Некрологик

28 февраля. 11.40

…Второго такого дурака, как я, поискать. В ту самую минуту, когда Вейсман появился на пороге, я понял, что он пришёл с крайне скользким предложением, норовя подставить меня. Это читалось и в бегающих глазах, и в кривой улыбке, и в том едва уловимом запахе предательства, который так же ощутим, как смрадный дух дешёвых сивушных масел от контрафактного коньяка. Я уставился в экран монитора, где были написаны пять абзацев некролога, и вздохнул. В такие минуты я всегда жалею, что не курю.

Боря торопливо наклонился ко мне, оперся локтями об стол и шёпотом выдохнул:

— Заработать хочешь?

И тут-то я свалял дурака. Всё, что было нужно, это заинтересованно выслушать, но с сожалением отказаться, придумав весомый повод. Я же поднял на него глаза и резко ответил: «Нет». Ну, не идиот ли? Сказал-то я, положим, чистую правду, но разве это оправдание? В глазах Вейсмана последовательно промелькнули все грани постижения смысла услышанного. Он оторопел, напрягся, подумав, что я просто не понял, потом, отметив твёрдость и резкость моего тона, решил, что я ненормальный, но, будучи весьма упрямым, всё же повторил:

— Ты что, не понял? Я сказал: «Заработать хочешь»?

Мне потребовались годы для понимания того, что вовсе не всё на свете нужно понимать. Кто до конца понял себя — понял весь мир. И неведение невозвратимо. Потерянного не вернёшь. Наивность утрачивается навсегда. В итоге понимание приходило всегда по-хозяйски, нисколько не заботясь, нужно ли оно мне. Пришло оно и ныне, надменно пояснив, что поняв таких, как Вейсман, я рискую перестать понимать себя.

— Борис, я тебя понял. Я не хочу заработать. И я хотел бы остаться один, — мой голос прозвучал утомлённо и немного уныло.

Вейсман не понял меня. Если бы понял — давно бы уже хлопнул дверью. Однако Боря Вейсман — мальчик неглупый, он знает, что заработать хочет каждый, а если кто-то отказывается, то он либо богат, как Билл Гейтс, либо — несусветный дурак. Боря точно знает, что я не Билл Гейтс, значит… Я жду, пока он сделает свой единственно правильный вывод и перестанет досаждать мне, но на мою беду Вейсман, это видно по глазам, вспоминает один печальный эпизод недавнего прошлого, когда я точно предсказал исход событий одного весьма запутанного дела. Тут мне нет прощения, просто был слегка пьян, вот и разговорился не ко времени. Полгода после меня звали Нострадамусом. Это воспоминание сбивает Борю с последнего толку. Он уточняет, всё ещё уповая на то, что я чего-то не уяснил:

— Сто штук запросто снять можно, пойми же! — в его глазах мелькает что-то, чего стараюсь не понимать уже я.

Кому достаточно корки чёрного хлеба, не хочется понимать тех, кому недостаёт чёрной икры к батону с маслом. Ох, уж это чёртова модальность: не хочу понять, не могу понять, могу не понять, не могу не понять, не должен понимать, должен не понимать… Вейсман же по моему отсутствующему виду догадывается, что цифра меня ничуть не впечатлила, и это окончательно убеждает его в том, что я все-таки полный недотёпа. Опасаясь, что я сам этого не постигаю, он растолковывает мне очевидное:

— Ты же пожалеешь! Сам себя дураком после звать будешь! Впрочем, тебя и так уж иные прозвали… — он умолкает, не договаривая.

— На нас постоянно обрушиваются потоки лживых домыслов, — вздыхаю я, — и, что самое страшное, половина из них — абсолютная правда, — я отрешённо гляжу на монитор, и уже с лёгким вздохом нетерпения ожидаю, когда же Боря исчезнет.

Вейсман, окинув меня напоследок уничижительным взглядом и прошипев: «дурак», уходит, хлопая дверью.

Я поднимаюсь и щелкаю замком. До перерыва ещё четверть часа и я надеюсь провести их в тишине, начиная медленно набирать на клавиатуре прочувствованные слова нового некролога: «Коллектив фирмы «Орион» и республиканское сообщество риэлторов понесли тяжелую утрату. От нас ушёл истинный профессионал своего дела Борис Иосифович Вейсман. Вклад Бориса Иосифовича в дело становления риэлтерской профессии неоценим. Его мудрость и терпение, честность, отзывчивость и человеческая теплота производили глубочайшее впечатление на всех, кто его знал. Он терпеливо и доходчиво передавал знания новичкам; со знанием дела выступал как эксперт рынка недвижимости перед аудиторией в СМИ; ярко и с достоинством представлял нашу свою компанию на форумах и конгрессах.

Мы гордимся тем, что этот незаурядный человек входил в наш коллектив. Сотни людей будут помнить уроки Бориса Вейсмана…»

14.00

…Судьба занесла меня сюда, в горное захолустье на границе с Абхазией, четверть века назад. Сначала я думал, что это ненадолго, потом понял, что глупо искать себя за тридевять земель. При этом я никогда не мог сродниться с этими местами: любое прибежище здесь казалось временным и случайным, отношения — пустыми. Возвращаясь в город своего рождения, я моментально забывал имена живущих здесь. Впрочем, уезжая оттуда, я забывал живущих там. У меня нет и прошлого: вчерашний день всегда уносит с собой все свои заботы. Это началось давно, с тех пор, как я перехоронил почти в одночасье семью, и как-то закрепилось.

А несколько лет назад я сам чуть не присоединился к мертвецам. Сданный во время диспансеризации анализ показал белокровие. Я счёл борьбу с подобным недугом глупостью, а сам недуг — вежливым приглашением на тот свет, и решил позаботиться о своих похоронах, зная, что больше это сделать некому. Увы, оказалась, что приобрести гроб в этом лучшем из миров можно только по справке о смерти, но получить на руки справку о собственной смерти практически невозможно! Я плюнул, начал пристраивать своего кота Гая Фелициануса, столкнулся со знакомым врачом и предложил ему кота, пояснив причину. Он велел сдать повторный анализ. Из него стало ясно, что я поторопился. Мой коктейль из лейкоцитов и эритроцитов даже заслуживал звания донорского. Я порадовался, что не нужно расставаться с Гаем Фелицианусом, но иных причин радоваться не видел. И именно тогда я начал сочинять некрологи и надгробные речи в римском духе.

Некрологи же на живых я пишу, вовсе не желая им смерти. Для меня — это школа доброжелательности и этикета. Так я учусь думать о мёртвых, как о живых, и мечтаю научиться думать о живых, как о мёртвых. Но не получается. Как-то от меня потребовали некролог о только что скончавшейся чиновнице из министерства культуры. Срочно в номер! У меня его не было, зато в папке лежал старый текст о давно почившей даме из министерства образования. Я открыл текст и поставил автозамену: вместо некролога Светланы Борисовны он стал некрологом Софьи Петровны. Внимательно перечитав, я исправил пару деталей и проверил, не вкралось ли где неточности. А через пару дней мне через босса выразили благодарность за прочувственные слова в адрес покойной и спросили, почему я не пришел на церемонию прощания, если был столь близко знаком с ней?

Так я, дурак, понял, что такое стандарт человека.

15.30.

Впрочем, всей правды я не сказал. Я не просто дурак, я ещё и ничтожество. Об этом мне сообщают в конторе нечасто, всего три-четыре раза на дню, но я — умница, сумел запомнить. Впрочем, до конца это не решено — тема у коллег в процессе обсуждения.

— Он просто социопат, — высокий голос за стенкой, в бухгалтерии, принадлежит, бесспорно, завхозу конторы Раечке Мечниковой, умненькой девочке, которая, услышав этот термин год назад в модном английском сериале, не поленилась заглянуть в Википедию.

— А, может, он страдает от одиночества? — слышится хриплый голосок кассирши Вики, — просто вида не подаёт. Или он аутист?

Мне и хотелось бы не слышать эти разговоры, но ведутся они неизменно громко и слышны через коридор. Они не бесят, а даже льстят: ведь ни о ком в нашей конторе не говорят так много, как обо мне. Я для девиц — загадка и притча во языцех. Чего не скажешь о тех, кому за пятьдесят.

— Он — обыкновенное ничтожество, а одиночество — вовсе не диагноз, а образ жизни, вполне удобный для эгоистов, — отрезает бухгалтер Татьяна Павловна.

Ей не возражают.

Но это женщины. Мужчины же в конторе считают меня глупцом, ибо, по их мнению, ни один умный человек, имея два университетских образования, не стал бы гнить в таком захолустье, как наше. Правда, мне этого никто в глаза не говорит: я не из тех, кого можно фамильярно похлопать по плечу, зато я легко могу изобразить в разговоре с собеседником горестную гримасу аристократа, внезапно понявшего, что судьба столкнула его с идиотом, но он слишком хорошо воспитан, чтобы выказать это понимание публично.

Сам-то я полагал, что привыкнуть к одиночеству, не ждать ничего от других и в проступившем равнодушии к чужим мнениям обрести истинную мудрость, — вполне достижимо. Мне всегда нравилось погружение в полуночные мнимости тихого уединения и упоение льдом аскетизма. Если ты одинок, то полностью принадлежишь себе. Никого нет дома. Частная собственность. Входа нет. Просьба не беспокоить. Не входить, убьёт. Осторожно, злая собака.

Я всегда стремился оградить себя от людей, избегая создаваемой глупцами суеты. В итоге сегодня со мной рядом нет тех, кто нужен мне, если предположить, что мне кто-то нужен. Нет и тех, кому нужен я. Рядом никого нет. Но я всегда понимал, что от меня веет холодом и не хотел притворяться пламенем.

И тут пришла пора для третьего откровения. Я не просто дурак и ничтожество. Я ещё и очень честен. Притворство мне органически чуждо, необходимость лгать, даже из жалости, утомляет. Не здесь ли тайная причина склонности к уединению? Общество требует лжи.

Таким образом, я честен от надменности, глуп от излишнего понимания вещей и ничтожен от одиночества. Картинка не в фокусе, но не спорить же с бухгалтершей?

17.30.

Говорят, каждого мужчину где-то ждёт женщина. Просто не все знают, где именно, и потому не всем удаётся избежать этой встречи. Я знал, где именно меня ждут, но черта лысого мне это помогало. Рита стояла на пороге конторы, а так как чёрного хода в офисе нет, а пожарный закрыт — мы неминуемо встретились. Худший из вариантов: девица, не дающая проходу холостяку, нисколько не интересуясь ничем остальным. Это можно понять и оправдать законом жизни, правда, только если жертвой матримониальных планов выбрали не вас.

Как-то ей удалось добиться, чтобы я подвёз её, и с того дня она постоянно стала ждать меня у входа. Нет ничего более раздражающего, чем настойчивость не нравящейся женщины, но я всегда немного гордился стоицизмом своей натуры.

В машине Рита никогда не пытается строить мне глазки, ибо я не отрываю глаз от трассы, но постоянно намекает, что мужчина без жены — человек пропащий, спрашивает, кто мне стирает и гладит, интересуется, есть ли у меня подружка? Я мычу что-то неразборчивое.

Но сегодня Рита почему-то молчит, и я стараюсь не перебивать ее. Женское молчание — хрупко, как хрусталь, лучше не кантовать.

Подъехав к её дому, неожиданно слышу:

— Слушай, а ты тоже считаешь, что это по справедливости? — голос девицы странно хрипл, почти истеричен.

Изумлённо поднимаю глаза. Рита насуплена, раздражена и взвинчена, она уставилась на меня исподлобья и явно ждёт ответа.

— Что именно? — недоуменно вопрошаю я, поняв, что в конторе опять произошло что-то такое, что, как обычно, оказалось мной незамеченным. Я полдня работал над материалом, потом сочинял некролог боссу, с которым погрызся утром и Вейсману, который надоел мне перед обедом, и, наверное, пропустил очередной скандал или склоку сотрудников.

Губы Риты превращаются в тонкую полоску, глаза сужаются. Она некрасива, но не пугающе, однако с подобным выражением на лице уподобляется мегере. Девица стремительно выскакивает из машины и нарочито громко хлопает дверью.

Я не люблю и боюсь женских истерик и торопливо уезжаю.

19.20.

У меня есть три счастья: дом в пригороде, доставшийся от тётки, камин, сделанный в нём по моему заказу, и — мой обожаемый чёрный кот Гай Фелицианус. Я мог бы дать ему другое, не столь претенциозное имя, тем более что найден он был котёнком возле помойки, но так как кроме меня к коту всё равно никто не обращается, затрудняю я только себя.

Впрочем, какие затруднения? Кот, соскучившийся по хозяину за долгий зимний день, не отходит от меня ни на шаг и готов откликнуться на любое имя. Меня пленяет его кошачья грация, мягкость чёрных лапок и трепет чутких ушей.

В жёлто-зелёных глазах Гая Фелициануса — бездна ускользающих смыслов, почти неощутимых, как тающий сон при пробуждении, самум пустынь с душным жаром огненного солнца, стекающего расплавленным янтарём в бокал коньяка, мерность часового механизма, затягивающего меня в свои незримые шестерёнки, томительные страхи внутренней порочности и остроумный дух отрицания. В них также мелькают навязчивые фантазии преждевременного опыта и чудовищное упоение гордыней, вожделение, измены, злопыхательства, хандра, гримасы и неврозы, путаные цепочки рассуждений затравленного абсурдом здравомыслия, мрак, жуть, разнузданные страсти, томительные часы молчаливого равнодушия, чудища и призраки, растлевающие душу силлогизмы, непристойности и отчаянные угрызения совести...

Кошачья жизнь, надо полагать, весьма интересна. Не то, что моя.

23.40

Звонок зазвенел за полчаса до полуночи, когда я, погасив свет и отодвинув портьеру, смотрел с Гаем Фелицианусом на полную луну. Луна — божество ночи, думать иначе — ересь. Звонить же в такое время — явное пренебрежение этикетом. В моем списке абонентов — не более двадцати имён. На дисплее был только номер, однако я знал, кто звонит. К телефону тянулся медленно, надеясь, что Ирэн даст отбой, при этом прекрасно понимал, что зря надеюсь.

— Ты не спишь? — раздаётся в трубке грудной голос.

Дурацкий вопрос вполне заслуживает дурацкого ответа.

— Сплю, — я бестрепетно умолкаю, правда, не сумев сдержать тяжёлого вздоха.

Звонок Ирэн в моём понимании — дурной тон. Она принадлежит той жизни, когда у меня ещё были какие-то связи в этом мире. Сегодня мне за подобные отношения, пусть и разорванные, стыдно. Ирэн же завела дурную привычку считать меня «бывшим другом» и часто звонить, обременяя рассказами о своей жизни.

— Ну, полно тебе, — осаждает меня она, — нам нужно серьёзно поговорить.

Я не очень-то уверен в возможности серьёзного разговора с Ирэн, но, как истинный философ, покоряюсь неизбежному, вяло наблюдая, как Гай Фелицианус у меня на коленях лениво пытается почесать задней лапкой за ухом, а луна за окном погружается в паутину ветвей старого вяза. Веки мои слипаются.

— Что ты молчишь? — в голосе Ирэн проступает раздражение, которое тут же погасает. Она вспоминает, с кем говорит. — Ты слушаешь? Мне нужна твоя помощь.

Луна тем временем выбирается из путаных изгибов ветхих ветвей, изъязвлённых, словно проказой, вязкой жёлтой плесенью и уплывает в туман пролеска, в причудливое марево серо-бело-свинцовых облаков. Гай Фелицианус не спит, но следит за ней жёлто-зелёными глазами.

— У меня сейчас документы в ОВИРе, — легко, слишком легко щебечет в трубке Ирэн, — а тут такая возможность…

Из дальнейшего щебетания выясняется, что есть возможность покупки однокомнатной квартиры, один приятель, кредитный брокер, пообещал помочь.

Стало быть, новый любовник, делаю вывод я.

—Он справку о доходах, говорит, сделает, просто у меня сейчас паспорт в ОВИРе…

Следовательно, ей нужен мой паспорт, понимаю я и резко перебиваю:

— У него есть договор на посредническую деятельность? Офис? Сайт? — лениво спрашиваю я, абсолютно уверенный, что Ирэн этим даже не поинтересовалась, — твой дружок — жулик. За подделку справки о доходах причитается уголовная ответственность, и доказать потом, что ты не имеешь отношения к фиктивным документам, будет очень сложно, — я сказал вполне достаточно, чтобы заставить Ирэн понять, что на меня рассчитывать глупо, но для вящей уверенности веско добавляю, — это жульничество, девочка…

В трубке раздаётся шипение, потом визг, из которого я понимаю, что я просто сволочь и дурак, ничего не понимающий в жизни. Потом слышится новое обвинение, которое заставляет меня высоко поднять брови.

— Ты — просто фарисей! — в трубке раздаются гудки отбоя.

Я искренне удивлён, ибо понятия не имел, что Ирэн знает такие слова.

Часы на стене мерно бьют полночь. Я размышляю над услышанным. Стало быть, если бы я согласился подставиться под дурную авантюру, был бы добрым самаритянином?

Несколько минут пребываю в сонном недоумении. Сложнее всего с истиной в те времена, когда истиной называется всё, что угодно. При этом в голове моей неотчётливо и туманно мелькнула полусонная догадка: не Вейсман ли является этим брокером, но они, кажется, незнакомы, думаю я, точнее, ничего я уже не думаю, а просто, взяв под мышку Гая Фелициануса, иду спать. Утро вечера мудренее.

… Увы, стоило мне лечь, сна как ни бывало. Я сначала впотьмах размышлял, что всё зло в мире – от женщин, думая про надоедливую Риту и утомительную Ирэн, но тут же, вспомнив Вейсмана, понял, что неправ.

Я подтянул к себе ноут, снова забарабанил по клавишам, сочиняя надгробные речи для Ирэн и Маргариты, понимая, что просто изгаляюсь, написанное всё равно никогда не попадёт на полосу.

…Однажды я был приглашён на выставку местного художника. «Как вам этот горец с кувшином?», — спросили меня. «Нестандартно», — осторожно ответил я, пытаясь понять, где горец, а где кувшин. Сам я видел восьмерку из двух амфор и змею, стоявшую на хвосте. Мои некрологи также отражают реальность, как картины этого живописца, но мне нравится их писать.

«Время было совершенно не властно над этой женщиной…», проступили на белой странице черные лаконичные строки. Чудесно сказано. Ёмко и образно. Беда только, что с годами иногда происходит обсценизация эвфемизма, и штамп «я вас услышал» зазвучит как «отвали», а нейтральное «похерить» становится руганью.

Но я отвлёкся. Итак, «время было совершенно не властно над этой женщиной…» Ну да, дурой была, дурой и осталась. Такие никогда не умнеют. Я откинулся в кресле и вздохнул. Маргарита исключительно правдива, жаль только, что глупость не дает ей понять, что важно, что нет: она не отличает мелочей от серьезных проблем, и не умеет выделять ценное из информационного мусора. Писать тоже не умеет. Хочет казаться разносторонней, «особенной», «не такой как все», но одевается, как любимая актриса, и читает книги подруги. Ленива, ординарна и суетна. По её мнению, проблемы в жизни вытекают не из её поступков и мыслей, а просто это «судьба».

И что бы я сказал у её надгробия? Я мысленно напялил алую тогу и лавровый венок.

«Маргарита была талантливым журналистом, автором аналитических статей, проникновенных интервью и злободневных репортажей. Умела находить подход к людям, и коллеги уважали как её опытного мастера слова. Она всегда была готова в любое время выехать на место событий и подготовить к публикации отличный материал, поданный в неповторимом авторском стиле. Была образцом преданности делу, ответственной, неконфликтной, однако, когда было необходимо, проявляла твёрдую принципиальность. Мне будет очень тебя не хватать, Маргарита…»

Недурно. А вот Ирэн… Я снова задумался. Та говорит без нужды, причем только о себе. Жаждет внимания, и даже если разговор идёт о космосе, переведёт его на себя. Бесконечный поток слов так и льется из неё, ставя вас в вынужденное положение слушателя. Не видит, что с ней скучно, что вы опаздываете и смотрите на часы. При этом большая часть сказанного вам точно не нужна, а в некоторых случаях и вовсе не предназначена для ваших ушей. Она вечно ищет себя, но, понятное дело, ничего не находит, и точно прозревает любые причины событий. Сосед купил хорошую машину? Наворовал. Прохожий идёт неуверенной походкой? Наркоман или алкоголик. Продавец не сделал ей скидку в магазине? Жлоб и сквалыга. У девушки новый айфон? Вы уже поняли, как он ей достался?

Я снова забарабанил по клавишам. «Сегодня мы провожаем в последний путь Ирину Гайворонскую. Как сказал поэт, когда человек умирает, изменяются его портреты. В такие минуты всегда заметнее становятся прекрасные качества души ушедшей. Оборачиваясь назад, видны острый интеллект, опыт и настойчивость в достижении целей. Она постоянно росла над собой, и если бы смерть не прервала её духовное развитие… Тут я поставил многоточие. У меня много друзей, но никого не было ближе. Душа кровоточит от безвременной утраты».

1 марта. 9.30

Поднялся в семь утра и, накормив Гая Фелициануса, собрался на работу. Неожиданно от Никольского храма, чьи купола видны из окна, раздался удар колокола. Я растерянно уставился на календарь и понял, что сегодня начало весны и суббота. Зачем я проснулся в такую рань, когда мог бы поспать ещё пару часов? Ну, не идиот ли? Однако сделанной глупости не воротишь, тем более что кровать уже занята: на ней свернулся клубком сытно позавтракавший гусиным паштетом Гай Фелицианус.

Впрочем, я благодушен по натуре, и раздражение быстро проходит: впереди два дня отдыха. Подхожу к книжному шкафу, размышляя, что бы почитать. Количество книг, которые остались на моих полках, невелико и неумолимо сокращается с годами. Оказывается, с течением лет даже лучшие книги блекнут. Это я заметил недавно — раньше блекли только люди.

Когда-то после школы я на год расстался со своим приятелем, уехавшим поступать в Москву. Когда он вернулся, я по случайно оброненной им фразе вдруг понял, что он — дурак. Понимание это было столь отчётливым и обжигающим, что у меня упало сердце. Он остался таким, каким был, значит, я поумнел? Это было первым в моей жизни «горем от ума». Что мне стоило не увидеть его глупости? Что стоило смириться с ней? Но, заметив, что и он тяготится общением, я разорвал эту связь без всякой жалости.

Тогда я был глуп, мне казалось, что это частный случай. Я ещё мечтал о друге, как о возможности быть понятым, но моё смешное стремление зарифмовать хаос души с гармонией звёзд было обречено изначально.

В одиночестве я копался в себе, нашёл там бездны мрака, годами с любопытством вглядывался в них, потом, абсолютно потеряв интерес к себе, да и попросту устав от себя, обрёл Бога. Точнее, Он обрёл меня. В итоге ничтожно малая величина, помноженная на бесконечность, стала бесконечной. Я приобщился к бессмертию, начал мыслить столетиями, пил вечность, как вино. Человека же мне хватало на вечер, я исчерпывал его за считанные часы и с ужасом смотрел на него: «И это всё?»

Вот тогда-то я и стал предпочитать покойников — они были интересней живых. Я с удивлением обнаружил, что Ансельм Кентерберийский и Роджер Бэкон куда умнее моих университетских профессоров, Фома Аквинат ронял мысли, которые были на голову выше всего, что я когда-нибудь слышал, а с Августином Аврелием я был бы не прочь даже выпить на брудершафт. Но я прозевал, точнее, просто не заметил момент, когда духовная отрешённость медленно перетекла в безучастие к происходящему вокруг меня. Оно перестало быть настоящим.

Как-то на кладбище я поймал себя на странном ощущении болезненного любопытства к смерти. Не к суициду, вовсе нет, но к тайне перехода в вечность. Когда я случайно обронил это в компании, на меня посмотрели, как на зачумлённого, и спросили, чего я выпендриваюсь? А между тем это был вовсе не эпатаж. Я просто забылся, вот и сказал, что думал. Мёртвые бы, выслушав, вежливо промолчали. И Гай Фелицианус тоже ничего бы не ответил.

Что же удивляться, что я предпочитаю котов и мертвецов обществу живых?

12.10

Пробило полдень.

«Однако хватит дурью-то маяться», — сказал я себе, и, воспользовавшись тем, что кот сдвинулся на край постели, растянулся рядом и проспал несколько часов, компенсируя недельный недосып. Около четырёх проснулся и горестно оглядел комнату. Я вообще-то не приверженец барства и не могу назвать своего происхождения дальше третьего колена, что в стране со столь непредсказуемой историей, как Россия, в общем-то, совсем неудивительно. Но мне всегда хотелось, чтобы не Гай Фелицианус будил меня по утрам пронзительно-голодным мяуканьем, а старый преданный слуга прерывал бы мой сон проникновенными словами: «Барин, кушать подано-с»…

Однако каким бы дураком я ни был, я умею отличать мечты от яви. Слуга не придёт, готовить ужин мне придётся самому и поскорее, ибо Гай Фелицианус дерзко вострит когти о мой плед и громко мяукает. Он голоден.

17.00

Звонок раздался около четверти пятого. Звонили в дверь. Гость знал, что я дома, ведь окна были освещены, и звонил настойчиво, как кредитор, а между тем я никогда ни у кого не занимаю. Я со вздохом пошёл открывать. И при луне мне нет покоя. О, тишина сомкнутых уст. Молчание неисчерпаемо. Не вспугните птиц полуночных. Не будите спящую собаку. Silentium.

Гай Фелицианус тоже исполнен недоброжелательности к незваному гостю и, выгнув дугой спинку, недовольно шипит. На пороге Фирсов, мой сослуживец. Что могло привести его ко мне в субботний вечер? На его посеревшем лице странное выражение. Я молча жду его первых слов, пребывая в полном недоумении.

— Ты знаешь уже? Я тебе звонил, да телефон отключён... Рита Латынина повесилась. Там милиция. Она заходила к тебе вчера?

Новость доходит до меня медленно, растекаясь по мозгу, как ртуть, но тут же и блокируется.

— Она никогда сюда не заходила, — голос мой глух и враждебен, и я замечаю, что Шурик смотрит на меня с испугом.

— Да я ничего не говорю... знаю. Я не о том... — Фирсов пятится от меня, — просто...

— Что просто? — я смотрю на Фирсова. — Что просто?

Шурик пожимает плечами и торопливо, с застывшим страхом в глазах, ретируется. Я, закрыв дверь, озираю себя в зеркале. Мне понятно, что испугало Фирсова: рожа у меня сложнее, чем я сам, прозрачные сине-зелёные глаза кажутся глазами мертвеца, выбритые до синевы впалые щеки и чёрные волосы усугубляют дурное впечатление. Я похож на манекен.

Смартфон точно оказывается разряженным. Со вздохом ставлю его на зарядку и иду готовить ужин: Гай Фелицианус уже урчит в столовой, забравшись на ящик с кошачьим кормом. Ему наплевать на жизнь и смерть людей.

Я — не кот. Почему же плевать и мне? Я неуязвим для скорбей и недосягаем для волнений, ибо «пережил свои желания». Против шерсти мира пою. Кривизна путей прямо пропорциональна вывихам мысли. Мир — мертвый глаз в черепе чудовища…

Со мной точно что-то не то. Если человека нельзя потрясти, с ним что-то сильно не то...

Впрочем, после ужина я уже не столь категоричен. Живя один, я несколько одичал, и, похоже, перестал различать добро и зло. Господи, прости меня, грешного... Известие о гибели человека, который ходил рядом, путь и по касательной, не должно проходить мимо души. Что могло случиться?

Я вспомнил, что накануне что-то произошло, и Рита спрашивала моё мнение об этом. Но я всё утро работал, в обед выпроводил Вейсмана, после обеда был занят. Я смутно припомнил, что в приёмной шефа во второй половине дня был какой-то шум и крики, но не обратил на это внимание. Крики раздаются там часто, причиной может быть как отсутствие скрепок или поломка принтера, так и известие, что сотрудник конторы набрался в дым и не вышел на работу.

Но как происшествие — что бы там ни случилось — может быть связано с Латыниной? Оно и было причиной самоубийства? Я так мало знал Риту, что ни о чём не могу судить.

Тут я понял, что меня раздражило при известии Фирсова. Он полагал, что причиной могли быть мои отношения с ней, и взбесило меня не то, что он предполагал то, чего не было, а то, что он мог ненароком и угадать. Отсутствие у тебя интереса к кому-либо не исключает его интереса к тебе.

Вообще, наличие дурных несовпадений в моей жизни встречалось неоднократно. Я даже откровенно удивлялся людям, влюблённым взаимно, ибо сам же никогда не любил тех, кто пленялся мною, и в тот единственный раз, когда полюбил сам, не встретил взаимности. Тогда это огорчило меня, но сегодня я благодарю Бога за все и не склонен искать пустых связей. Да и любых других тоже.

Была ли Рита влюблена в меня? Мне хочется ответить: «нет», но любовь — абсурдистская пьеса, сенсибельная интеллигибельность, гибельная метафизика диалектики, бесконечность тавтологии, и ждать можно всего, чего угодно. Мне просто хочется, чтобы все это не имело ко мне никакого отношения — по нереальности чужих утопий и отсутствию моих желаний. Эмпирическая невозможность тут стоит терминологической.

Но все может быть.

…Только тут я вспомнил, чем занимался этой ночью. Готовил надгробную речь покойнице, понятия не имея о её смерти. Нелепость.

3 марта. 10.00

В понедельник выяснилось, что Рита оставила записку. Когда мне пересказали её текст, пол медленно поплыл у меня под ногами. Тот шум в минувшую пятницу, был, оказывается, следствием скандала после выдвижения моих коллег на почётное звание «заслужура», сиречь, заслуженных журналистов. А вот в филармонии по соседству с нами дерутся за звание «засракуля» - заслуженного работника культуры.

Наша фирма занимается брокерской деятельностью, недвижимостью и имеет свою газету, в которой дает свои материалы, оплаченные местным парламентом. И в нашем захолустье заслуженных — как собак нерезаных, так же как кандидатов и докторов всяких несусветных какопрагмософских наук. На «заслужура» выдвинули молодую девицу, как сплетничали коллеги, любовницу нашего шефа, между тем, на звание претендовала Рита, добросовестно отработавшая в конторе необходимые для звания пятнадцать лет.

Вот что показалось ей несправедливым, запоздало понял я. На меня навалилась странное оцепенение. Я пытался объяснить нелепый поступок коллеги женской истеричностью, предположил, что этот случай мог просто наслоиться на ряд мелких нервирующих событий, оказаться «последней каплей», и возможно, моё безразличие к тому, что она считала столь важным, тоже обидело ее.

Но все эти гипотезы меркли перед странным омерзением: как мог человек счесть значимыми столь пустые побрякушки? Тщеславие? Обида? Гордость? Зачем ей это дурацкое звание? Трагичность необратимого поступка слишком контрастировала с ничтожеством причины.

Я поймал себя на этой жестокой мысли и покачал головой.

Шеф, узнав обо всем только утром, исчез с работы, Фирсов, дыша перегаром, собирался в командировку на форум журналистов, а в бухгалтерии стоял ровный зуммер: две девицы с заплаканными глазами тихо обсуждали произошедшее, ещё две — откровенно злорадствовали и поносили шефа. Похороны были назначены на одиннадцать и я, воспользовавшись всеобщим замешательством, сдал деньги на венок и незаметно ускользнул.

Оглашать вслух свою загодя написанную похоронную речь, я, понятное дело, не собирался, однако в конце дня сдал текст некролога в редакторскую.

18.00

Почему, когда раздаётся стук в дверь, мой кот всегда уверен, что это к нему? Викентий Габрилович, мой шеф, неожиданно нанёс мне визит около пяти вечера в понедельник. Мы не друзья, но в известной мере ценим друг друга: он позволяет мне свободный график работы, а я пишу за него отчёты в парламент и курирующее нас министерство. Ссор между нами никогда не было, и даже если я получал порой меньше, чем рассчитывал, мне никогда не приходило в голову упрекать за это Викентия: у него больной ребёнок-инвалид и, судя по сплетням, молодая подружка в конторе. Деньги ему нужнее, чем мне.

Злые языки утверждали, что именно из-за постоянного воровства шефа ребёнок и слег с онкологией, но я понимаю божественную справедливость немного иначе и никогда не комментировал подобные разговоры.

Шеф, едва я открыл дверь, протащился из прихожей в зал почти на автопилоте. Он сбросил на диван куртку и вытер потное лицо платком. От него разило мятно-хмелевым запахом валокордина, вокруг глаз темнели серо-зелёные круги. Вообще же Викентий очень красив, и считается в городе самым завидным любовником.

Я понял, что привело его ко мне, молча сел в кресло и подманил к себе кота.

— Ты тоже считаешь, что это все из-за меня? — Тон Викентия был почти так же надрывен и истеричен, как в прошлую пятницу — голос Латыниной.

Мне не нравится, когда от меня требуют высказывать отношение к пустым дрязгам нашей конторы, тем более, что когда я говорю правду, это оскорбляет людей. Что поделать, они куда больше злятся на безразличие, чем на одержимую ненависть. Я понимал, что Габрилович чувствует себя виноватым в случившемся и жаждет услышать что-нибудь утешительное. Также мне было ясно, почему он выбрал для этой цели меня: при моей апатичности и равнодушии к конторским делам он не ждал ни проповедей, ни нравоучений.

Меня же ситуация тяготила. В субботу я винил себя, и, в общем-то, не исключено, что я тоже добавил Рите боли, а теперь передо мной сидел тот, кого обвиняла сама покойница. Что бы я ни сказал — всё будет пустым, ибо сказать мне, по большому счету, было нечего.

— Скорее всего, просто совпало что-то. А кого выдвинули на это чёртово звание?

— Я думал... откуда я мог знать? Я хотел... — Габрилович мнётся, но все-таки выдавливает, — я Сикержицкую выдвинул, Анну, она старается, и я думал...

Стало быть, не врёт народ, подумал я, заметив пунцовые пятна, появившиеся на шее и щеках Викентия. Анюте Сикержицкой тридцать лет, и подобное предпочтение моего сорокатрёхлетнего шефа, конечно, оправдано чем-то более весомым, чем старание. Девицу зовут в нашей конторе полной дурой, но это, в общем-то, неправда: девица, хоть и дура, вовсе не полная, а стройная и худенькая. И, видимо, «милому мила и без белил бела».

Я киваю боссу.

— Полно. Смотайся на пару недель в Москву, тут всё постепенно и затихнет.

Совет мой приходится впору, видно, что Габрилович и сам думал об этом.

— Да, наверное... Ну, чего она так, а? — неожиданно снова начал ныть он. — Зачем? Нельзя, что ли, было по-нормальному?

Я уже сказал Викентию всё, что он хотел услышать, и дальнейший разговор мне кажется излишним. И такого мнения придерживаюсь не только я, но и Гай Фелицианус, который спрыгивает с моих колен и вальяжно дефилирует в коридор. Чтобы ответить на вопрос Габриловича, мне придётся уточнить, что он считает нормальным, а это может непредсказуемо усложнить разговор. Я поднимаюсь.

— Всё пустое, не нервничай.

Габрилович явно не слышит меня.

— Ещё и подлецом меня назвала в этой записке чёртовой. Теперь с ментами объясняйся, шум по городу пошёл. Лидка сегодня же, как пить дать, всё узнает, домой идти не хочу …

Да, беспокойство Габриловича вполне оправдано. В нашем городишке новости распространяются мгновенно.

На всякий случай гостеприимно расшаркиваюсь.

— Можешь переночевать у меня. — Слушать весь вечер нытьё ипохондрика не хочется, но я пытаюсь проявить сочувствие. У меня плохо получается: ничего я не чувствую, кроме усталости и желания принять ванну, но «приличие есть приличие».

— Да нет, спасибо, пойду, — Габрилович, тяжело поднявшись, выходит в коридор и тут неожиданно хмыкает.

— Здорово, ничего не скажешь.

Я недоуменно смотрю на него и вижу, что Викентий разглядывает коврик у порога моей двери. Коврик полукруглый, в форме веера, с меандровым узором и любезным словом welcome в середине. Правда, принеся его из магазина и приложив основанием к двери, я обнаружил, что welcome расположено вверх ногами по отношению к входящему и читается только когда гость уходит, ибо коврик предназначен для наружного использования, у меня же он лежит в прихожей. Сейчас странность расположения надписи заметил и Габрилович, возможно, прочёл в этом и подлинный смысл моего радушия.

— Слушай, а ты что, так один и живёшь, Марк?

С чего вдруг эта мысль проступает в голове шефа — понять невозможно. Я же не люблю такого рода разговоры, особенно помышляя о том, что, вместо того, чтобы переливать из пустого в порожнее с шефом, мог бы уже нежится в ванне.

— Ага, не люблю скандалы с бабами, — я стараюсь сохранить на лице серьёзное выражение и ловлю запрыгнувшего на тумбочку Гая Фелициануса. — С котами спокойнее.

Мои слова тонко напоминают Габриловичу, что ждёт дома его самого, он зримо мрачнеет и уходит.

Welcome отсюда, Викентий.

21.00

Интеллектуальные причины ошибок заключаются в отсутствии внимания и умения мыслить, в слабой памяти, непривычке к точному словоупотреблению, бедности знаний, лености и трусости мышления, в страстях и пристрастиях. В чём я заблуждаюсь, если не понимаю людей? Эти глупые мысли пришли мне в тёплой ванне, но, в отличие от Архимеда, я не закричал в итоге: «Эврика!»

Несколько минут я добросовестно размышлял о Габриловиче. Я мог бы понять его желание отдохнуть с молодой девицей от семейных проблем и мыслей о больном ребёнке, если бы не одно обстоятельство: я точно знал, что женился Габрилович на Лидии Ракитиной обдуманно. Его будущий тесть был при старом режиме начальником крупного главка, половину которого после приватизировал. Он пообещал предполагаемому зятю солидную должность и не обманул: Викентий в тридцать лет возглавил нашу фирму и прошёл в местный парламент. Дальнейшее — молчание. Точнее, догадки.

Я пару раз на корпоративах встречал Лидию Габрилович, и этих немногих встреч с лихвой хватило для понимания, что успех моему боссу достался непомерно дорогой ценой: Лидия вполне способна распугать гей-парад, наряд ОМОНа и шабаш сатанистов. Сам я предпочёл бы мести улицы и рыться в мусорных баках, чем лечь в постель с супругой Викентия, отличающейся к тому же нравом истеричной ведьмы.

Но тут уж каждый выбирает сам.

Однако я предполагал, что до скандала в благородном семействе не дойдёт: несмотря на вздорный нрав и поистине замечательное уродство, мне все же показалось, что у Лидии Яковлевны голова на месте, и она не променяет ветреного красавца-мужа на долю брошенки. Да и Габрилович, когда придёт в себя, вполне способен выйти сухим из воды. Чай, не в первый раз. Ведь ещё классик заметил, что кот, когда ходит налево, всегда хорошо рассказывает сказки.

4 марта. 7.40

Весна пришла, хотя бы календарная, но на улице холодно, слякотно и мерзко. Но не это самое обидное. Самое обидное это когда с утра уходишь на работу, сонный, невыспавшийся, оборачиваешься у двери, чтоб посмотреть, все ли в порядке, и видишь, как Гай Фелицианус уже дрыхнет на твоей кровати, уютно устроившись на теплом одеяле, раскинув по сторонам мягкий хвост и пушистые лапки.

А на работе меня по поводу последних дней Риты опросил полицейский. Меня спросили, почему покойная написала в записке о предательстве самых дорогих людей? Кто они? Кто её предал? Я был кристально честен. Сказал, что ничего не знаю. Моих коллег тоже опросили — после чего служитель закона покинул помещение. Обстановка в конторе резко изменилась: никто не сказал ни слова о пассии шефа, все недоумевали и ссылались на неуравновешенность покойной. Объяснение тому простое: военная операция, на дворе кризис, босс, каким бы свинтусом ни был, всё равно останется у руля, Риту не воскресишь, и, вообще, чего сплетничать-то?

Походя похвалили и мой некролог. Очень душевно. И никто не удивился, как быстро он был написан.

6 марта. 11.00

… Когда я был молод, слово «жопа» обозначало нижнюю часть спины. Но люди способны извратить любое, самое приличное понятие до неузнаваемости, к тому же язык постоянно обогащается новыми понятиями, слова приобретают новые смыслы. Обогатилась и жопа, самая многофункциональная часть тела. Кроме основного предназначения, в неё посылают недругов, ею думают, через неё принимают решения и работают, на неё ищут приключения, а когда находят, в ней же и сидят. Но и это не всё. Сегодня «жопа» стала обозначать ещё и событие. Словами же «полная жопа» именуется целый комплекс эпохальных и судьбоносных явлений.

И именно она, «полная жопа», имела место в последние дни в нашем офисе.

Мой шеф не улетел во вторник в Москву. Викентия обнаружили ночью около его дома с разбитым затылком. Признаюсь, услышав об этом, был несколько удивлён. Судя по сплетням и шепоткам, удар был нанесён то ли пятым разводным ключом то ли ломиком. Я почему-то заподозрил Фирсова, подумав, что ему могла нравиться Рита, и он решил свести счёты с её обидчиком, но Фирсов уже второй день торчал в соседнем регионе на журналистском форуме с двумя нашими коллегами. Поразмыслив, я решил, что нападение могло быть связано с чем угодно: от лямуров шефа и мести оскорблённого мужа до непростой депутатской деятельности моего начальника.

Из больницы приходили обнадёживающие известия: неважно — мститель или конкурент, но покушавшийся не добился своей цели: босс был жив и поправлялся. Супруга проплатила его лечение по первому разряду, и когда мои коллеги появились в палате Викентия с яблоками и бананами, им стало стыдно за скромность своего приношения: стол ломился от роскошных деликатесов — от чёрной икры до раковых шеек.

Однако последующие дни изменили радужную картину выздоровления: Викентия нашли не сразу, он пролежал на талом снегу ночью около получаса, и на фоне имевшегося у босса сахарного диабета возникли проблемы с глазами и ногами. Неделю спустя Викентия перевезли в крупный региональный центр на операцию, и коллеги сплетничали, что дело очень серьёзно, говорили о воспалении роговицы, помутнении хрусталика обоих глаз и возможной ампутации ноги. Я методично передавал вечерами эти сплетни Гаю Фелицианусу, но тот ничуть не был ими взволнован и не потерял аппетита.

Я тоже.

10 марта. 10.50

«Полиция скоро будет чувствовать себя у нас, как дома», — ядовито заметила сегодня с утра Татьяна Павловна, и хоть я редко соглашаюсь с бухгалтершей, на сей раз она была, безусловно, права. К нам снова пришли двое — расспросить, как я полагал, о нападении на Викентия. О самоубийстве Латыниной никто не задавал никаких вопросов, но настойчиво любопытствовали, известно ли кому-нибудь в конторе о её связях с мужчинами. Мужчин у нас всего семеро, включая двух пенсионеров — наборщика и водителя шефа. В чистом остатке были Марк Легостаев, то есть я, Шурик Фирсов, Боря Кардаилов, Борис Вейсман и мой шеф, Викентий Габрилович.

Во избежание дурных повторных расспросов я был предельно откровенен.

— Я почти не знал Маргариту Латынину, но так как она жила на улице Доватора, я иногда подвозил ее. Сам я живу за городом. У меня дома она никогда не была, а я никогда не заходил к ней. В офисе мы встречались только по делу, я редактирую материалы журналистов и иногда говорил с ней по поводу тех или иных исправлений.

— У неё ни с кем из коллег не было романа?

Я ответил, что этого не знаю.

— А вам она нравилась?

Я с улыбкой сообщил, что в нашей конторе дюжина женщин, от двадцати двух до пятидесяти пяти, но это не повод заводить служебные романы. Видимо, у них уже имелись показания наших девиц, подтверждавших мои слова. Я ожидал вопроса об иных склонностях, непременно приходящего в квадратные головы таких людей, когда они узнают об отсутствии у вас связей с женщинами, но мне его не задали. Просто спросили о Фирсове, Кардаилове Вейсмане и Габриловиче. Я не стал ничего скрывать и ответил, что Фирсов и Кардаилов — способные журналисты, Вейсман — брокер в соседнем подразделении, а Габрилович — опытный руководитель.

Они вскоре удалились, по счастью, не успев надоесть. Пользуясь отсутствием шефа, половина конторы рассосалась по своим делам. Кто-то обсуждал последние новости, кто-то рассказывал приснившийся сон о смерче в нашем офисе. Вейсман выглядел почему-то так, словно не спал три дня. Никто не работал, только зам. шефа Лидия Трифонова безуспешно напоминала всем, что время рабочее, и день завтра газетный. Я знал это, но не отреагировал.

Лень в нашей конторе — не грех, а совершенно необходимое метафизическое средство нейтрализации кипучей энергии руководящих дураков.

13 марта. 8.30.

Я раскрыл глаза и увидел, что утренний свет уже пробрался в щели оконной портьеры и лежал на подушке. Этой ночью мне снова приснился Сон. Я называю его именно так, с прописной, не потому что в нём есть что-то удивительное, просто он постоянно повторяется. Я видел его не менее десяти раз.

Мне снится улица в незнакомом городе. Я подхожу к дому, помпезному, старой постройки, давно уже нуждающемуся в ремонте. Захожу в подъезд, уверенно позвякивая ключами, поднимаюсь, кажется, на четвёртый этаж. Открываю дверь с хозяйской небрежностью. У квартиры, с высокими потолками и лепниной, с анфиладой огромных комнат, набитых тяжёлой старинной мебелью, нежилой вид, точно я не был здесь многие годы. Тем не менее, я уверен, что это моя квартира, и я когда-нибудь вселюсь в неё. Во сне я обязательно прохожу по всем комнатам и планирую, какую мебель вынесу отсюда, и как расставлю оставшуюся. Квартира всегда кажется мне желанной, но слишком большой. Потом я просыпаюсь.

Так было и на сей раз. Я снова миновал прихожую, по которой впору было ездить на велосипеде, прошёл по анфиладе залов, заглянул в две ванные. Квартира требовала ремонта. Обои в комнатах местами выгорели, казались блеклыми, а в ванной проржавели трубы. Я непременно наведу здесь порядок, подумал я и проснулся.

Я не мастер разгадывать сны, да и не до снов мне, признаться. В конторе у нас настоящий сумбур. Дело в том, что мой дорогой шеф, пока была надежда на его выздоровление, упорно твердил следователям, что не знает, кто мог напасть на него, что он абсолютно никого не видел у подъезда и просто ощутил удар по затылку, а после ничего не помнил.

Как я теперь понимаю, он полагал, что, поправившись, сможет сам разобраться с нападавшим. Однако после ампутации обеих ступней и нескольких операций на глазах, что-то случилось с его памятью, и он неожиданно припомнил, что напавший на него мерзавец, хоть и подскочил сзади и в темноте, тем не менее, кое-что проронил. Просто из-за обморока Викентий это на некоторое время забыл, а потом вспомнил, что покушавшийся обозвал его нецензурно и припомнил именно Риту. Впрочем, не буду хулить больного. Может, и вправду вспомнил?

Таким образом, подозрения локализовались на нашей конторе. Латынина не имела братьев, и попытаться отмстить за неё мог только тот, кто знал ситуацию. Следовательно, это был мой сослуживец.

Собственно, меня это не коснулось: Габрилович твёрдо сказал, что слышал не мой голос, к тому же показал, что незадолго до нападения был у меня. Машины во дворе моего дома не было, значит, она была в гараже, он же сразу после разговора со мной по пустой трассе поехал к себе, и как раз у подъезда его поджидали. Я не мог опередить его.

Я чуть не прослезился. Подобное заявление было удивительной любезностью со стороны шефа. Разборки и выяснения, где я был и что делал вечером в понедельник, отняли бы у меня много времени. Но остальные? Подозревать двух наших пенсионеров — верстальщика Романа Витензона или водителя шефа Мишу Докучаева? Смешно. Но тогда оставались Шурик Фирсов, который был на форуме в Ставрополе, и Борис Кардаилов, обременённый тремя детьми, профсоюзный бог, массовик-затейник, не дурак выпить и закусить, к тому же — постоянный прилипала шефа. Зачем ему калечить Габриловича? И наконец, Борис Вейсман. Ему-то что за дело до Риты, чтобы мстить за неё?

14.00

Наконец-то. Господи, наконец-то! Ты сжалился надо мной, несчастным, наполнив меня Своим одухотворяющим дыханием! Теперь в зеркале я не похож на манекен: мечтательно улыбаюсь и обретаю дивное благодушие. Я позабыл сказать — я вообще-то писатель, в некотором роде Мастер без Маргариты, которую мне вполне заменяет Гай Фелицианус.

Сегодня меня наконец озарило. Месяц кошмара без писанины, хандра и сплин, — теперь вспоминаются смутно, отодвигаясь по шкале времени в туманные дали. Дух отрицания на службе галлюцинаций, беспочвенные тревоги, сумеречные гримасы, неврозы, путаные цепочки рассуждений, по которым пропускают затравленную логику, злые суждения и мизантропия, мрак, жуть и заупокойные молитвы, — всё это кончается как по волшебству.

Теперь мне подлинно жаль бедняжку Маргариту, мой босс кажется законченной свиньёй, а я сам себе — бесчувственной скотиной. А это значит, что я снова различаю добро и зло, я снова оживаю.

Вообще, идея нового романа приходит неожиданно, сваливаясь на голову как внезапный ливень, и она, как не парадоксально, снова выталкивает меня из мира людей, но погружает не в пустоту, а в дивный мир иллюзий. Погружение тоже, в общем-то, иллюзорное, но я откровенно счастлив.

Я открываю чистый лист на мониторе. Наконец-то. Как я обожаю его, блаженное томление духа, знакомый трепет в пальцах, ощущение полёта и силы... Die selige Sehensucht, святое вдохновение! Я снова обуян Божественным Духом, его дыхание струится через меня и одухотворяет! Гай Фелицианус смотрит на меня загадочными золотисто-зелёными глазами и умиротворённо мурлычет, помахивая в разные стороны кончиком чёрного хвоста.

Я не пишу о современности. Моё время кажется мне серым потопом пошлости, поглотившим изысканность. Это время одинаковых стандартных одежд, одинаковых стандартных желаний и одинаковых стандартных людей. Даже грехи странно стандартизировались. Где чудаки, склонные к изучению необычных наук, где ценители старины, изощрённые циники и адепты черных искусств? А ведь как хочется великолепных цитат, восковых свечей в тяжёлых бронзовых шандалах, филигранных стихов с оттенком эпикурейства, изысканных украшений из чёрного турмалина на тонких женских запястьях, страстного культа красоты или хотя бы презрения к предрассудкам и ненасытности в наслаждениях...

А что вместо них? Дурацкие гешефты Вейсманов, пустые сплетни и нелепые трагедии из-за пустых званий? Прочь отсюда! И я ухожу в Рим, хранилище картин и статуй, город Августа и Нерона, город кардинальских вилл и ветхих монастырей, в Париж — с его смешением суеты и вечности, в чопорную викторианскую Англию с крепкими сигарами и неразбавленным виски, с её пуритански-целомудренными вырезами на платьях дам и тайными блудными пороками... Там, в моей иллюзии, проступит моя жажда изысканности и красоты, вечности и её сакрального смысла...

…Пальцы торопливо бегают по клавиатуре, опережая порой помыслы, творя причудливые миры. Я ещё не знаю, что выйдет в итоге, но процесс творения сам по себе сладостен. Мне забавно наблюдать, как мои мысли меняют обличье, как искажаются мои суждения в чужих устах, как сползает маска героя с моего наглого, высокомерного лица…

Я всегда пишу с улыбкой.

23.50.

… Звонок взорвал тишину. Будь все проклято. Я не взял телефон даже после трех звонков и тут ощутил, насколько затекли ноги. Скоро полночь. В отличие от других, не умею работать ночью. Остановимся до завтра.

14 марта. 01.10

… Видит Бог, я редко раздражаюсь, но всему есть передел. Звонить в час ночи?! Я уже сплю, на моей согнутой руке мирно покоится Гай Фелицианус. Рука затекла, но я не хотел тревожить ночной покой кота. Однако кто-то бессовестно потревожил мой. Я с трудом поднял голову, разомкнул глаза и увидел, что оставил телефон на тумбочке. Экран вспыхивал, и ночную тишину разрывала кельтская мелодия.

Я поставил её на телефон сам, она обычно мне нравилась. Но не в час ночи. Ирэн совершенно обнаглела. Надо отправить её в игнор, озлобленно подумал я. Вот проснусь утром и сразу отправлю! На этой мстительной мысли телефон умолк.

Я снова откинулся на подушку, но Гай Фелицианус уже проснулся, соскочил с постели и исчез в темноте коридора. Я никогда не ищу чёрного кота в потёмках: Конфуций давно объяснил мне, что занятие это глупое и убыточное. Сам придёт. Я прикрыл глаза и вытянулся, надеясь уснуть. Телефон зазвонил снова. Я вздрогнул. Мелодия была маршем наполеоновских времен. Так я пометил звонки с работы. Но Ирэн с работы звонить не могла. Выходит, кто-то ищет меня по всем моим номерам? Я понял, что сон испорчен безнадежно, поднялся и взял умолкнувший уже телефон.

Мне звонила Лидия Трифонова. Я оторопел. Трифоновой, заму Габриловича, за пятьдесят, она давно миновала возраст, когда мужчине будет приятен её ночной звонок. И самое главное, она, будучи неглупой, сама прекрасно это понимала. Значит… Я тут же перезвонил.

— Лидия Михайловна?

— Ох, Марк, хоть вы откликнулись. Простите, что разбудила. Понимаете, мне только что сообщили, Викентий Романович … Он умер. Я так растеряна, но сказали, что некролог… срочно нужно в типографию…

Мне не потребовалось и секунды, чтобы осмыслить ситуацию. Печальная история. Смерть моего шефа была мне совсем не на руку. Габрилович, безусловно, был сукиным сыном, но я давно к нему притерпелся. Теперь исполнять обязанности будет Трифонова, потом пришлют нового мажора, сынка министра или ещё кого-нибудь. Конец, блин, спокойной жизни и моим литературным экзерсисам. Лучшим исходом будет, если утвердят Трифонову, но надежды на это немного.

— Как же это… — расстроено произнёс я и ведь абсолютно искренне.

— Нужен некролог, Марк, срочно в номер. Я уже звонила в типографию, они сказали, примут, если передадим не позже шести утра. Снимут информацию о СВО и поставят. Вы успеете к шести утра?

Я шмыгнул носом. Форточку не закрыл, вот чуть и просквозило. Трифоновой же показалось, что я чуть ли не рыдаю.

— Я тоже просто убита, Марк… — в её голосе были слёзы.

— Да, ужасно это, — хриплым голосом ответил я, и тут же поспешил уверить её, что непременно успею. Сяду писать прямо сейчас, и как только закончу, сразу пришлю ей некролог на мыло, она должна согласовать его и отправить в типографию.

Она поблагодарила, и разговор завершился. Я же плюхнулся на кровать и задумался.

Я солгал. Точнее, я не сказал Трифоновой, что мог бы прислать ей некролог шефа через пять минут: он, давно готовый и дважды вычитанный, лежал на флэшке, которую я всегда ношу с собой, как брелок на ключах. Увы, передать его так быстро было невозможно: ведь неизбежно возник бы вопрос, почему он был готов заранее?

А, в самом деле, почему? Я написал его в день прихода Вейсмана. Разгавкался с шефом, сел и написал. Странно. Тетрадь смерти какая-то.

Однако ночь в любом случае была испорчена. Если я сейчас лягу — просплю до утра. Если сяду писать роман — завтра весь день буду сонный, как осенняя муха. Мне нужно выждать часок, потом послать текст Трифоновой. Значит, без кофе не обойтись.

01. 30

Мой ночной визит на кухню был с восторгом воспринят Гаем Фелицианусом. Кот твердо убежден, что я захожу туда исключительно для того, чтобы открыть ему баночку с паштетом. Чтобы не разочаровывать котофея, я открыл паштет, устроив ему ночную трапезу.

Сам начал варить кофе, и неожиданно вспомнил, как один наш влиятельный чиновник, рангом пониже губернатора, отправился в командировку. Точнее, сказал так жене, а сам укатил с девицей на юга. Однако адюльтера не случилось. Имело место ДТП с летальным исходом. А так как регион маленький, все всё про всех знают, и перед местными СМИ встала нешуточная проблема некролога. Что писать? Трагически сгорел на боевом посту?.. Местные не поймут. Скажут, прелюбодея настигла кара, а вы его героем выставляете? Писать как есть? Нарушители седьмой заповеди поплатились?.. Начальство не поймёт. Спросит, как вы смеете бросать камни в огород безвременно погибшего талантливого человека?

Я тогда превзошел себя. «Милосердие и скорбь, писал я, позволяют взглянуть на человека как на сложную непостоянную величину, увидеть противоречивость любого характера, понять смысл заповеди «Не судите...» и настойчивые рекомендации философов не осуждать человека за отдельные поступки...»

Сварив кофе, я поплелся с ним в кабинет к компьютеру. Открыл некролог Габриловича, перечитал и задумался. Добродетель, как известно, представляет собой золотую середину между крайностями: мужество — это середина между безрассудной отвагой и трусостью, благоразумие — середина между распущенностью и холодностью. Щедрость — середина между мотовством и скупостью, а величавость — между спесью и приниженностью.

Габрилович ни в чём этой середины не знал, однако хрен с ним: его уже всё равно не исправишь.

Я сказал о Викентии много доброго, но вот беда: не сказал ни слова правды. Впрочем, нет. В абзаце: «Как депутат, Викентий Романович снискал высокий авторитет жителей региона и коллег за ответственное отношение к делу, принципиальность, последовательность в решении ключевых вопросов социально-экономического и культурного развития региона. А за вклад в развитие парламентаризма он был награжден Почетной Грамотой Государственной Думы ФС РФ». Последняя фраза соответствовала действительности.

Эту грамоту он получил месяц назад и неделю обмывал ее.

Увы, кофе не помог: меня всё равно клонило в сон. «Какого чёрта я жду, — подумал я. Я вполне бы мог написать некролог за те сорок минут, что уже прошли. Так почему бы не отослать его Трифоновой?» Тут я неожиданно вспомнил о ночном звонке на личный номер, предшествовавшему звонку Трифоновой. Это тоже звонила она? Этот номер знал Габрилович, но в конторе я его не афишировал. Я поднялся, дал себе труд найти телефон и заглянул в него.

Странно, звонок был вовсе не от Трифоновой, а с телефона Вейсмана. Он что, до сих пор не нашёл себе партнера по гешефту? Но глупо было перезванивать ему. Я отправил некролог Габриловича Трифоновой, вежливо перезвонил, спросил, всё ли пришло, выслушал тьму благодарностей, простился до утра, и наконец-то плюхнулся на постель с котом. Спать.

Но выпитый кофе помешал провалиться в сон первые пять минут. В голове замелькали странные видения: размытые, мутные, но настойчивые.

Потом проступил Габрилович. Викентий говорил, что я зря это сделал. Никто не ставил меня судить над ним. Во сне я не понимал, о чём он, и оправдывался. «Разве я судил? Некролог — просто конфетка, Викентий. Чем ты недоволен?» «Ты не должен был его писать!» — орал Габрилович. Во сне я основательно разозлился. «Идиот! Если не я, то кто же его напишет?» Потом подошли какие-то люди, они насильно уложили Викентия в гроб, и начали забивать крышку. Он вырывался, пытался ударить меня ногой из-под крышки гроба. Я стоял в стороне и ловил себя на смутном непонимании, чего это покойник брыкается? Ведь Трифонова сказала, что он умер. А если умер, чего брыкаться? Покойники потому и названы покойниками, что лежат покойно. Или потому, что обрели покой? Ой, да какая разница?

07.30

Из мутного болота нелепого сна меня вырвал будильник. Семь утра. Я с трудом встал. Голова ныла, глаза слипались. Утомлённый, голодный и не выспавшийся, я поплёлся на кухню за чашкой кофе, обнаружил, что в холодильнике пусто, и, понимая, что день предстоит тяжелый, решился на подвиг: разморозил фарш в микроволновке и начал жарить котлеты, чем порядком шокировал Гая Фелициануса. Обычно я закупаюсь в кулинарии. Кот смотрел на меня с испугом, который, впрочем, быстро сменился живым интересом, но последний явно относился к размороженному фаршу.

Котлеты вышли отличными. Одиночество чему только не научит. Кот тоже был доволен дегустацией.

Основательно позавтракав, я собрался в контору. По дороге в гараж вспомнил свой сон, брыкания в гробу Габриловича, и усмехнулся. В бытность мою студентом, латынь у нас вела Виктория Семибратская. Не знаю, сколько было ей тогда лет, но думаю, далеко за восемьдесят. Ходила она медленно, шаркающей походкой, говорила тихо. Предмет знала, от студентов требовала жёсткой дисциплины. Занятия проходили поздно в дальнем крыле основного корпуса. Университет к тому времени пустел и во многих длинных коридорах в целях экономии выключали свет. Высокие потолки, мрачные стены, скрипучий пол…

Однажды, зайдя в фойе, я увидел вывешенный некролог с фотографией Семибратской. Огорчился. Ну да, жалко было старушку, но всё же возраст. А кто же теперь будет у нас читать курс латыни? Вечером вся группа ожидала в дальней аудитории нового преподавателя.Света в примыкающем коридоре не было, а за окном лил осенний дождь, ветер качал огромные деревья, отбрасывавшие корявые тени на стены. Дверь в аудиторию была открыта.

В коридоре наконец послышались шаркающие старческие шаги. Студенты оживились, даже пошутили о привидении Семибратской. Шаги неумолимо приближались. Воцарилась натянутая тишина. И тут из тёмного проёма в открытую дверь аудитории вошла ... Семибратская и, как ни в чём не бывало, начала лекцию!

За все два часа никто не проронил слова: спросить Викторию Андреевну о том, как она, мёртвая, может читать лекции, никто не решился. Наконец прозвенел звонок, студенты на ватных ногах в глухом молчании разошлись. Понятное дело: не каждый день вам читает лекции покойник. Страшно.

Впрочем, на следующий день оказалось, что никакой мистики не было. Умерла тогда Валентина Семибратская, сестра-близнец нашей Виктории Андреевны, профессор соседней кафедры.

Но опыт общения с живым покойником я тогда обрёл.

«Но чем был так взбешен Габрилович, и чем ему не понравился мой некролог?» — размышлял я, подъезжая к конторе. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что я что-то не понял в претензиях Габриловича, но чем ближе я был к конторе, тем быстрее эти мысли улетучивались из головы. Я подумал, что похоронная суета в конторе даст мне возможность написать ещё пару глав романа. А потом… я с сожалением вздохнул. Наверное, мне придётся ехать на кладбище, никуда не денешься. В принципе, я — руководитель небольшого редакционного отдела и буду совершенно незаметен на фоне больших покровителей и родственников Викентия, и потому церемония прощания вполне может обойтись без меня. Скажу я Габриловичу своё последнее «прощай» или нет, что от этого переменится?

17.00

Да, денёк выдался тяжёлый. Мои мечты о двух главах так и остались мечтами. Трифонова от нервов потеряла голос, Фирсов, вернувшись из Нальчика, напился, как свинья, и упорно твердил, что шеф «получил по заслугам», профсоюзный бог Кардаилов слёг с простудой. Всё одно к одному. Вейсман задавал мне идиотские вопросы, пытаясь зачем-то узнать, что делал у меня Габрилович в понедельник. Достал. Я ответил, что он советовался по поездке в Москву и через минуту ушёл.

Надгробную речь от коллег пришлось произносить мне. Пришлось ехать и на кладбище. Я хотел двинуться туда на своей машине, чтобы в нужную минуту слинять, но Трифонова шаталась и едва не падала в обморок, пришлось завести её в автобус и самому сесть рядом.

Добрались мы за полчаса, церемония тоже вышла не затянутой. Прекрасно вела себя вдова. Благородная черная вуаль, ни слезинки, ни воплей, спокойное достоинство. Я зауважал Лидию Габрилович. Потом пришлось подойти ближе. Наступила минута прощания.

Я бросил горсть земли в разверстую пасть могилы, на дне которой чернел лаковый гроб Викентия, и отошёл, давая возможность остальным сделать то же самое, потом миновал длинный ряд холмов недавних захоронений, и хотел выйти на асфальтовую дорожку, где уже толпились люди у автобуса. Но остановился.

Со мной такое бывает, и часто. Я вижу что-то, совершенно не обращая на него внимания, но подсознание ловит увиденное, запоминает, и говорит мне — обернись. Я понял, что снова что-то видел. Но что? Я развернулся и начал разглядывать толпу чиновников и депутатов. Нет. Не то. Взглядом я проследил недавние захоронения. Это? Я медленно прошел мимо свежих могил. Ну да. Вот оно. С фотографии на большом кресте на меня смотрела Ирэн Гайворонская, и надпись под портретом не давала ошибиться в этом. Я молча пялился на траурные надписи на венках.

22.00

Такое со мной было впервые. За все время обратной дороги с кладбища я молча сидел в автобусе и ни о чём не думал. Обычно в моей дурной голове мысли не переводятся. Они, как бы это сказать, «думают сами себя». Приходят, сталкиваются, перетряхиваются, потом выстраиваются в стройные силлогизмы, из которых мне остается только сделать вывод.

Но сейчас голова была абсолютно пуста и порадовала бы только синьора Торричелли.

Возле конторы я вышел из автобуса и, ни с кем не прощаясь, сел в машину и направился домой. В голове по-прежнему не было ни единой внятной мысли. Да и вообще никакой. Ни о чём я не думал и дома, когда кормил Гая Фелициануса и лежал в ванне. Natura abhorret vacuum. Природа не терпит пустоты, свято место пусто не бывает. Nequam vacuum. Пустота бесполезна. Полый шар. Праздные слова. Перелить из пустого в порожнее и уйти с пустыми руками. Подбитый ветром, легковесный, пустотный… Сферический конь в вакууме.

Но, плюхнувшись после на тахту и почесывая разлёгшегося рядом кота Гая Фелициануса, я всё же медленно начал размышлять над случившимся.

При этом каюсь, вовсе не смерть Гайворонской так подействовала на меня. Я ничего не знал о ней, но и узнай, так что же? Смерть каждому внове, но сама по себе она очень старая штука. И я удивился не тому, что Ирэн умерла или погибла, а тому нелепому факту, что третий человек, для которого я сочинял некролог, за три недели отправился на тот свет — вслед за двумя предыдущими.

Нет, я не верил в существование тетрадей смерти и никакой закономерности я тут не видел. Но и на случайность такие случаи как-то не тянули. Я помнил, что первый некролог я написал на Габриловича, потом на Вейсмана, Риту и Ирэн. Но последовательность смертей была совсем иной. Ах, да! Ирэн же звонила мне. Я схватил телефон, пролистал последние вызовы. Последний звонок от нее датировался февралем. Ну да, этот разговор я помнил. Ей был тогда нужен мой паспорт. А вот звонил мне Вейсман.

У меня было две возможности. Оставить всё, как есть, заняться романом, выбросив из головы весь этот вздор. Или заняться всем этим вздором, отложив в сторону всё остальное. Первый вариант устраивал меня больше: он позволял вернуться в комфортное состояние привычного бесстрастия, писать и смотреть по ночам на луну вместе с Гаем Фелицианусом. Второй сулил беспокойство, суету и, возможно, пустую потерю времени. Но, в конце концов, Габриловича кто-то стукнул по голове, и тут стоило покопаться.

Я совершенно не мнил себя Шерлоком Холмсом, и не собирался вести никакого следствия. Я просто был высокого мнения о своей голове. Она сама придёт к правильному выводу, надо только закинуть в неё все нужные факты. А значит надо искать факты. И первый из них — причина смерти Ирэн.

15 марта. 12.30

На следующий день, в субботу, я оказался в районе Театральной площади. Ирэн жила неподалеку. На мне была идеальная куртка, неброская рубашка и галстук того типа, что налагает на лицо человека мертвящую печать невзрачности, на лицо я надел маску легкого беспокойства. Я планировал встречу с родственниками Ирэн, а действовать решил по обстоятельствам.

И обстоятельства мне благоприятствовали. На ловца и зверь бежит. Возле подъезда на лавочке сидела соседка Ирэн. Помнила ли она меня? Последний раз я был тут лет пять назад. Но я счёл, что это неважно, вежливо поклонился и спросил об Ирине. Простой путь оказался самым коротким. Глаза соседки налились скорбью, правда, до слёз дело не дошло. Мне тут же с удовольствием поведали всю печальную историю. Да, Ирочка погибла. Я опустился на скамью рядом и внимательно слушал.

В смерти Ирэн, на первый взгляд, не было ничего странного. Она погибла на горнолыжной трассе Домбая, выехав за пределы оборудованной трассы, где, неверно выбрав траекторию движения, перевернулась и ударилась о камень. Очевидцев произошедшего не было, спасателей доставили пострадавшую в медицинское учреждение только через несколько часов. Однако, несмотря на оказание квалифицированной помощи, от полученных повреждений Ирочка скончалась.

Я сердечно поблагодарил за рассказ и поспешил отчалить, не обременяя себя визитом к родне Ирины.

17.20.

Вечером я решил, что квартиру одинокого холостяка пора бы прибрать. Я не фанат чистоты, да им и невозможно быть, имея в доме Гая Фелициануса, но пропылесосить пару раз в месяц диван я считаю своим долгом. Кот не боится пылесоса, но все время уборки чинно сидит на подоконнике.

Что-то мешало щетке пылесоса пройти в щель дивана. Я просунул туда руку и вынул связку ключей. У меня таких не было, но чтобы понять, чьи они, не понадобилось и минуты. Только два гостя были у меня в последние недели: Фирсов и Габрилович. Но Фирсов не проходил дальше прихожей, и только Викентий был в комнате и сбросил куртку на диван.

Я с минуту молча рассматривал ключи покойника.

21.00

К вечеру мои мысли оформились в голове. При этом факты и мои домыслы чередовались, создавая довольно причудливый узор. Итак, факты. Всего за две недели трое человек из моего окружения погибли. Причины смертей разнились – самоубийство, покушение на убийство, и – несчастный случай.

При этом полиция не выразила сомнения в самоубийстве Латыниной. Записка была подлинной.

Нападение на Габриловича тоже не было инсценировкой. Его не добили, возможно, зная, что диабет сам сведет его после ночи, проведенной в снегу, в могилу. Так и случилось.

А вот Ирэн… Я доподлинно знал один факт. Полки шкафа в зале её квартиры были уставлены кубками и наградами. Ирина была мастером спорта по горным лыжам. И погибла, как дура? Нет, ничего удивительного. Я сам знал «моржа», умершего от простуды, и чего на свете не бывает, но… Ирина никогда не ездила в Домбай одна. Это я тоже знал точно. Она всегда приглашала туда своего мужчину и ездила только с ним. Когда этим мужчиной был я, я ездил с ней, когда я не мог поехать, она откладывала поездку. Я как-то спросил, почему бы ей не поехать одной, она ответила, что когда-то на её знакомую там напали, и с тех пор она предпочитала не появляться нигде одна.

Её привычки изменились? Едва ли. Женщины никогда не меняются, и время подлинно не властно над ними…

16 марта. 18.40

Это воскресение я провёл в Домбае, но интересовали меня не лыжи. Журналистика – профессия всё же полезная, связи есть везде, и через знакомого спасателя я легко установил, что Ирина Гайворонская погибла девятого марта, в воскресение. Дружок Юрик из спасательной службы помог ещё и тем, что уверенно назвал гостиницу «Солнечная долина», где она останавливалась. «Да, подумал я, она всегда бронировала именно её».

— Она одна была?

— Номер был снят на двоих, и говорили, что мелькал там какой-то мужик, но когда её нашли на склоне, его уже не было.

Я кивнул. Так я и думал. Скатившись несколько раз по склону, где спускались только «чайники», я понял, что не расположен любоваться горными склонами. Что-то томило, сосало под ложечкой, ныло за грудиной. Я выехал обратно, неторопливо миновал Теберду, остановился у нарзанного источника. Я чувствовал, что в голове в какую-то таинственную щель в памяти, как ключи Габриловича в мой диван, провалился важный факт, он был у меня, но я его просто не осознал и не оприходовал.

21.50.

Ущербный месяц снова завяз в ветвях старого вяза напротив моего окна, и выглядел он куском пропавшего сыра в старой авоське. Гай Фелицианус, презрительно отвернулся от него, свернувшись клубком на моей груди. Я же лежал, вначале вспоминая утерянный факт, а после просто бессмысленно пялился на убывающую луну.

Неожиданно звякнул телефон, звякнул не вызовом, но сообщением.

Ничего особенного. Трифонова сообщала, что в понедельник у нас планерка в одиннадцать в профильном министерстве. Благодарила за помощь во время похорон Викентия Романовича. Я сбросил вежливый стикер, и забыл про неё.

Однако не выпустил из рук смартфон. По идее, из списка моих абонентов надо было удалить три номера. Но стоило ли заниматься этим сейчас? Впрочем, Ирэн там и не было. А была ли Рита? Я открыл сети, которыми обычно не пользуюсь. Кому мне писать и о чем?

И тут оказалось, что помимо десятка министерств и всевозможных ведомств, в телеграмме на меня была подписана и Рита. И первого марта в шесть утра она прислала мне сообщение. Я вспомнил, что в тот день Фирсов тоже пытался дозвониться мне, но не смог. Мой телефон был разряжен. Я поспешно открыл сообщение и пробежал его глазами. Ё-моё! Сердце не то что бешено заколотилось в груди, но я четко слышал его глухие удары, отдававшиеся в мозг. Рита упрекала меня в том, что я поддержал кандидатуру Сикержицкой при выдвижении на звание и сделал всё, чтобы его не получила она. Это предательство и низость настоящего подонка.

Я закусил губу. Меня пару раз в жизни называли подонком, но это едва ли стоило воспоминаний. Однако сейчас я этого титла точно не заслуживал. Мог ли я высказаться против Риты – вопрос был сугубо академическим. Меня просто никто ни о чём не спрашивал. Но тон обвинений Маргариты был уверенным и безапелляционным, точно я на её глазах сказал, что не быть ей заслуженным журналистом.

Вывод я сделал быстро. Ей кто-то сказал об этом. Но кто? Могла ли это сделать женщина? Хоть я никому не сделал зла, меня на конторе не любят и побаиваются. Даже Трифонова и секретарша Любочка клинически вежливы со мной. Я чувствовал, что бабьём здесь не пахло.

Мужчин у нас семеро. Водитель шефа Михаил Докучаев никогда не докучает мне: у меня своя машина, я его не обременяю. Верстальщик Рома Витензон ко мне благожелателен: я всегда безропотно отпускаю его пораньше, ибо в случае задержки материала вполне способен поставить его на полосу сам. Шурик Фирсов? Он неплохо пишет, я ценю его. Он же как-то кому-то обмолвился, что у меня глаза убийцы, и он меня боится.

Но эти трое не имеют никакого права голоса при распределении плюшек в нашей конторе.

Профсоюзный бог Боря Кардаилов, Боря Вейсман и мой шеф, Викентий Габрилович? Тут сложнее. Кардаилов? Нет. Он очень труслив и кое-что знает обо мне, хоть и помалкивает. Он не стал бы говорить бабе о том, что та потом могла поставить в упрёк мне и подставить его самого под разборки со мной. Мог ли так подставить меня Габрилович? Вполне. Что ему стоило сказать Рите, что именно я, её начальник, высказался против её кандидатуры? Мог ли это сделать Вейсман? Несть ничего, что он не мог бы… При этом оба – и Вейсман, и Габрилович, – были злы на меня в ту пятницу

В ту пятницу я с утра сцепился с Габриловичем. В общем-то, дело шло о пустяках: он просто получил выволочку в министерстве и сорвал зло на мне. Я не стал напоминать, что трижды говорил ему собрать мне цифры для полного отчёта, просто выпроводил и написал на него некролог. Потом завалил Вейсман. Я выставил сукиного сына, написал некролог и на него, потом занялся материалом в номер.

Я откинулся на диване, с сожалением проводил глазами удалившуюся за конёк крыши кривую луну. Нет, злость Габриловича была пустяком: мы цапались по десять раз на дню, но уже на следующий день общались, как ни в чём не бывало. Всерьёз ссорить меня с Латыниной? Нет. Викентий тоже относился ко мне с опаской. Он не стал бы говорить Латыниной то, что я легко мог бы опровергнуть. Габрилович всё же вращался в тех кругах, где за базар отвечали, и он не стал бы рисковать попусту.

Оставался Вейсман. Я давно заподозрил, что он стал новым дружком Ирэн. Мог ли он быть с ней вместе на домбайском склоне? Мог. Но зачем ему убивать Ирэн? Зачем ссорить меня с Маргаритой, тем более что он знал, что у меня нет к ней даже малейшей симпатии? И кто тогда размозжил в ночи башку Габриловичу за Риту? Тоже Вейсман? Зачем? Картинка не складывалась.

В пятницу вечером Рита в машине спросила меня: «А ты тоже считаешь, что это по справедливости?» Если она полагала, что я приложил руку к тому, что её прокатили, почему не устроила истерику ещё в конторе или в машине? Вывод: она тогда не знала, кто прокатил её. Кто же и когда ей об этом сказал?

Разумеется, это произошло в ночь с пятницы на субботу. Мог ли Вейсман позвонить Рите и налить ей яда в уши? Конечно. Он пару раз говорил мне, что «эта жаба влюблена в тебя». Однако как он мог быть уверен, что она наложит на себя руки? Такое наперед никому не предсказать. Да и звонить рискованно: даже если удалишь звонок у себя, у абонента он останется. Он пришёл к ней? И что? Повесил и написал её рукой записку? Абсурд.

17 марта. 06.40

Проснулся я в половине пятого утра. Какой же я идиот. Голова в эту ночь поработала за меня. В ней наконец-то отстоялись и нашлись потерянные мной факты.

Факт первый. В пятницу Габрилович нервничает и психует на ровном месте и уверяет меня, что это я куда-то замылил отчёты. По отчётам, наша контора совершила за прошлый год более сорока сделок с недвижимостью. Точнее, сорок две. Но Габрилович представил в четверг отчёты по тридцати девяти. Документов по трём сделкам не было. Между тем я видел их у него в кабинете. Ничего особенного. Три квартиры в центре площадью 100 квадратов.

Факт второй. Все сделки были оформлены на Бориса Вейсмана. Квартиры принадлежали самому Габриловичу, но Габрилович, депутат, которому ежегодно приходилась сдавать декларацию о доходах, ничего никогда на себя не оформлял.

Факт третий. Габрилович оказался лохом. Он просто хапал всё, до чего мог дотянуться, имел девок помоложе, которые давали ему, умело прятал концы в воду, и больше его ничего не интересовало. А вот Боря… Сколько квартир на него оформлено? Пять, десять? Случись что с Габриловичем, доказать, что это — не недвижимость Вейсмана, никто не сможет. Мог ли Вейсман прикончить впотьмах Габриловича? Как нечего делать. Боря совсем не силач, но красавчик Викентий тоже был хиловат...

Значит, Боря наговорил Латыниной вздора обо мне не потому, что хотел довести Риту до смерти. Он, воспользовавшись ситуацией со званием, просто отмстил мне, полив меня грязью. Но колода непредсказуемо смешалась, и несчастная Маргарита, и без того обиженная Габриловичем, сочла подлецом и меня, и влезла в петлю.

И тут-то Вейсман гениально воспользовался обстоятельствами. Он решил под шумок скандала, в котором нельзя было обвинить его, убрать того, кого обвиняла сама Рита. После этого будут искать того, кто мог быть влюблен в Риту, но такого на конторе просто не было. Кто бы подумал о сделках с недвижимостью? А Ирэн? Могла ли её смерть быть случайной или она о чём-то догадалась? Дура дурой, но она была чертовски наблюдательна…

Но это меня не волновало.

Боря в последние дни выглядел хреновато. Лез ко мне с дурацкими вопросами. О чём? Чёрт, он же как раз и интересовался моей встречей с Габриловичем. Зачем?

Я нащупал ключи Габриловича в кармане. Ха… Викентий, конечно, лох, но в обращении с документами был почти идеален. Все бумаги по сделкам хранились у него в сейфе в кабинете. И эти ключи босса Боре нужны до зарезу. Викентий, приехав домой, не смог найти их, должен был звонить в домофон или ждать у подъезда, и Боре было просто подскочить и пристукнуть его. Он, разумеется, обыскал карманы Викентия, но ничего не нашёл… Риту вспомнил просто так? Почему Габрилович не узнал голоса Вейсмана? А был ли голос-то? Не померещилось ли Викентию? Вейсман - сука, но умная сука зря голос не подаёт.

Теперь я рассмеялся. Ведь то, что до зарезу было нужно Боре, лежало на моей ладони.

23.00.

В этот понедельник я почти не работал. Сидел и размышлял. Нет, я не собирался возвращать ключи семейке Габриловича. Я ему ничего не должен. Я не собирался разоблачать Вейсмана. Я не собирался мстить за Риту и тем более за Ирэн. Если бы я попытался разобраться в своих мотивах, то причину своих поступков назвал бы странной.

Я просто хотел опубликовать некролог. Последний оставшийся. И прочитать его вслух, прочувствованным голосом. У могилы Вейсмана. Я написал четыре некролога, и три из них стали реальностью благодаря Боре. Не обижайся, приятель, но почему же тогда и четвертый некролог не должен стать печальной заметкой в конце четвертой полосы? Да, это была странная логика. Некрологика. Ну и что?

Я подходил на роль палача. Когда тебе нечего терять, нет ни друзей, ни будущего, ни вообще чего бы то ни было, ты становишься совершенно свободным. А такие, как я, становятся ещё и страшно опасными. Потому что нет ничего, что могло бы их остановить.

Я загодя отогнал свою машину на стоянку и вечером попросил Вейсмана подвезти меня. Тот отказался: большой крюк, ему в другую сторону. Я сказал, что хочу поговорить о сделках с недвижимостью, оформленных Габриловичем на него. Вейсман побелел, но не сказал ни слова, когда я сел рядом.

Однако по дороге домой я молчал. Нервы Бориса не выдержали.

— Ну, чего хотел сказать?

— Ключи от сейфа Габриловича у меня дома.

Вейсман напрягся. Мои слова были спокойны и говорили о желании поторговаться. Торговаться Боря умел, но сейчас, и он понимал это, цены диктовал я. Я велел ему остановиться на стоянке у магазина.

— Пошли ко мне.

Разумеется, я не собирался вести его к себе. Едва он вышел из машины и вошел в темноту между стенами многоэтажки и "Магнита", я вырубил его. Нет, я не спортсмен и не умею драться. Меня воспитывал брат отца, бывший спецназовец, который на мою просьбу научить меня защищаться, только хмыкнул: «Чему тут учить? Мочи и всё!»

Однако дядюшка всё же выучил меня старому приёму, унаследованному ещё от деда, бесшумно снимавшего когда-то немецких часовых. Да и Чечня даром не прошла.

Я вырубил Вейсмана, озаботившись, чтобы он продолжал дышать. Обратно в машину вернулись два подгулявших приятеля. Я свалил его на пассажирское сидение, погнал машину к заброшенному гипсовому заводу. Площадка и котлован бывшей выработки давно были затоплены. Склон шёл под сумасшедшим углом. Пересадив бесчувственного Вейсмана на водительское место, я руками нажал сцепление и газ, и захлопнул дверь.

Чёрный нисан Вейсмана, почти невидимый в темноте, плавно съехал в чёрную глубину воды.

6.03.25