напомнили этот камень.

– Ну я «субсидианы» не носил, не знаю.

– Такое лучше не видеть.

– Ну, у Вашего родственника Александра Михайловича Корниенко, как я понимаю, не такие глаза…

– Ночью они могли выглядеть по-другому. Там, на крыльце одна лампочка всего висит. Еще заметила, у него руки болтались, как веревки. Мне говорить даже об этом страшно, я боялась, что он выломает дверь.

– Не выломал же…

– Мне страшно, Вы можете это понять? Он гремел во дворе, заглядывал в окна, скребся об стены, выл как зверь.

Петров еще разок оглядел заявительницу. Молодая, стройная, красивая, эффектная женщина. Вела группу танцев в ДК. У нее должно быть полно ухажеров.

– А как он, этот субъект ушел?

– Я не видела…

– А может он не уходил? Может надо проверить все помещения?

– Ну, ладно, хватит, – не выдержала женщина. – Я все проверила. А Вас попрошу по этому поводу больше не звонить и не приходить.

– Подождите, подождите. Не кипятитесь. Мой совет: выясните точно, кто это, и предупредите его, чтобы такие фокусы ночами не устраивал. Договорились?

–Нет.

–Ну мы не будем засаду устраивать, – происшествия нет. Вас никто не изнасиловал, не ограбил. Кого и за что задерживать?

И тут у участкового появилась идея.

– Может кто-то похож на этого вашего родственника? Не припомните?

– Абсолютно исключено. Он приходит не первый раз. В пятницу я ходила к знахарке. Она сказала, что видит для меня смертельную опасность. Чтобы отвадить его, сняла с огородного пугала одежду, дала мне, – я съездила и незаметно подбросила им во двор. А он в прошлую ночь опять пришел. Я снова пошла к знахарке. Знахарка говорит: «Не человек это, а Нежить».

– Кстати, почему Вы того родственника по имени отчеству ни разу не назвали? Между Вами конфликт, вот Вы и скрываете.

– Они всю жизнь нелюдимые. Мою маму всегда недолюбливали, сочиняли про нее разные сплетни.

– Ну вот, с этого и надо было начинать.

– А я при чем?

– Так. Тогда еще раз спрашиваю, может Вы им должны денег? Может он хочет поговорить с Вами?

–В час ночи?

Участковый понял, что сморозил глупость, но «кхэкнул» в кулак и продолжал:

–Должно быть объяснение. Может перед сном пьете чего?

–Непьющая я.

–Да лучше бы пили! Извините. Так, что там дальше.

–Ничего! Не хотите расследовать, так и скажите. Я жалобу на Вас напишу.

–Ну, хорошо, давайте начистоту. Вы женщина красивая, видная. Без мужа.

–Это Вы к чему? В женихи ко мне набиваетесь?

–Подождите, Вы же не знаете, что я хочу сказать. Наверняка нравитесь мужчинам. Может в гости к Вам кто-то ходит. Может с этой стороны посмотреть?

–Сергей Павлович, еще раз Вам повторяю…

–…Так, не надо. И с претензиями давайте полегче тут. У меня по району пятьдесят восемь человек отбывали срок, сейчас освободились, – все под моим надзором, двадцать семь человек с условным сроком, еще двое с браслетами ждут суда. И еще два человека пропавших. Есть чем заниматься, как видите. Поэтому что я Вам посоветую. Установите камеру. И все! Все проблемы бы решили разом. Почему молчите? Это не дорого. Ну хорошо, собаку заведите, в конце концов. Есть много решений.

–Еще я не хотела говорить. Но скажу. Я ходила на кладбище. Там у меня мама и бабушка. Кто-то там был и … глумился над могилами.

–Что они там сделали?

–Не могу это вслух произносить. Но у мамы даже крест свалили.

–Но заявление по этому поводу Вы не писали.

–Нет. И не напишу.

–Так, и Вы видите, что есть какая-то связь между ночным гостем и вандализмом на могилах? Или вы мне что-то опять не договариваете?

–Я говорю правду.

–А зачем Вы ходили на кладбище?

–А зачем люди ходят на кладбище?

–Понял. Возьмите бумагу, укажите мне, пожалуйста, место захоронения ваших родственников. Я проверю. Вы не сделали фотографию?

–Я не фотографирую могилы.

–Зря.

–Вы когда-нибудь сталкивались с Нежитью?

При этом вопросе Марина встала, поправила на себе футболку, выпрямилась, грудь ее как-то приподнялась. Она явно что-то припомнила.

–Марина, я взрослый человек. В сказки уже давно не верю. Такой ответ Вас устроит?

–Вы не отвечаете на вопрос.

–Вообще вопросы задаю я. Имейте в виду, гражданочка Корниенко.

–Значит, не понимаете меня. Тогда объясню, это ни человек, ни зверь. Это отродье, которое уничтожает все живое. Нету у него ни души, ни плоти. Я все выяснила. И знахарка также говорит.

–Вот я вижу библиотека у Вас большая. Книжки читаете. Может там фантастику нашли какую и приняли ее за реальность?

– Вы сами поняли, что сказали?

–Да, даже хочу книжку у Вас попросить, почитать на досуге. Дадите?

–А вот кстати, подкинули Вы мне идею. Я Вам из словаря Даля кое-то зачитаю:

«Все, что не живет человеком, что живет без души и без плоти, но в виде человека: домовой, полевой, водяной, леший, русалка, кикимора и пр. Нежить – особый разряд духов, это не пришельцы с того мира, не мертвецы, не привидения: не мара или морока, и не чертовщина, не диавол...»

Дальше слушайте: «По выражению крестьян, нежить не живет и не умирает».

И вот еще: «...Есть поверье, что нежить — сверженное Архангелом Михаилом воинство сатанино. У нежити своего обличия нет, она ходит в личинах. Всякая нежить бессловесна».

–По словарю мы еще нарушителей не ловили.

–Ага! Смешно Вам? Ну тогда, до свидания.

–Да не обижайтесь Вы.

–Хорошо. Мне самой защищаться, да?

–Меня же не заселите к себе? Как Вас охранять? Во дворе сидеть? Еще раз прошу Вас успокоиться. Вон, какие Вы косички наплели на голове. Вот и плетите. Никто Вас не тронет.

–Договорились. Я сама разберусь с незваными гостями.

–Так, мне пора. На всякий случай предупреждаю: если у Вас есть оружие и Вы его примените – пойдете под статью. Лучше зарегистрируйте.

…Марина уже тыщу раз пожалела, что не переехала в Тамбов. Здесь ей, конечно нравилось в доме матери. Все-таки, дом на земле, садик, деревья, двор, цветы, грядки. Но ночью страшно. Хоть всю ночь сиди перед образами в углу.

На чердаке мыши, – в подполе крысы. Во двор заходят бродячие псы с кладбища. По кустам орут коты. По углам прячутся ежи. За двором – пьянь всякая визжит по ночам. Да и по стенам в доме черно-белые мутные портреты предков страшные, будто их делали с фоток на памятниках с кладбища. А веники, косточки в мешочках, угольки, самодельные тряпичные куклы, кучки камней, палок – ни сенцы, а склад Археологического музея. Хоть Бабой Ягой становись. Все вычистила к черту и на помойку.

Еще Марина подумала, что должно быть объяснение ее плохому самочувствию. Почему она не находит себе места. Может, что-то с домом не так? Может надо было мать расспросить, когда она говорила, что дочери лучше не переезжать сюда, лучше продать дом.

Марина припомнила один случай из детства. Она тут была у бабушки. Пришла какая-то тетка и орала на всю улицу, что она нас проклинает. Люди говорили: та тетка была сумасшедшая и она всем так орала, но все равно не по себе.

Надо перечитать текст. Да, однажды Марина рылась в бумагах и фотографиях и наткнулась на один странный текст, написанный почему-то художественным языком. Мать сказала тогда, что она его написала… Но это была неправда. Почерк не совпадал.

«…Ночь бесилась за окном скрежетом веток о стекло. Стекло застыло между мирами лесного шипения и тягучей тишины, стоящей в натопленной сторожке в окружении глухой тайги. Стекло едва выдерживало брызги урагана. И это все на ее глазах…, понимающих, что родители не смогут вернуться из леса, течение реки в непогоду убийственно буйное, река смывает берега, и на резиновой лодке людям никак не перебраться.

–Не успела, не успела, не успела, – говорила девочка.

Она вышла на поляну. Остановилась под разрядом молнии. Она вышла молиться за возвращение отца с матерью. Она промокла до нитки, но не уходила, ждала ответа от него... Она знала, ответ придет тогда, когда она впадет в глубокий транс. И через годы все повторится.

–Не успела, не успела, не успела, – говорила девушка.

Она стояла в высокой траве, и ждала его. Ей было ясно, он не придет. Он ее бросил, и мотоцикл не выскочит из-за поворота, никогда не выскочит. Зря она покинула дом. Вот и собака вся в беспокойстве. Ударил гром. Хлынул дождь. И она опустилась в траву, вслед за душой, что корчилась в конвульсиях…, душа билась в агонии, как подстреленная лань под коленом ненасытного охотника. Она поняла, что ее никогда не любили.

–Не успела, не успела, не успела, – говорила женщина.

В лесу наступала ночь. Тени случайных, скопившихся ворохом звуков, обволакивали и заманивали в усталые сети раздавшийся крик. Тени обожглись о жаркий шепот, вытянулись в разинутом чреве избы, скопились на крыльце, нависли над поляной и исчезли под вой бессонного волка.

А подстреленная душа тем временем вздыхала, раздвигая легкие в предсмертном напряжении. Ветки деревьев схватились за ветер и замерли под просыпавшимися птицами, и шелохнулись под утренними ветрами от стона, разорвавшего звуки ночной тишины, и птицы вспорхнули в небо. Болезнь давала о себе знать и боль просилась наружу.

Неумытое утро мокрыми серыми лапами сгребало оставшиеся истерзанные клочья умирающей души, цепляло их за хвойные ветви.

–Не успела, не успела, не успела, – прошептала она.

И раздался стук в дверь. Она знала, кто постучится в дверь. Она знала, что он опоздает. Ведь душа уже выпорхнула из холодной избы, покачалась на кончиках хвои, слабой тенью опустилась к земле и тихо–тихо полетела...»

Единственное, в чем мать призналась, что ходила к одной вещательнице-гадалке. Та ей дала листок со странными словами. Мать спросила еще, о ней ли это написано? «Нет» – сказала гадалка. Листок хранился в бумагах. А для чего, неизвестно.

Ночью Марина предприняла все меры безопасности. Для начала стянула резинки для волос, которыми были закреплены косички, не расплетая их, перехватила на затылке в один тугой пучок. Потом вызвала Таньку, – подруга ничего не боится, может «в огонь и в воду», как говорится, особенно, если накатит пива.

Танька загнала свою «Тойоту» во двор Марине. Поставила на сигнализацию.

На ворота повесили замок. Над двором установили мощную светодиодную лампу. Окна как следует занавесили. На чердачную дверку тоже замок повесили, Танька привезла, да еще захватила свой электрошокер.

Сели перекусить.

–У меня сон был, будто я умерла, – спокойно сообщила Марина.

Таньку аж передернуло.

–Ты чо, Тань? – глаза Марины в упор уставились на подругу.

–Да чего-то стремно. Тут и кладбище еще рядом. Как ты тут живешь? Слушай, я пока ехала – подумала, вот ты занималась танцами в ДК с этой, с Кульдиной или Кульгиной, как ее там, собрала группу, хорошо платили… Теперь не занимаешься, похудела, посмотри на себя в зеркало. Почему все бросила? Я просто не врубаюсь!

–Ой, долгая тема. Давай потом как-нибудь…

–Тогда скажи: что нас ждет ночью?

–Да все пучком. Пока он будет лезть, вызовем полицию.

–Он – это кто? – выпучила глаза Таня.

–Я ж говорила, мужик один.

–Как ты рассказывала, на мужика он не похож. Нечисть какая-то. Бабушка, помню, жива была, показывала мне бутылку под разным углом и говорила, что вот он черт сидит. Да с таким серьезным лицом. Вот я «перессала» тогда. Как я не смотрела на ту бутылку, – и в горлышко заглянула, и по донышку постучала, – не увидела ничего. Что-то мешало мне его заметить, а она его видела. Я ее спросила: что это за черт такой, когда пустая бутылка. А она такая: да вот же он, – злится, что его выгоняют, – придумывает, что еще учудить. И не такой он безобидный, Злюку призывает. Вроде сказки, а я верю.

–И что сделали с бутылкой?

–А! Короче, туда бабушка пихала мелкие гвозди, булавки, кнопки, соль, высушенные травы. Когда бутылка заполнилась, – она ее запечатала воском от церковной свечки. И куда-то дела. Не знаю, куда.

–Тише! – вдруг попросила Марина.

И когда у подруг возникло ощущение, что у них от напряжения слуха удлинились уши, подруги услышали ровные медленные шаги и прильнули к окнам, слегка отодвинув занавески. Во дворе никого не было, а шаги продолжались.

–Чердак?

–Да нет.

И снова они стали следить за всем происходящим из окон.

Пошевелилась ветка, поползла, как змея, тряпка под забором, упало пустое ведро, по машине Таньки прошелестели опавшие листья с деревьев. Во всем было какое-то неуловимое взглядом движение, какая-то мистика. Но явно предметы шевелились и двигались. Явно в воздухе застыло что-то неопределенное, и плавало, как прозрачное желе.

Тут раздался резкий стук. Со стены упал старый портрет в раме. Рама рассыпалась. В обломках Таня вытащила серебряный крестик и кулончик с образом Девы Марии.

–Это все в старину использовали как оберег. А что за траву ты вынесла?

-На чердаке, в сенцах, везде висели мешочки, связки, веники из ладана, крапивы, базилика, шиповника, полыни, еще каких-то трав, не знаю названия.

–Это было для защиты дома. Зря выкинула.

–Да там все истлело, рассыпалось в пыль.

–Вот, смотри! – Таня показала свой мешочек с ладаном, что висел у нее на шее.

–Раньше у тебя не видела.

–Сегодня специально надела.

Собрали в мусорное ведро обломки рамы, убрали фотографию деда, выпили во сто грамм водки, закусили, но внутри оставалось нехорошее предчувствие.

–Только ты не обижайся, но дед страшный у тебя.

–Ведьмак.

–Шутишь?

–Так говорила бабушка, она была его дочерью. Он ее многому обучил.

…После полуночи не выдержал фонарь, он замигал, выключился, потом включился и в итоге погас.

–Таня, что это? Нас убьют.

–Вот еще! Я тут вспомнила, бабка у тебя колдовала? Вот и доколдовалась…

–Зачем ты так на мою бабушку? Она умерла давно.

–А все проклятия ее действуют.

–Да она не проклинала никого, наоборот, лечила.

–Ага, лечила… Кому ты сказки рассказываешь… С нечистой силой она «якшалась», вот и наказание пришло. Короче, много она «хорошего» в кавычках людям сделала…, так что нечего на зеркало пенять коли рожа крива... Твоя бабка грехов наворотила. И еще неизвестно, кто у тебя там в прошлых жизнях напуршил, – карма нарушена. Теперь наказание.

–Чего ты несешь! Я тебя для поддержки позвала, а ты мне обвинения вкатываешь, как прокурор. Тут участковый днем стращал, теперь ты.

На улице показались тени, и когда женщины стали разглядывать забор, кусты, деревья, дорожку слева от стоящей машины, да и саму машину – там разыгрался целый театр теней. Причудливые формы появлялись на глазах смотрящих, но от кого они происходили?

–Если хочешь знать, черти и другая нечисть так себя и проявляют. А ты не веришь, что это от бабки твоей передалось. Тем более у тебя открыт третий глаз в определенной плоскости - ты видишь эти силы и существа, а я не вижу.

–Мы же обе видели тени.

–Нет, я не видела, и видеть не хочу. Но если в дом влезут, – меня они придушат, а тебя по головке погладят. Ты из той касты, понимаешь. Мне здесь делать нечего. Я уезжаю.

–Да ты водку пила, нельзя тебе.

–Нет, я поеду. Потом все объясню.

–Ну и катись. Подруга еще называется.

–Давай ключи. И не обижайся, пожалуйста.

–Какие?

–От ворот!

–Давай! Беги! Беги! Ты тоже поверила, что мы прокляты?

–Слушай, давай потом, а?

Таня сняла замок, положила в угол, не вынимая ключа. Марина сейчас запрет снова.

Выехала, медленно доехала до угла переулка. И выдавила газ, но педаль тонула, а машина теряла мощность, и вдруг заглохла. Марина несколько раз крутанула ключом. Аккумулятор как будто сдох. Она начала звонить, муж ответил, но не успела его позвать, как телефон погас. Как это все может разом перестать работать? Как все может совпадать?

От двора Тани отъехала чуть больше километра. Да и страшновато было возвращаться. Слева тянулось кладбище.

Может Игорь догадается, приедет за ней. Она пошла стучать в ближайшие ворота жилого дома. Свет у жителей, правда был погашен. Причем у всех свет был тут погашен. Залаяла собака. Никто не вышел. Дальше стучать под этот лай она не стала. Колени уже дрожали? В следующем доме тоже не открыли. На дороге появился силуэт высокого грузного мужчины. Точно, как описывала Маринка своего родственника, как его там, Александра Михайловича. Субъект приближался, будто направлялся непосредственно к ней.

Она быстро пробежала за угол забора, и стала выглядывать.

И увидела… Это был не человек, а особь, закутанная в материи, высоченного размера. То, что можно было назвать руками, имело непомерную длину и болталось почти до пят, будто изогнутые сучья. Ободранный мяч на плечах скорее был головой, а может и чем-то другим… подобием головы… Из уродливой прорехи в том месте, где должен был быть рот, тянулась тёмная, густая, вязкая жидкость, и стекала на землю.

Оно дышало.

Оно двигало конечностями.

Оно чувствовало кровь.

Оно не отпустит свою жертву.

Во рту Тани пересохло. Она попятилась назад, судорожно сглатывая слюну, но слюна не глоталась, она навзничь упала. И понимала, что встать уже не сможет. На локтях стала отползать еще назад, когда раздался пьяный голос, существо исчезло, а какой-то пьяный мужик подходил к ней, расстегивая ремень.

–Что… что тебе надо?..

И тут мужик стал ругаться и глухо «кхэкать», как астматик со стажем...

— Иди сюда, шалава, – хрипел мужик.

Слова прошелестели в воздухе, как рвущийся в клочья шепот.

–Я? Не трогай меня.

Таня поползла на четвереньках, вскочила и побежала по дороге. Мужик погнался за ней.