Некромант, Паладин и демоническое вторжение. ( Ещё в работе )

Пролог

Ты сидишь на каменном троне в зале Брастока; воздух прохладен, пахнет известью и копотью факелов. За двустворчатыми дверями сгущается звон стали и сухой цокот костяных ступней. Шир стоит справа, неподвижная, как часовой, — лёгкий наклон черепа означает: «Готова». Внезапный порыв ветра гасит один из факелов; в проёме вспыхивает серебро лат и синий плащ с вышитым золотым крестом.

— Я знаю, кто ты, некромант, — её голос ясен и твёрд. — Я **Мариабель** из ордена Аксиоса. Я пришла положить конец твоему владычеству.

Ты улавливаешь в себе не страх, а странный толчок — словно струна звучит верней, чем прежде. Самая прекрасная женщина, какую ты видел, стоит на пороге твоего дома и поднимает меч.

Ты слегка склоняешь голову. — Добро пожаловать в Брасток, паладин. Сядем и поговорим — прежде чем кровь заспорит громче слов.

Её взгляд цепляется за Шир, и брови выгибаются. — Эти создания не должны ходить среди живых. — Они пашут поля, чинят своды и охотятся на зверя, — спокойно отвечаешь ты.

— Позволь доказать это — за ужином...

Треск факелов тонет в тишине, когда ты медленно встаёшь с трона. Каменные своды, потрескавшиеся и заросшие мхом, отзываются эхом твоих шагов.

Ты поднимаешь ладонь — и завеса чар между мирами дрожит, словно ткань, коснувшаяся огня. За спиной Шир чуть сжимает костлявые пальцы, готовая к приказу. Серебро доспеха Мариабель переливается при каждом её дыхании; взгляд — прямой, но в глубине сверкает сомнение. Лёгкий запах ладана, принесённый ею с дороги, смешивается с сухим холодом зала. На миг ты отпускаешь часть силы, и невидимые тени струятся из углов: они проходят сквозь колонны, касаются её плаща, не причиняя вреда, и гаснут в воздухе. Мариабель едва заметно меняет стойку, меч чуть опускается.

— Значит, слухи не лгали, — шепчет она, и в этом шёпоте уже нет прежней уверенности. Ты чувствуешь, как в трещину её решимости проникает сомнение.

— Предлагаю всё же отужинать со мной. Убить ты меня всегда успеешь. — Ты произносишь это ровно, без вызова, но каждое слово ложится в пространство зала, как камень в воду.

Шир чуть склоняет череп — знак, что кухня уже получает немой приказ.

В глазах Мариабель проскальзывает тень колебания, и она переводит взгляд на длинный стол, утопающий в полумраке. Меч в её руке остаётся приподнятым, но острие уже не смотрит прямо в сердце. — Ужин? — её голос звучит так, будто она пробует само слово на вкус. — Пусть будет так… но за твою гарантию я возьму не слово, а клятву.

Лёгкий звон металла: она снимает с пояса серебряный оберег с выгравированным крестом и кладёт его на край стола — святость, как печать договора.

Ты ежишься.

Тишина зала теперь полна ожидания, а из глубины коридоров доносится аромат тушёного мяса и хлеба. Ты чувствуешь, что первая линия фронта между вами сдвинулась — всего на шаг, но уже в твою сторону.

— Хм… хорошо. Я клянусь, что не причиню вам вреда ни словом, ни делом. — Ты берёшь оберег в ладони, — холод серебра щекочет кожу обжигая, а выгравированный крест словно мерцает в ответ на твои слова. Твоё дыхание и шёпот клятвы становятся частью тишины, и на миг в зале меняется сам воздух: запах ладана крепнет, словно признавая сделку. Ты морщишься.

Мариабель смотрит внимательно, выискивая подвох, но ничего, кроме спокойной уверенности, не находит. Она забирает оберег, прячет в нагрудный карман и, наконец, опускает меч.

— Тогда идём, — произносит она, и в этом нет ни уступки, ни поражения — лишь констатация, что игра продолжается. Шир, не произнеся ни звука, указывает жестом путь в банкетный зал. Сквозь высокие окна льётся бледный свет луны, и под ним ты замечаешь, как тень Мариабель пересекается с твоей — две линии, идущие рядом.

Коридор тянется длинной тенью, и пламя свечей на гобеленах колышется от лёгкого сквозняка, оживляя вышитые сцены былых битв в твоём Герцогстве.

Войдя в обеденный зал, ты мягким движением отодвигаешь стул, жестом приглашая Мариабель сесть.

Она, слегка приподняв бровь, принимает приглашение, положив меч на колени — словно напоминая, что бдительность не ослабла. Шир, замершая у стены, ловит его взгляд, готовая исполнить любой приказ хозяина.

— Что бы ты хотела на ужин? — спрашиваешь ты. — У нас есть рыба, мясо разных сортов. Также есть вино и безалкогольные напитки. Кстати, их можно подогреть, если захочешь — на улице довольно прохладно.

— Мясо, — после короткой паузы отвечает паладин. — Лучше оленина, если есть… и воду, без вина. — Голос её всё ещё ровен, но в нём нет прежней холодной отсечённости.

Сквозь окна в высоких проёмах тянет ночным воздухом, и треск камина кажется теплее на этом фоне. Она чуть наклоняется вперёд: — Удивительно… я думала, ты питаешься иначе. — В её словах слышится вызов, но глаза уже ищут ответы, а не приговор.

Ты слегка наклоняешь голову, наблюдая, как её пальцы медленно скользят по рукояти меча — не в напряжении, а скорее в привычке.

— Просто воду, или мне велеть подать горячий чай? — спрашиваешь ты, и в голосе нет ни нажима, ни льстивости, лишь внимательное предложение.

Мариабель прищуривается, будто взвешивает смысл твоих слов, а затем отвечает чуть мягче: — Горячий чай… будет кстати. Ночь холодная. — Её взгляд на мгновение задерживается на твоём лице, будто ищет там скрытую причину заботы. Шир бесшумно выходит из зала, растворяясь в коридоре, и ты остаёшься с Мариабель наедине под тихий треск дров в камине.

Ты чуть склоняешь голову и позволяешь лёгкой улыбке коснуться губ. — И чем же, по-твоему, должен питаться некромант? — в твоём голосе слышится ироничное любопытство.

Мариабель приподнимает подбородок, взгляд становится внимательным, как у человека, которого поймали на предвзятости. — По слухам, — отвечает она медленно, — кровью, сырым мясом… или вовсе не нуждается в пище. — В уголках её губ появляется тень улыбки, но она тут же исчезает, будто паладин не позволяет себе такую вольность. — Легенды ведь полезны, — добавляет она, — пугают простых людей и укрепляют веру в то, что тьма далека от них.

В зал возвращается Шир с подносом: дымящийся чай, хлеб с хрустящей коркой,ломти копченного мяса и несколько подносов с основным блюдом, — аромат сразу смягчает атмосферу, заставляя слова паладина звучать уже не так остро.

Аромат мяса вплетается в тепло камина, заставляя зал казаться уютнее, чем он есть на самом деле.

Шир, бесшумно как тень, ставит перед Мариабель глиняный горшочек — густой пар поднимается, унося с собой запах тушёной оленины, сладковатый от корнеплодов и тёплый от пряностей. Рядом на тарелке — деревенская картошка с лёгкой масляной корочкой и едва уловимым ароматом трюфеля.

Паладин замирает на мгновение, словно не ожидала такого точного попадания в её вкус, и бросает короткий взгляд на тебя. Тебе же подают стейк рэйр: мясо под тонкой корочкой едва отдаёт сок, рядом аккуратно выложены овощи и золотистые дольки картофеля; бокал глинтвейна дышит корицей и цитрусом. В этой картине нет ни капли вражды, и только сталь её меча, прислонённого к столу, напоминает, что ужин — не перемирие, а временная передышка.

После него тебя явно будет ждать смерть.

Ты произносишь слова спокойно, но с лёгкой тенью тепла в голосе. — Не волнуйся, я ведь дал клятву. Еда не отравлена. — Мариабель отвечает лишь коротким кивком, но пальцы чуть разжимаются на краю стола.

Ты делаешь паузу, позволяя треску камина заполнить тишину, и добавляешь: — Знаешь, это удивительно. Ты первый живой человек, кто смог дойти до тронного зала. Я не ожидал, что у кого-то это когда-нибудь получится. Как человек, ты меня заинтересовала. — На мгновение её взгляд становится внимательнее, но не суровее. — А когда я тебя увидел, то был приятно удивлён ещё сильнее. — Слова зависают в воздухе, и ты видишь, как она, сама того не желая, чуть смягчает выражение лица.

Судя по мимике, она очень уверена в своих силах, раз не боится меня.

Она берёт ложку, пробует оленину и, едва заметно, медленнее выдыхает, будто принимая этот странный ужин как реальность.

Ты откидываешься чуть назад, обхватив ладонью бокал с глинтвейном, и позволяешь себе просто наблюдать. Мариабель ест неторопливо, но без излишней осторожности — движения уверенные, как у человека, привыкшего к походной пище, где ценится каждая тёплая ложка и время.

Свет камина выхватывает золотистые пряди в её волосах и бросает блики на серебро лат, прислонённых к спинке стула. Она почти не поднимает взгляда, но ты ловишь мимолётное — в какой-то момент, между глотком чая и кусочком картофеля, она всё же косится на тебя. Не с подозрением, а будто проверяя, не исчезнет ли ты, если моргнёт, но она готова нанести удар по твоей шее, если вдруг решишься.

Запах пряностей и дымка очага делают эту сцену странно домашней, и хотя сталь её меча кажется предметом угрозы, ты расслаблен.

Ты тихо произносишь, глядя на неё поверх бокала: — Может, ты хочешь у меня что-то спросить? — Пламя камина отбрасывает на стену колеблющиеся тени, и в этой игре света её лицо кажется чуть мягче.

Мариабель откладывает ложку, сцепляет пальцы и смотрит прямо в глаза. — Да, — отвечает она без обиняков. — Почему ты… при всей своей силе… сидишь здесь, в замке, а не шагаешь по миру, как схожие тебе из легенд? — В её голосе нет обвинения, только жгучее любопытство, под которым, возможно, прячется ещё один, более личный вопрос. Тишина между вами теперь тянется уже как натянутая струна — любое слово может изменить её тон.

Ты понимаешь, что её приход, якобы с целью убить тебя, — лишь показательная порка Святого Ордена. По факту ты ничего не сделал. Просто неудачно родился — не с той силой. И это и есть твоё «преступление». Нечестно, но ничего не поделаешь. Ты не покидал своих земель, лишь защищал их, но при этом тебя считают злом только потому, что ты — некромант.

Ты ставишь бокал на стол, позволяя словам прозвучать медленно, почти приглушённо.

— Хороший вопрос. Видимо, всё из-за моего детства… и желания защитить живых людей, что смогли выжить после бойни. Тех немногих жителей моего герцогства. — Пламя камина мерцает, отбрасывая на стены зыбкие тени, и в них будто оживает прошлое.

Мариабель чуть выпрямляется, её руки остаются сложенными, но пальцы перестают быть напряжёнными. — Если хочешь, — продолжаешь ты, — я расскажу тебе эту историю… если тебе это действительно интересно.

Она не отвечает сразу; взгляд её блуждает по узору на столешнице, как будто в этих линиях она ищет ответ себе самой. Потом её глаза снова находят твои. — Расскажи, — произносит она тихо, и голос уже не звучит как приказ или допрос. В этой тишине даже треск поленьев кажется осторожнее, уступая место словам, которые ещё только должны родиться.

Ты говоришь негромко, но каждое слово, будто глухой удар, разносится по пустому залу.

— Не знаю, какие слухи обо мне ходят в мире, но я родился здесь, в Герцогстве, в этом самом замке. Мой отец — Герцог. — Тень от твоей фигуры дрожит на стене, когда ты вспоминаешь: — Когда я появился на свет, меня внесли в реестр семьи и в реестр императорского двора, как одного из законных наследников Императорского трона. Только вот не знали они, что мальчик родился некромантом. — Лёгкий смешок, хриплый, с горечью, вырывается сам. — Представляешь, какая ирония? Вторая императорская ветвь, и там рождается некромант. Такого же не бывает.

Ты смотришь в пламя камина, словно ища в нём обрывки прошлого. — А как скрыть правду от всех? Убить? Нельзя! — императорская кровь. Заточить? — Именно такой выбор сделали родители. Спрятали меня в темнице этого замка. — Взгляд Мариабель на миг становится непроницаемым, но в глубине синих глаз мелькает слабый отблеск чего-то, похожего на жалость или понимание. — Если тебе всё ещё интересно, — произносишь ты, чуть наклонившись вперёд, — я могу продолжить рассказ… — Тишина между вами уплотняется, и кажется, что даже огонь затаил дыхание, ожидая её ответа.

— Ты молчишь… сочту это за знак согласия, — говоришь ты и откидываешься чуть назад, позволяя словам течь самим. — Меня отправили в темницу, подальше от всех. В императорском дворце знали иную историю — о несчастном случае. Будто ребёнок упал и переломал себе всё. Изуродован, искалечен, прикован к постели. А раз прикован — значит, бесполезен. — Мариабель чуть напрягает брови, её пальцы сжимаются на краю стола.

— Меня растила няня… — твой голос на этом месте становится мягче. — Замена матери, отца, мой страж… и по приказу, если я попытаюсь сбежать, она должна была бы меня убить. Но она этого не сделала. Она искренне любила и заботилась обо мне.

Ты опускаешь взгляд в бокал, где тёмное вино чуть колышется, отражая огонь. В памяти всплывают её руки, запах хлеба и шёпот сказок по ночам, а в груди разливается что-то тёплое и горькое одновременно. Мариабель не перебивает — она слушает, и это молчание кажется тебе редкой честью.

— Несмотря на то, что мне нельзя было покидать свою темницу, — продолжаешь ты, — она тайно выводила меня на прогулку по ночам. — Перед глазами встают образы узких, влажных коридоров, которые вели к чёрному ходу, и ночного воздуха, хранящего запах мокрой травы и тихого пруда. — Банально… в собственном графстве скрываться и, как крыса, выходить на улицу, чтобы взглянуть на кусочек мира. — Ты тихо выдыхаешь, чувствуя, как воспоминание всё ещё щемит. — Благо, мне разрешали читать. Это и было моим окном в мир.

Ты переводишь взгляд на Мариабель, но говоришь уже вглубь себя: — Но был ещё человек, кто понимал меня…

Пламя в камине чуть трескается, будто подчёркивая твои слова. Мариабель слегка наклоняется вперёд, а в её глазах появляется едва заметная искра нетерпения — кто-то, кроме няни, в твоём прошлом явно имеет вес.

Тишина, что следует, требует продолжения, и ты чувствуешь, как эта часть истории втягивает её глубже, чем всё, что было сказано прежде.

— У меня была младшая сестра, — произносишь ты, и слова эти звучат тише, чем предыдущие, словно ты держишь их при себе слишком долго. — Родители меня не навещали… и если бы они узнали, что мы с ней тайно видимся… даже не знаю, что бы произошло.

Мариабель отставляет бокал, наклоняется чуть ближе, как будто боится упустить ни одного слова.

— Мне было лет восемь, когда я впервые встретил её. Няня разрешила мне посмотреть на звёзды, и я отправился в сад, зная, что там никого не будет. — Перед глазами оживает тот сад: тёмный, неухоженный, с ветвями, тянущимися к луне, и прохладным запахом сырой земли. — Он был не большим и за ним не ухаживали, держались подальше. И каково было моё удивление, когда я встретил там девчонку лет пяти, всю в грязи, мирно спящую в корнях огромного дерева.

Ты помнишь, как остановился, боясь спугнуть этот странный сон, и осторожно коснулся её плеча.

— Я аккуратно разбудил её… — Голос становится мягче. — Я вообще впервые видел кого-то, кроме приставленных ко мне людей. — В воспоминании её глаза открываются, и в них нет ни страха, ни любопытства — только неподдельная детская простота, которой тебе тогда так не хватало. Ты вспоминаешь её золотые волосы, хотя и испачканные грязью, но в свете луны, они переливаются.

— Она удивилась, что тут кто-то живёт, сад закрыт для всех, — произносишь ты, и на губах появляется лёгкая тень улыбки. — Начала расспрашивать меня… так бойко, что я испугался и, с перепугу, отвечал на всё. — В памяти встаёт образ девчушки с растрёпанными волосами и грязными ладошками, которая смотрит на тебя снизу вверх так, будто ты — чудо забавное. — Методом расспросов она выяснила, что я её старший брат, «инвалид», которого она мечтала увидеть… и была искренне рада, что я могу ходить. А раз могу, то и играть с ней обязан.

Ты видишь, как Мариабель чуть качает головой, но уголки её губ едва заметно подрагивают — история явно тронула её. — В этот момент из тени вышла няня. Она испугалась… понимала, что это явное нарушение с её стороны. Она умоляла мою младшую сестру никому не рассказывать, что видела меня.

— Почему? — спросила Эмми, — и няне пришлось рассказать правду: кто я, чем рискую и мы все в том числе. Она сказала, что лучше ей забыть обо мне и никогда сюда не приходить. Но это была бы не моя дорогая Эмми, если бы она не надулась и не отказалась уйти. Я еле её уговорил… достучался до голоса разума. Но принял её условие: она будет тайно приходить ко мне играть, а я не имею права ей отказать. — Ты тихо выдыхаешь, и в этом выдохе слышится больше тепла, чем печали. — Так у меня появилась единственная радость в заточении.

Ты не собирался рассказывать всё это. Но, устав от вечных стычек с Орденом и Императорским дворцом, начинаешь думать, что сдаться и сложить голову на плахе — не такая уж плохая идея. И вот она приходит, доходит до тронного зала… Мысли вроде не изменились, но что-то внутри начинает меняться. Ты хочешь рассказать о своей жизни. И если она решит тебя убить, то хотя бы часть истинных воспоминаний о тебе останется с ней — с Мариабель.

— Она приходила почти каждый день, — твой голос на мгновение теплеет, словно ты снова там, в своей камере, и слышишь лёгкие шаги по каменному коридору. — Приносила книги или читала мои. Угощала печеньем, фруктами… и другими сладостями, которые мне были не положены. — Мариабель слушает, не перебивая, а в её глазах отражается огонь камина.

— Всё было хорошо… год, два, — медленно продолжаешь ты. — А потом случилась катастрофа. — Ты замолкаешь, и даже треск поленьев в очаге будто стихает.

Перед внутренним взором вспыхивает память: запах гари, крики, грохот стали. Тот день, когда мир, каким ты его знал, раскололся пополам. В груди нарастает тяжесть, и ты чувствуешь, как этот момент — развилка, после которой всё пошло иначе.

Мариабель чуть подаётся вперёд, её пальцы сжимаются в замок. — Что произошло? — спрашивает она тихо, почти осторожно, словно боится спугнуть слова, которые ты собираешься сказать.

— Императорский дворец прознал, что я некромант, — говоришь ты, и слова ложатся на тишину тяжёлыми камнями. — На тот момент ещё живой император, мой дядя, узнал, что у его двоюродного брата есть маленький секрет. Он давно точил зуб на наше герцогство, и ему нужна была любая причина, чтобы стереть нас в порошок. И он её получил. — Взгляд Мариабель мрачнеет, но она не перебивает.

— Он направил к нам войска. Неожиданно и мерзко. Они убили всех. — Пламя камина колышется, как будто само реагирует на твой голос. — Я был в своей темнице, когда бойня достигла пика. Няня ворвалась как вихрь, схватила меня за руку — хотела бежать… но не успела. Её настигли императорские рыцари и убили прямо на моих глазах. Просто растерзали.

Ты опускаешь взгляд, и тень в глазах становится глубже. — Я был напуган… и тогда, от шока, я не смог больше сдерживать силу. Всё, что копилось, вырвалось. Тёмная энергия пожрала всё живое в радиусе сотни метров, а мёртвые встали. Десятилетний мальчик — в окружении призванных, мёртвых тел. — В голосе нет хвастовства, лишь сухая констатация. — Запрет на использование силы — сорвался, как-то легко… и я не знаю, сколько погибло от моего неожиданного всплеска. Но знаю точно — то, что сделали солдаты императора, было только началом.

Мариабель молчит, но её пальцы сжаты в кулак. В её взгляде нет ужаса — только тяжёлая оценка, будто она видит тебя теперь совсем иначе.

— Я не нашёл свою сестру, — произносишь ты тихо, и в этих словах нет окончательной точки, только зияющая пустота. — Возможно, она спаслась… а может, я плохо искал. Слишком много было убитых. — Перед внутренним взором вспыхивают образы: пустые улицы, обрушенные крыши, чёрные пятна костров на мостовой. — Мои родители… жители города, которого не стало за одну ночь, часть деревень.

Ты на мгновение прикрываешь глаза. — Единственное существо, что осталось со мной, — это моя няня. Я ведь призвал её первой, так получилось. Шир… ты её уже видела. — Ты слегка киваешь в сторону, где неподвижная фигура скелета словно растворяется в тени стены. — Она уникальна: у неё осталась душа. Почему? Возможно, она просто не хотела меня покидать.

Мариабель переводит взгляд на Шир, и в её лице борются осторожность и что-то, похожее на уважение.
— Остальные скелеты просто повинуются моей силе, — добавляешь ты.
В зале вновь воцаряется тишина, пропитанная мнимым запахом едкой гари от костров, которых здесь нет, и настоящим теплом камина, что мерцает за твоей спиной.

Ты слегка наклоняешься вперёд, опершись ладонями о край стола. — Хочешь, я покажу тебе, чем мои скелеты отличаются от порождений тьмы из легенд? — В твоём голосе нет угрозы, лишь ровная уверенность.

Мариабель прищуривается, как человек, которому предлагают проверить собственные убеждения. — Покажи, — произносит она тихо, но твёрдо.

Ты щёлкаешь пальцами, и дверь в зал бесшумно открывается. Входят трое скелетов: один несёт поднос с чистыми приборами, другой — кувшин с водой, третий держит в руках метлу. Их движения отточены и неторопливы, без зловещей судороги или хищных рывков. Они ставят всё на место, кланяются тебе и… Мариабель, и так же спокойно уходят.

— Они работают, пашут на полях, чинят своды, приносят дичь с охоты, — говоришь ты. — Они помнят, зачем живут… хотя сами уже не живы. — Паладин молчит, но её пальцы, лежащие на столе, перестают быть напряжёнными. Она видит, что перед ней не бездушная орда, а тихая, упорядоченная сила, которая служит не разрушению, а дому. Но всё ещё есть недоверие и желание понять — где здесь подвох?

— Они потребляют мою магию, но я не пожираю их душу, — говоришь ты ровно, как мастер, объясняющий азы ремесла. — Душа уходит первой после смерти, а некромант получает лишь инструмент в руки. Как та же вилка, которой ты ешь, или нож, которым режешь мясо. Инструмент. — Ты берёшь свой нож со стола, поворачиваешь в пальцах, и блики огня играют на лезвии. — Ножом можно убить. Можно вырезать по дереву. На худой конец — траншею выкопать. Всё зависит от того, что ты хочешь. Люди думают, что мы, некроманты, пожираем душу после поднятия мёртвых. Это не так. — Голос становится чуть тише, будто ты поднимаешь завесу тайны. — Бывает, поднимаешь скелета, а он… не совсем скелет, а сущность с остатками воспоминаний. Обычно это сильные воины, бывшие маги среднего круга. Такие уже входят в категорию личей.

Мариабель слушает внимательно, но взгляд её всё же чуть насторожен — возможно, она впервые слышит подобное из уст самого некроманта, а не из церковных трактатов.

— Те, кто вошёл в статус лича, могут продолжить свою работу и после смерти, — начинаешь ты, наблюдая, как Мариабель слегка напрягается от самого слова. — У них есть воспоминания, а значит, есть и предрасположенность к чему-то. К примеру, повар, что приготовил наш ужин, — при жизни был сильным магом-алхимиком. Любил все эти баночки, скляночки, зелья… В этих делах нужна точность.

Ты наклоняешься чуть вперёд, упирая локти в стол. — Когда он умер, долго пролежал в земле. Я призвал его своей силой — и он откликнулся. Разница между живым им и нынешним лишь в том, что он получил глубокую амнезию о том, кто он. И, как все призванные, не имеет собственной воли, потому что души нет. Но из-за способностей он продолжает изучать алхимию, нарабатывает новые воспоминания. Он предан мне… но при этом делает всё сам, как новая личность. — Ты слегка пожимаешь плечами. — Это похоже на амнезию, только без шанса вспомнить прошлое.

Мариабель слушает внимательно, взгляд её уже не такой холодный. Кажется, в её восприятии некромантия начинает обретать оттенки, которых прежде не было.

— Неправда ли, это отличается от того, что говорят в Ордене и Империи? — твоя улыбка мягкая, но в ней есть тень вызова.

Мариабель чуть приподнимает бровь, но не спешит отвечать.

Ты наклоняешься ближе, и в свете камина твои глаза вспыхивают тёплым золотом.

— Ты раньше спросила, почему я тут сижу и никуда не двигаюсь? — Мне есть что защищать. — Слова ложатся твёрдо, как камни в фундамент. — Я защищаю выживших из деревень, что не успели сжечь ублюдки императора. Я защищаю свой дом. И не намерен его отдавать просто так

Именно сейчас ты принимаешь решение — не сдавать свою голову Ордену. Обойдётся эта свора святых шакалов. Если Мариабель нападёт, ты дашь ей отпор, но убивать не станешь, а просто вышлешь куда подальше. Однако, если она всё же сможет тебя победить, придётся принять свою судьбу...

В зале становится особенно тихо, лишь треск поленьев нарушает паузу. Мариабель смотрит на тебя пристально, и в её взгляде смешивается несколько эмоций: настороженность, уважение… и что-то, чему она, возможно, не готова дать имя. Она медленно кивает, словно признавая, что этот ответ — не то, что ей внушали, но именно то, что она услышала сама.

— Ты пришла убить меня, — произносишь ты спокойно, без вызова, будто это простое утверждение факта. — И ты знаешь… я готов умереть от твоей руки. — Взгляд Мариабель резко становится острее, но ты продолжаешь, не давая ей вставить слово: — Почему? Потому что я устал от всего этого. — Ты решаешь, что немного хитрости не помешает, и задумываешься, куда это может привести, но отдаешься течению судьбы.

Огонь в камине чуть оседает, и тени в зале сгущаются, будто слушают. — Обычный человек не сможет меня убить. Но святой паладин… вполне в силах нанести удар такой силы, что это проклятое тело вместе с магией покинут этот мир. — Ты делаешь паузу, глядя прямо в её глаза, и говоришь тихо, но отчётливо: — Но есть условие. — Здесь ты не врёшь, только святая сила может хоть как-то тебе навредить.

Мариабель слегка подаётся вперёд, её ладонь на миг касается рукояти меча — не в угрозе, а как жест готовности выслушать до конца. — Какое? — спрашивает она, и голос её звучит ровно, но в нём слышится напряжённое ожидание.

— Ты должна будешь защитить жителей деревень, что не были уничтожены, — говоришь ты тихо, но твёрдо, и в голосе нет ни просьбы, ни приказа — только условие. — Они расположены в проклятом лесу… хотя это лишь метафора. Лес обычный, но я контролирую магию вокруг него и скелетов в нём. — Слова твои будто вплетаются в треск поленьев, а за окнами, в темноте, воображение уже рисует силуэт того места.

Мариабель не отводит взгляда, но на её лице пробегает тень сомнения — не страха, а расчёта.

— Ты просишь меня… защищать тех, кого сам защищаешь? — уточняет она, и в её голосе слышится осторожное удивление. Она и сама не понимает: удивляет ли её то, что слово «защищаешь» из уст некроманта звучит необычно, или же сама просьба от тебя — полнейший абсурд.

— Да, — отвечаешь ты. — Если уж меня не станет, то кто-то должен сделать это вместо меня.

Между вами повисает тишина, но в ней уже нет вражды — только осознание, что теперь на чаше весов чуть больше условий.

— Но прежде чем ты ответишь… — произносишь ты, и собственный голос звучит чуть ниже, чем обычно. — Одна мысль не даёт мне покоя. — Ты чувствуешь странное, непривычное давление в груди, будто магия внутри тебя на миг смолкла, уступив место чему-то другому. — И почему-то… из-за этого мне хочется сказать… — делаешь короткую паузу, всматриваясь в её глаза, и тихо добавляешь: — Ты выйдешь за меня?

С одной стороны, ты не врёшь о странном ощущении в груди, которое тебе не было знакомо, но при этом это некий ва-банк: а вдруг согласиться и на это, и на условие? Если же нет, то это прямая провокация, и сейчас будет драка.

В зале на мгновение замирает всё: треск камина, колыхание огня, даже тени на гобеленах будто застыли. Мариабель моргает, медленно выпрямляется, и в её лице отражается всё сразу — удивление, осторожность, и нечто, что она сама, возможно, не готова признать. Её ладонь непроизвольно сжимает край стола. — Это… неожиданно, — произносит она наконец, не отводя взгляда.

Ты понимаешь — как бы она ни ответила, равнодушным её этот вопрос не оставил.

— Это искренне, — говоришь ты, и в голосе нет ни тени иронии. — Несмотря на абсурдность момента и самой ситуации.

Ты чуть склоняешь голову, не отводя взгляда, позволяя ей самой решить.

Пламя камина бросает на её лицо мягкий, золотистый свет, и в этом свете ты замечаешь, как привычная броня паладина даёт крошечную трещину.

Мариабель медленно выдыхает, будто взвешивая сразу десятки причин, почему должна отвергнуть тебя… и ни одну из них не может произнести вслух. — Ты умеешь выбирать момент, некромант, — тихо говорит она, и уголок её губ едва заметно поднимается. — И, возможно, я не готова отвечать прямо сейчас. Но… я приму это как нечто, о чём стоит подумать. — Она отводит взгляд, будто опасаясь, что ещё секунда — и её реакция выдаст больше, чем ей хотелось бы.

А вот ты искренне удивлён этой реакцией и заинтригован. Казалось, ты хотел пошутить без намёка на шутку, но ситуация начинает принимать интересный поворот.

— Тогда останься здесь хотя бы на несколько дней, — предлагаешь ты спокойно, но в этом спокойствии есть твёрдое основание. — Увидишь, что я защищаю, как я живу, и, возможно, это даст тебе ответы на вопросы, которые тебе ещё и не пришли в голову.

Мариабель чуть приподнимает подбородок, словно оценивая риски, и на мгновение в её глазах вновь загорается стальной блеск паладина. Но затем он сменяется тихим интересом.

— Если останусь, это не будет перемирием, — говорит она. — Я лишь наблюдатель… пока, а чуть позже я тебя всё равно убью.

Ты слегка усмехаешься: — Наблюдатель — это уже лучше, чем палач.

Её губы дрогнули, но она тут же отвела взгляд к камину.

Шир, за моей спиной, внимает молча, но едва заметно кивает — её пустые глазницы словно одобряют твоё решение.

За окнами ночь темнеет, и в этом замке, полном теней и огня, вы оба понимаете — игра между вами только начинается.