Неисправность по службе

День 9 мая 1945 года, день победы над фашистской Германией и окончания Великой Отечественной войны, мы с женой (она в то время носила воинское звание техник-лейтенант) встретили в Ленинграде, городе, героически выдержавшем тяжелейшую блокаду и вновь ожившем после неё. Ликование народа на улицах было шумным и даже утомительным, поэтому ближе к вечеру мы решили вырваться из праздничной суеты и возобновить наше довоенное времяпровождение: поехали на Крестовский остров и взяли на лодочной станции тузик под запись фамилии и номера документов и обязательство вернуть его «не позже означенного часа». Если вы представите себе, как 9 мая 1945 года мог выглядеть Финский залив (а хотя бы и Маркизова лужа, как иной раз называют Невскую губу) и небо над ним, то мне не надо объяснять вам, почему мне пришлось уговаривать жену окончить морскую прогулку и повернуть всё же на ост, чтобы сдать тузик вовремя. И я бы, конечно, не стал этого делать, а прокатался бы допоздна, с таким лишь расчётом, чтобы нам с ней успеть вернуться из увольнения, если б не одно обстоятельство. Дело в том, что на лодочной станции я увидел своего старого, но не сказать, чтобы доброго, знакомца. Это был усатый дед-лодочник в выцветшей тельняшке, у которого мы, собственно, и брали тузик. Он работал тут и до войны, только тогда усы у него были от седины серые, а теперь совсем белые. И я его очень хорошо помнил по одному случаю, когда мы с женой, правда, тогда мы ещё не были женаты, не вернули тузик «в означенный час». Она-то этот случай помнила довольно смутно, а самого старика-лодочника не помнила вовсе, но это понятно, почему: её он, когда мы причалили, тут же отпустил, то ли потому, что тузик был записан на меня, а не на неё, то ли потому, что она в то время была ещё не офицером и даже не курсантом Военно-Морского училища, как я, а просто студенткой Индустриального института. Я тогда попросил её, чтобы она сразу поспешила домой и вернулась туда не поздно, и она так и сделала; мне же пришлось задержаться, и о том, как проходила эта задержка, я теперь рассказывал жене, пока грёб к лодочной станции.

В тот раз вместо того, чтобы оштрафовать меня за просрочку и отпустить на все четыре стороны, как поступил бы, наверное, любой нормальный лодочник, вредный дед вызвал комендантский патруль и принялся составлять акт. Патрульные уже давно явились и стояли, переминаясь с ноги на ногу, в дверях лодочной станции, а старик, нацепив на себя по сему случаю очки в металлической оправе, всё ещё писал. «…По-видимому, не имея намерений к хищению народного достояния, именно, тузика со всей принадлежностью, включая сюда вёсла, уключины…» Вот спасибо, дед! Без этой записи уж точно никто не догадался бы, что не было у меня этих самых намерений к хищению! «…А равным образом, по-видимому, не имея намерений к пересечению Государственной границы СССР и побегу на территорию сопредельного государства Финляндии…» Ну, дед… Вот даже и не знаю, как тебя благодарить за это ценное признание, что я, «по-видимому», не финский шпион, и что, возвращая тузик, хотя и не вовремя, я, «по-видимому», вовсе не собирался бежать на нём за границу! В общем, пока лодочник дописывал свой неимоверный акт, время моего увольнения вышло, и патруль в полном соответствии со своими обязанностями доставил меня в комендатуру, откуда я попал прямиком на гауптвахту.

Всё это, только, понятно, гораздо красочнее, я рассказал жене, пока мы возвращались на лодочную станцию, и она согласилась, что раз там сидит такой вредный дед, то тузик нам надо обязательно сдать вовремя. Потому что это для курсанта Военно-Морского училища опоздание из увольнения и попадание в комендатуру является понятным и при достаточно романтической причине даже в какой-то мере простительным. А вот для капитан-лейтенанта, командира отряда торпедных катеров, и для техник-лейтенанта этого же отряда оно таковым быть вовсе не может, пусть даже и в день победы над фашистской Германией, и несмотря на то, что этот капитан-лейтенант и эта техник-лейтенант между собой женаты.

Успев сдать тузик до «означенного часа», мы решили не возвращаться в центр города. Если вы представите себе, как 9 мая 1945 года мог выглядеть Финский залив (а хотя бы и Маркизова лужа) и небо над ним, то мне не надо объяснять вам, почему мы, присев на ступени широкой деревянной лестницы, ведущей с берега на причал, никуда больше в этот вечер не пошли, а предались тихой беседе о наших довоенных воспоминаниях. Но спокойно посидеть нам так и не удалось. Старый лодочник, тот самый, благодаря которому мы теперь любовались вечерним заливом не с тузика, а с берега, вышел из здания лодочной станции, подошёл к нам и уселся на другой конец той длинной деревянной ступени, на которой сидели и мы. Удостоверившись, что находится с подветренной стороны от нас, он достал и раскурил трубку, после чего лицо его изобразило совершеннейшее наслаждение. Мы же оказались после этого его маневра в положении, мягко выражаясь, несколько неудобном. С одной стороны, встать и уйти, или даже просто отсесть подальше с нашей стороны было бы поступком невежливым. С другой – беседа у нас была слишком личная, для того чтобы продолжать её в присутствии постороннего человека, да ещё такого, тёплых чувств к которому мы по понятным причинам не испытывали. Тем более, сидел он так, что ветер относил наши слова в его сторону, и, наверное, даже самый тихий шёпот был ему слышен. Нет, мы рады были тому, что пожилой человек, каких от бомбёжек и обстрелов, а ещё больше от голода и холода погибло в Ленинграде великое множество, пережил блокаду и был, по-видимому, здоров и бодр, причём искренне рады, но этим наши добрые чувства и ограничивались.

Долго сидеть молча было неудобно, и из вежливости я поздоровался со стариком и поздравил его с победой. Он довольно заулыбался и поздравил в ответ нас. Помолчали ещё. Опять же из вежливости я сказал деду-лодочнику, что помню его с довоенного времени: он тогда работал здесь же. Тот опять заулыбался и согласился. Можно было бы посидеть ещё с минуту-другую, попрощаться и уйти, долг вежливости был бы исполнен, но, чёрт дёрнул меня за язык; я взял, да и сказал:

– Собственно, не помни я вас, мы бы, наверное, и сейчас всё ещё катались.

Старик заинтересовался, почему, и пришлось – я сам уж не рад был – напомнить ему стародавнюю историю нашего с ним знакомства, только что рассказанную мной жене, а теперь ещё и вам, мой читатель.

– А то вы бы, небось, и сейчас нам патруль вызвали? И акт бы написали? – завершил я свой рассказ.

– Отчего же? – подумав немного, ответил лодочник, – Во-первых, ради такого дня, как сегодня, можно, наверное. Во-вторых, вы ведь люди взрослые и солидные, награды имеете и нашивки за ранения; вам, может, иногда и стоит не заметить. То ли дело курсанту опоздание спустить. Да ещё комсомольцу. Да ещё ворошиловскому стрелку. Да ещё значкисту ГТО, – вредный дед, похоже, прекрасно меня помнил, во всяком случае, значки, которые у меня тогда были, перечислил безошибочно, – Ему ведь спустишь, а он так и привыкнет. И выйдет из него не офицер Рабоче-Крестьянского Красного флота, а совершенно чёрт его знает, что такое.

Было обидно, и я спросил старика:

– А вы-то сами, как же, разве никогда не опаздываете? И других каких нарушений не допускаете?

– Покуда салажонком был, товарищ капитан-лейтенант, – отвечал тот, – случалось, врать не буду. А как уж в форменные матросы вышел, так более никаких неисправностей по службе не допускал и взысканий не имел, ни до революции, ни в советское время, за что и дослужился в царском ещё флоте до боцмана… – здесь дед сделал паузу, – За выключением одного только случая.

Я не заметил сперва хитринки, мелькнувшей на лице лодочника, и мне стало интересно, какой это он допустил непорядок, а больше того, хотя я тогда этого не осознал ещё, почему этот случай он выделил и сказал про него как бы отдельно от всей остальной фразы.

– Что же такое вы сделали, что на вас наложили взыскание? – спросил я.

– Так взыскания-то у меня,товарищ капитан-лейтенант, никакого не было, – ответил старик, – а была только неисправность по службе. Сигнал не тот засвистал. Велено было один, а я заместо него, наоборот, совсем другой.

– Как же это вы смогли перепутать сигналы? – удивился я, потому что для боцмана это – вроде как для сухопутного человека слова перепутать и вместо одного сказать совершенно другое: например, вместо того, чтобы спросить, который час, рассказать, допустим, как пройти на почту или до ларька с газировкой.

– Это уж бог меня знает, – старик хитро улыбнулся, – То ли я выпивши был, то ли о мыслях задумался. Выпивши быть, ежели не сильно, по тому времени матросу неисправностью не считалось, больше даже скажу, что до войны всем матросам, кроме нежелающих, каждодневно винная порция полагалась, – здесь лодочник улыбнулся как-то особо мечтательно и даже ностальгически. – А вот задумываться было не положено, да ещё о мыслях. Неисправность серьёзная. На то господа офицеры были, чтобы про мысли думать. Так мало того, что я, должно быть, задумался, а ещё и засвистал не то. Велено было «Отбой» свистать, а я заместо того – «Боевая тревога! В ружьё!» В октябре тысяча девятьсот семнадцатого года было.

***

Мы молча сидели втроём на деревянной лестнице лодочной станции и любовались закатом первого дня мира. Я думал про старого боцмана: «Они начали и научили нас, как продолжить. Научили хорошо».