Некрономикон. Аль Азиф или шёпот ночных демонов. Повесть (глава) 7

Повесть 7

Начертанное светом

«Восемь круглых колонн из жёлтого камня, в семь обхватов – каждая, на расстоянии пятидесяти широких шагов одна от другой, стоящие по кругу в двести шагов в поперечнике, являются тебе внезапно, несмотря на высоту двадцати пяти человек, а, может быть, и ещё больше. Ты не увидишь их издали, они словно вырастают из песка, лишь когда ты оказываешься прямо перед ними. В них можно смотреться, словно в водяное зеркало, ибо они столь же безупречно гладки. Цвет их камня неоднороден по густоте и похож на застывший жёлтый дым с плотными клубами и почти прозрачными промежутками. От этого кажется, что в него можно проникнуть, и что в его толще происходит причудливое, едва заметное глазу, движение. Уходя в головокружительную высь, колонны служат опорой гигантскому кольцу, в которое, словно аметист в оправу, заключена Полусфера. Со стороны она подобна куполу, который поддерживают колонны. Но это – именно полусфера, вернее, меньшая половина шара, не имеющая углубления внутри. Понять, из чего она сделана, невозможно. Она похожа на бледно-фиолетовый туман, искрящийся и переливающийся в ярком свете дневного солнца, и на густое чёрное облако на фоне ночного неба. В это время совершенно невозможно поймать её очертания. И лишь на рассвете и в вечерних сумерках Полусфера обретает свою истинную безупречную форму, становясь удивительно похожей на идеально обработанный, непревзойдённой красоты, аметист, вправленный в огромный золотой перстень. Полусфера – это око, зрящее сквозь бесконечность и способное, пронзив её, приблизить Далёкое и заглянуть в его миры, увидеть и услышать тех, кто несёт нам из них своё Слово. Полусфера – это врата, от которых лежит путь к этим мирам в обход бесконечности, и через которые звёздный ветер приносит нам их проявления.

В далёкие времена, когда здесь вместо песков были цветущие благодатью земли, мерцающий свет, излившись из Полусферы к подножию колонн, вызвал к жизни Непохожих людей, восставших из плодородного ила. И вскоре вокруг выросли купола из растопленного светом и застывшего затем песка, приносимого многочисленными бурями. Они искрились в лучах солнца невообразимой радугой, словно россыпи драгоценных камней. Вокруг же поднялись стены из спечённого песка, призванные противостоять наступающей стихии и защитить от неё молодую расу. Так посреди нетронутой первозданности возник первый из городов – Ирем, город Мерцающего Света. Много поколений Непохожих людей прожили у подножия колонн, стойко борясь со стихией. Но пришло время, когда солнце иссушило благодатные земли, а жестокие ветры пригнали тяжёлые песчаные волны, скрывшие их под своей бездонной толщей. И тогда Непохожие люди вынуждены были покинуть город и отправиться на поиски пригодных земель. Разделившись на группы и кланы, которые затем выросли в племена, они преодолели большие пространства, переплыли моря и проникли во многие земли. Там они встретились с едва зародившимися человекоподобными существами, предки которых прошли длинный путь, прежде чем обрести этот облик. Соединяясь с ними, Непохожие люди растворились в их многочисленных стадах, но не бесследно. Своим семенем они изменили этих убогих созданий по своему подобию, посеяв в них зачатки разума и сделав, в конце концов, теми, кто был назван людьми. Много различных рас, непохожих одна на другую, возникло в те времена, не осознавая своего появления и происхождения. Но была одна, сохранившая где-то в глубинах своей сущности память о своих корнях, а в основах своей плоти - основы плоти Непохожих людей. Прошли века, и её немногочисленные потомки, влекомые зовом своих создателей, вернулись к месту их зарождения, чтобы в их доме у подножия Великих Колонн закончить свой путь.

Долгие годы блуждали они по бескрайней пустыне, пока не набрели на восемь колонн, образующих круг и подпирающих собой немыслимый купол, изваянный из неведомого материала. Но подножие их покрывали сплошные пески, волны которых, в течение веков гонимые самумами, погребли под собой сияющий город. И лишь Великие Колонны, увенчанные Полусферой, всё так же величественно и незыблемо царили над раскалённой пустотой. Внутри же круг, образуемый колоннами, больше чем на половину их высоты был заполнен чем-то непонятным, отчего всё сооружение напоминало колоссальную башню. Увиденное повергло путников в изумление, ибо в глубинах их памяти сохранились лишь легенды о Колоннах и Полусфере.

Много дней стояли они на том месте, с которого увидели странное сооружение, не решаясь даже на шаг приблизиться к нему, пока им вдруг не явилось подлинное чудо. Полусфера вдруг засияла волшебным самоцветом, словно внутри неё вспыхнуло пламя. Сияние разлилось по всему окружающему пространству, становясь всё сильнее, пока не сделалось совершенно нестерпимым для глаз и не растворило в себе очертания Полусферы. Но, спустя несколько мгновений, оно втянулось в неё, и гигантский купол, невероятно чётко обрисовавшись на фоне померкнувшего неба, запылал раскалённым металлом. При этом воздух вокруг призрачно загудел, и что-то невидимое, но невыносимо тяжёлое опустилось на землю и оцепеневших людей. Продолжалось это лишь несколько мгновений. Затем тишину пустыни разорвал оглушительный треск, и из купола вниз, словно молнии, посыпались ослепительные огненные стрелы. Они едва уловимой глазом чередой били в песок, нанесённый ветром на странное нагромождение между колоннами, заставляя его вскипать, испуская клубы жёлтого дыма. Они летели одна за другой так быстро, что казались сплошным потоком неистово мерцающего света, который невероятно быстро, шипя и рассыпая искры, перебегал с места на место по окружённой колоннами площади.

Неизвестно, сколько времени стояли люди в оцепенении, зачарованно созерцая этот бегающий огонь. Но постепенно, словно теряя силы от немыслимой натуги, Полусфера стала меркнуть, и в какой-то момент треск и череда вспышек прекратились так же внезапно, как и начались. Остатки света внутри купола угасли на глазах, уступив место вновь разгоревшемуся солнцу. Ещё долго люди не решались сдвинуться с места, пока безудержное любопытство не превозмогло страх и не повлекло их к подножию Колонн. Подойдя же вплотную, они с изумлением увидели, что всё пространство, крышей которому служила Полусфера, было заполнено лежащими один на другом слоями удивительно правильных плит четырёхугольной формы и совершенно одинаковых размеров. Слоёв было огромное множество, самый верхний из которых отчётливо курился восходящим маревом, испуская жар, ощутимый даже на таком большом расстоянии. Плиты искрились и переливались в лучах солнца тысячецветной радугой, пробуждая в памяти легенды о городе, построенном из драгоценных самоцветов. Люди вспоминали предания о том, как на заре их существования падающий из Полусферы свет растапливал песок, превращая его в густую, подобную мёду, жидкость, которая, застывая, становилась твёрдым сверкающим камнем. Этот камень был единственным материалом для постройки жилищ и стен для защиты от ветров и песков. Он давал тень и прохладу, был прочен и лёгок в обработке, позволяя без раствора соединять плиты с помощью фигурных выпилов.

Дождавшись, когда верхние свежеиспечённые плиты достаточно остынут, люди принялись разбирать их и разгребать песок вокруг. И, не успело пробежать десятилетие, как у подножия Колонн засиял золотом и янтарём возрождённый Ирем. Мудрость, накопленная за века скитаний, сделала мёртвые земли плодородными, убогое существование – цветущей жизнью, а погребённые под песками руины – сердцем молодого государства. Словно лучи от сияющего солнца, от увенчанного сияющим куполом города во все стороны разбежались селения, тесня стихию и оживляя мёртвый край. Так, возродившись среди Великой Пустыни, Жизнь потекла по её просторам до самых побережий Великих Морей и в бескрайнюю глубь Большой Земли. Благодатные оазисы и обильные источники из земных глубин питали великий город, и он, как и многие времена назад, на заре человеческого рода, вознёсся в своём великолепии. Но великолепие это было не в блеске самоцветов и не в царящей над ним божественной Полусфере. Его источала бурлящая и цветущая жизнь, воздающая благодатью всем, несущим в неё свой вклад. И сияющие радостью, довольством и радужными надеждами лица искрились гораздо сильнее, чем самые чистые алмазы в полуденных лучах. Навстречу же растекающемуся во все стороны потоку жизни уже стремились такие же потоки со всех концов земли, встречаясь и перемешиваясь, ширясь и множась, создавая и возделывая плодородное поле для расцвета рода людского. Молва о великолепии и благодати великого города Колонн стремительно неслась по всем землям, побуждая многих и многих к паломничеству во имя созерцания воочию чудес, которые были вожделенными грёзами всюду и во все времена. Но особое вожделение у всех, слышавших рассказы и легенды о великом городе, и даже у самих его жителей вызывало истинное чудо, происходящее там один раз в поколение. Увидеть его мечтали все, лелея надежду, что оно произойдёт именно в момент их посещения. А некоторые, одержимые этой мечтой, в ожидании его просто оставались там на долгие годы. В момент, который звездочёты в течение многих и многих поколений тщетно пытались связать с какими-либо земными или небесными периодами, Полусфера оживала. Ярко вспыхнув на всё небо и погасив само Солнце, она извергала этот рождённый в ней свет на землю под собой мерцающими струями, превращая специально подсыпаемый жрецами песок в переливающийся камень. И долгие времена из уст в уста и из поколения в поколение передавалась легенда о том, как измождённый бесконечными лишениями паломник из каких-то далёких земель одержимо бросился к едва остывшей плите. Судорожно водя дрожащими руками по её ещё нестерпимо горячей поверхности, он издал череду нечленораздельных возгласов, а затем, обратив безумный взор на стоящую вокруг толпу, произнёс:

– Я вижу её, очередную скрижаль Великой Летописи! Я видел её рождение и видел Их руку, начертавшую её!

Едва произнеся эти слова, он в изнеможении опустился на песок и испустил дух. И только сейчас, впервые с тех пор, как Непохожие воздвигли здесь первое жилище, люди обратили внимание на поверхность испечённой светом плиты. На первый взгляд она была покрыта обычным для большинства камней весьма сумбурным рисунком, состоящим из множества тёмных вкраплений различных размеров на более светлом фоне. Но теперь предсмертные слова неведомого странника заставили собравшихся вглядеться в него внимательнее. И они с удивлением обнаружили, что эти вкрапления состояли из мелких, с половинку рисового зерна, точек, расположенных ровными рядами на различных расстояниях друг от друга. Располагаясь таким образом, они группировались в причудливые узоры, совершенно бессмысленные при беглом взгляде. Но стоило, опять же, вглядеться в них повнимательнее, становилось совершенно ясно, что их расположение подчиняется строгой системе. Разумеется, понять её было невозможно, но то, что она заключает в себе Слово, ни у кого не вызывало сомнений. Не вызывало сомнений также и то, каким образом это Слово было начертано. Почти неразличимые глазом вспышки неистового света, который мог явиться лишь с самого Солнца, многократно усиленные и, словно невидимой рукой, направляемые Полусферой, падая на песок, плавили и сжигали его, превращая в тёмные зёрна. Вокруг же песок лишь размягчался от сильного жара, спекаясь и застывая более рыхлой и светлой массой, сохраняя скрижаль в монолите. Но чья рука водила этим немыслимым пером, люди так и не смогли ни понять, ни вообразить. Поэтому за обладателями этой таинственной руки было оставлено имя, данное им умершим паломником: «ОНИ». Это имя стало символом Мудрости и Могущества, Таинственного и Непостижимого, Вечного и Необъятного. Но люди вдруг поняли, что плиты и купола, которые они и их предки с самого начала использовали как единственный материал для постройки жилищ, появились здесь неспроста, и что свет, изливающийся из Полусферы, не является бессмысленным явлением природы. И что все постройки города, начиная с самых первых, самых древних, являются книгой, повествующей о чём-то удивительном и предназначенной для них. Единодушное благоговейное стремление овладело тогда всеми жителями великого города и простирающихся от него земель: поднять из мрака забвения её первые страницы, погребённые под песками тысячелетий, и, соединив их с начертанными позднее, собрать книгу воедино, сделав её достоянием народов. А чтобы уберечь её от жестоких стихий на дальнейшие времена, было решено особым образом перестроить все дома и сооружения в городе, защитив священные письмена и сохранив доступ к ним, сколь бы ни был силён натиск слепых стихий. Призвав всю мудрость, накопленную многими поколениями, люди принялись за дело. Жрецы Полусферы, неустанно возносящие к ней свои обращения, то и дело, получали чудесные озарения, открывающие перед ними Память Веков, которая указывала им направления поисков. Следуя их указаниям, люди извлекали из глубины песков древние плиты, покоившиеся там со времён исхода Непохожих людей.

И в один из неисчислимых дней великих поисков жителям города и многочисленным чужеземцам Полусфера явила ещё одно чудо. К тому времени песок у подножия Колонн был расчищен настолько, что временами под ним обнаруживалась невиданная никем ранее почва, которая, слежавшись и ссохшись под песками за многие века, стала подобной камню. В этот день Полусфера вновь вспыхнула нестерпимым светом, погасив Солнце, после чего, впитав его в себя, выпустила лучом в самый центр круга, образованного Колоннами. Однако этот луч не падал вниз прямо. Он очень быстро двигался, вычерчивая в центре большого круга маленький круг. Песок, а затем и окаменевшая земля при его прикосновении превращались в лёгкий дым и тут же рассеивались. Луч же, вгрызаясь всё глубже и глубже, вырезал нечто, похожее на толстый столб, образуя вокруг него довольно широкую канавку. Когда глубина её достигла роста невысокого человека, луч с особой силой ударил в самый центр, после чего погас. Вырезанный же им столб на глазах изумлённой толпы вдруг покрылся густой сетью трещин и осыпался на дно канавы. Но осыпалась лишь наружная его часть, обнажив нечто невероятное. Это была странная окаменевшая мумия, облачённая в панцирь, который ты сейчас видишь перед собой. Сейчас же из толпы выступил престарелый жрец и объявил, что только что сбылось пророчество, поведанное ему Полусферой, гласившее, что однажды у подножия Колонн людям явится один из предметов, оставленных Ими, и принесёт им великую Мудрость Миров. По велению жреца, едва мумия достаточно остыла, её вынули из ямы, которую сразу же засыпали песком с большой горкой, и водрузили сверху, тщательно измерив расстояние со всех сторон, чтобы она находилась точно в центре. Сама мумия была ни на что не похожа и явно разрушена. Странный материал, похожий на очень плотное дерево, заполнял всё пространство внутри панциря и торчал нелепыми бесформенными отростками оттуда, где должны были быть голова, руки и нижняя часть тела, словно их безжалостно и грубо оторвали. Безмолвно взирая на извлечённый из земли артефакт, люди простояли, не шелохнувшись, весь остаток дня и всю ночь в ожидании ещё одного чуда, словно кто-то его твёрдо им пообещал. И ожидания их оказались не напрасными.

Едва рассветное Солнце поднялось над горизонтом, Полусфера вспыхнула вновь. Когда же она впитала в себя разлившийся на всё небо свет, одетую в панцирь мумию окутало искрящееся сияние. Затем из самых разных мест нижней части Полусферы с трудом уловимой глазом чередой в панцирь стали с треском бить едва заметные молнии. Они сыпались на него со всех сторон почти сплошными потоками, отскакивая от его поверхности фонтанами ослепительных брызг. Самих молний не было видно, но стоящие в воздухе пыль и дым, вспыхивая от соприкосновения с ними, выдавали их путь. Мумию окутала радужная пелена, но быстро раскаляющийся панцирь всё ярче проступал сквозь неё сначала красным, затем – жёлтым и, в конце концов, почти белым силуэтом. Толпа скоро на себе почувствовала исходящий от него жар, который, в отличие от любого, известного людям, не обжигал кожу, а пронизывал тело, разогревая его глубины и устремляясь дальше, казалось, нисколько не ослабевая.

Но, как и во всех случаях раньше, спустя ничем не определимое время, Полусфера стала меркнуть, и в какой-то момент бьющий в светящееся облако лучевой дождь разом прекратился, а само облако в несколько мгновений рассеялось. Посреди огромного храма остался только ярко горящий панцирь, который, спустя некоторое время, начал очень медленно менять цвет в обратной последовательности. Под ним больше не было горки песка, наоборот, он стоял даже в небольшом углублении на твёрдой монолитной глыбе, а из его рукавов и горловины уже не торчали отростки мумии. Люди, словно заворожённые, продолжали стоять, не отрывая от него глаз, пока он не остыл настолько, что к нему стало возможно прикоснуться. Мумии внутри него больше не было, не осталось даже следов копоти на стенках. Снаружи же все пластины, составляющие его, были покрыты мельчайшими, едва различимыми глазом отверстиями, причём, некоторые из них были даже сквозными. Их было множество: не менее тысячи на каждой пластине, и располагались они ровными рядами, будучи собраны в группы, различные числом. Это увидели люди тогда, и это же ты можешь увидеть сейчас, стоит лишь приглядеться.

Спустя несколько дней, когда панцирь был тщательно вычищен и натёрт до зеркального блеска, верховный жрец, надев его, погрузился в долгие бдения у подножия Колонн. По прошествии недели он вновь обратился к людям. Он поведал им, что в панцире заключена особая сила, способная строить мосты между человеческим естеством и Полусферой, и предназначен он для донесения до людей её голоса. Голос этот откроет им Мудрость, текущую сквозь вечность от самого Начала, которая позволит человеку из убогого существа, беззащитного перед стихиями, превратиться во властелина своего мира, могущественного и справедливого, грозного и великодушного, способного менять его по своему усмотрению и бережно заботящегося о его сохранении для грядущих поколений. Чтобы услышать голос Полусферы и внять ему, нужно лишь войти в храм, облачиться в панцирь и безмолвно обратиться к ней. Как должно звучать это обращение, могут подсказать лишь разум и душа. И от того, как оно прозвучит, будет зависеть, услышит ли его Полусфера. Возможность услышать этот голос, летящий из глубин бесконечности, и прикоснуться к Мудрости будет дана каждому, кто этого пожелает, если это желание будет твёрдым, искренним и самозабвенным. Ибо лишь при этих условиях разум способен воспринять эту Мудрость и затем использовать её для своего и общего блага.

И люди, услышав призыв, звучащий из недр своей истории, потянулись в Храм. Их было много, хотя из всего народа это были всего лишь единицы. Они поочерёдно облачались в панцирь и проводили среди Колонн долгие недели, окружённые тесной толпой ожидающих своей очереди, впитывая незримый свет Полусферы, прошедший сквозь панцирь. Мудрость разливалась среди них и поглощалась ими, не обделяя никого, доставаясь каждому в той мере, в какой он способен был её принять. И каждый, получивший свою меру сполна, покидал Храм, уступая место приходящим. Отказа в приобщении к Мудрости не было никому, из каких бы земель он не пришёл, какую бы не имел внешность, на каком бы наречии не говорил, какие бы идеалы не восславлял, каким бы традициям не следовал. Всё это накладывало на услышанное свой отпечаток, и каждый, понимая Голос по-своему, уносил из храма что-то своё. Но Мудрость, которую он нёс, была одинаковой для всех. Это позволяло разным расам и народам, в конце концов, объединять её, обогащённую своим вековым опытом, делая всё более многогранной и поистине безграничной. Так благословенный Ирем, прародитель городов, стал истоком реки Мудрости, изливающейся из Полусферы, питаемой неведомыми потоками, нескончаемо струящимися по просторам и глубинам Бесконечности».

Это таинственное и захватывающее повествование, прочитанное мною на одном дыхании, было вырезано на обширном грудном щитке панциря, привезённого мне Джафаром – мужем моей сестры, который специально для этого прибыл в Дамаск и уже шесть дней ожидал меня в моём доме. Захлёбываясь от волнения, он рассказал о том, как два месяца назад наш корабль подвергся нападению пиратов. Они настигли его среди рифов на двух быстроходных судах. Бывалый капитан, выполнив искусный манёвр и умело воспользовавшись быстрым течением, пробил одному из них днище специально устроенным под кормой выступом киля, а затем толкнул бортом на торчащие из воды скалы. Команде второго корабля удалось взять нас на абордаж, однако она и не подозревала, что лезет прямо в западню. Ибо все наши матросы в недалёком прошлом были воинами Халифата и имели за плечами немало сражений. К тому же, всё палубное обустройство корабля было специально приспособлено для его обороны. Поэтому толпа пиратов, ринувшаяся на наш корабль, была уничтожена, даже не успев ничего понять. Следующая группа, с ужасом взирая на волну смерти, накрывшую их товарищей, просто не смогла вовремя остановиться, и её постигла та же участь. Остальные, догадавшись, что дело плохо, попытались снять абордаж, чтобы уйти. Но наши моряки со своей стороны забросали пиратский корабль кошками и, крепко привязав, сами бросились в атаку. Перепуганные пираты даже не оказывали сопротивления и гибли один за другим, пытаясь спасаться бегством. Вскоре из них осталось лишь десяток матросов и главарь. Странного вида панцирь, в который он был облачён, спас его от множества жестоких ударов. Но, всё же, получив несколько искусно нанесённых ранений, этот недюжинной силы мужчина уронил оружие и в изнеможении опустился на палубу. Его матросы, увидев это, также поспешили сдаться. Мой средний брат, бывший во главе отряда, сразу обратил внимание на необычные доспехи главаря, особенно – на испещрённый письменами нагрудник. Питая глубокое отвращение к грабежу, он предложил в обмен на жизнь и свободу отдать ему панцирь, разумеется, приложив к нему всё ценное, что найдётся на корабле. Пират не стал возражать, наоборот, едва он снял с себя доспехи, на его лице отразилось неподдельное облегчение.

– Этот панцирь не раз спасал мне жизнь, - промолвил он. – Похоже, спас и в этот раз. Но каждый раз я дорого платил за это. И я отдаю его с лёгким сердцем, но хочу предостеречь: не спешите надевать его, ибо, клянусь всеми морскими чудовищами, он проклят! Не в добрый час покусился я на добычу своего товарища по набегам, когда он вот так же выкупил у меня свою жизнь за этот панцирь. А я тогда и не подозревал, какую совершаю глупость, взяв его. И теперь я честно предостерегаю вас, ибо того, что мне довелось переживать, я не пожелаю даже самым лютым врагам!

– Что же такое ужасное довелось переживать тебе, облачённому в этот панцирь? - переполненный любопытством, спросил мой брат.

– Это невозможно не только описать словами, - ответил пират, – но и объять мыслью. Едва лишь я начинал что-либо делать, меня охватывало ужасное чувство, будто моё тело впитывается в панцирь, оставляя внутри пустоту. Эта пустота наполнялась чем-то, нестерпимо горячим и холодным сразу, просачивающимся сквозь все щели и раздирающим тело, и тут же изливающимся наружу. И этот поток внутрь и наружу продолжался непрерывно, пока я не снимал панцирь, мучительно затухая ещё некоторое время. Всё это никак не сказывалось на моих способностях двигаться и соображать, но все мои восприятия необъяснимо менялись. Мне казалось, что я – уже не я, а что-то вне себя или внутри себя, и управляю собой, как чем-то посторонним, как музыкант – струнами или метатель – катапультой. Это чувство всякий раз рождало во мне мучительные мысли о том, что разум покидает меня. И, хотя я до сегодняшнего дня выходил с честью из всех переделок, эти мгновения доставались мне такой ценой, которую я просто не могу измерить. И всегда в такие моменты меня охватывало предчувствие, что я, в конце концов, плохо кончу. Так что сегодняшний исход я встречаю как избавление, и с лёгким сердцем отдам вам в придачу к этому вместилищу злых сил всю добычу с трёх набегов, которую вы найдёте в трюме.

– Почему же ты не выбросил его в море? – спросили хором все, кто его слушал.

– Я много раз порывался это сделать, - отвечал он. – Но всякий раз что-то властно удерживало меня от этого, словно сам Аллах берёг его для моего сегодняшнего спасения.

Изумившись и слегка испугавшись, мой брат, всё же, взял панцирь, ибо нисколько не сомневался в том, что эта находка будет интересной для меня. Он был уверен, что я не только не испугаюсь, но и ни за что не откажусь от неё, а, наоборот, буду рад ей и благодарен за неё. Брат мой не знал причины моего интереса к странным и таинственным вещам, но сразу безошибочно догадался, что этот панцирь – именно из их числа. Поэтому он, ничуть не колеблясь, забрал его и, оставив побеждённым пиратам некоторую часть их добычи, отпустил их с миром.

Услышав этот рассказ, я был изумлён не меньше. Однако я был изумлён не этим рассказом, ибо уже знал причину необычных проявлений панциря. Я был изумлён и поражён совсем другим: уже в который раз, словно по особой воле Аллаха, мне в руки попадали загадочные предметы и повествования, связанные с теми, кто приходит и уходит, и встречались люди, нёсшие слово о них. Словно все эти предметы и повествования были предназначены именно для меня и призваны побуждать меня к дальнейшим поискам.

Я горячо поблагодарил и щедро одарил Джафара, вручив ему подарки для брата вместе с благодарственным посланием, после чего поспешил поделиться удивительным известием с друзьями. Они, разумеется, бросив все дела, отправились со мной в мой дом, и мы все вместе принялись изучать очередное чудо. Панцирь поражал своей необычностью, хотя и очень походил на другие, особенно – на те, в которые были облачены воины Ньярлаат-Тота в Подземелье. И в чём заключалась эта, явно ощущаемая, необычность, абсолютно невозможно было понять. Он состоял из четырёхугольно-закруглённых пластин величиной немного меньше ладони, которые удивительно ровно и тщательно налегали одна на другую сверху вниз, как чешуя рыбы. Однако они не были нашиты на ткань или кожу, а соединялись между собой совершенно немыслимым образом с помощью хитроумных шарниров, позволявших им двигаться относительно друг друга. И в то же время эти шарниры не давали пластинам растопыриваться, держа их плотно прижатыми между собой и обеспечивая полную неуязвимость: просунуть между ними клинок было совершенно невозможно. Вообще пластины имели такую форму и располагались так, что на всём панцире, закрывавшем тело, горловину, руки почти до локтя и сходящем на бёдра, не было ни одного уязвимого места. Причём шарниры никак не выдавались внутрь, и поверхность там была удивительно ровной, без единого выступа, который мог бы давить на тело. Кроме того, их непостижимое устройство позволяло панцирю менять свой размер. Для этого нужно было надевать его, двигаясь всем телом, как бы вползая в него. При этом раздавалось звонкое пощёлкивание, и пластины вставали на свои места, подгоняясь точно по фигуре. Сам панцирь, несмотря на значительную толщину пластин, был удивительно лёгким. Эта лёгкость в сочетании с тусклым серым блеском сразу же навели меня на правильную мысль. Вынув из ларца знаменитую пластину с загадочным посланием, я положил её на панцирь. Сомнений не осталось: и то, и другое было сделано из одного металла, что подтвердил Ибрагим, долго ощупывая их с закрытыми глазами. А это означало лишь то, что творцами панциря могли быть только те, кто приходит и уходит. Ведь, по словам Почтенного Дервиша, секрет добычи этого металла не был открыт людям. Едва я поделился этой догадкой с друзьями, они в один голос высказали мысль, пришедшую также и мне: и панцирь, и лампа были созданы Ими и предназначены для нас. Об этом говорили, во-первых, их совершенно неслыханные свойства, а во-вторых – цели, на которые они были направлены: как и вавилонские письмена, они доносили до нас великую и непостижимую Мудрость, настолько великую и непостижимую, что она могла исходить лишь от Них.

Вдоволь насладившись совершенством доспеха, ощупав его вдоль и поперёк и так и не поняв устройства шарниров, мы принялись разглядывать поверхность пластин. Они и в самом деле оказались покрыты множеством мельчайших, с трудом различимых глазом, отверстий, похожих на уколы очень тонкой иглы. Располагались они удивительно ровными рядами, будучи собраны в группы разного числа (иногда даже по одному), разделёнными промежутками также разной длины. Они были столь мелки, что при попытке пересчитать их очень быстро утомляли глаза и сливались в сплошную рябь. Однако Музафар и Ахмед, благодаря обретённым способностям, всё же смогли пересчитать их на нескольких пластинах, получив от восьмисот двадцати до тысячи шестнадцати. Но я, вглядываясь в них, сразу понял, что их число не имеет для нас никакого значения, что оно не даст нам никаких ответов, и попросил друзей не продолжать. Глядя на эти строчки, я пытался уловить в них систему, так как поначалу был уверен, что это – своеобразные иероглифы или буквы, или какие-нибудь ещё носители Слова. Но, в конце концов, я отказался и от этого. Система в них явно была, но какая-то другая, совершенно необъяснимая. Она не скрывала в себе письмена, её предназначение было совсем иным. Я понял это совершенно твёрдо, ибо, благодаря своей обретённой способности проникать в логику письменности, не мог здесь ошибиться. После долгих стараний я даже поймал, было, эту систему и попытался следовать по ней. Но она вдруг повела меня в такие провалы и лабиринты, что я, ужаснувшись, тут же оставил эту затею. Но она ещё долго сидела в моей голове, начисто лишая меня способности соображать, так, что я даже испугался за свой рассудок. Чтобы освободиться от этого кошмара, пришлось даже прибегнуть к хорошей порции опиума. Один лишь проблеск в этом тёмном потоке дал мне намёк на предназначение этой череды уколов, неповторимой на каждой из пластин. Это случилось, когда я, в очередной попытке проникнуть в загадочное построение этих странных строчек, прибегнул к помощи лампы. Я увидел неисчислимые потоки тысячеликого света, зарождающиеся в отверстиях и струящиеся между пластинами в сотнях тысяч направлений. Они в невообразимом хаосе перекрещивались, складывались и сливались с так же неисчислимыми потоками такого же тысячеликого света, рождаемыми телом существа, облачённого в панцирь. Но хаосом всё это необъятное разумом движение казалось лишь при первом взгляде. На самом деле, при всём своём многообразии, оно было удивительно упорядоченным и чётким, что вызывало восхищение и желание любоваться им бесконечно. Что за существо привиделось мне тогда, понять было невозможно: контуры его были совершенно невнятными. Но это, очевидно, не имело никакого значения. Я подумал тогда, что им могло быть любое из существ, описанных на стенах Подземелья. Кто бы это ни был, оказавшись внутри панциря, он своими жизненными проявлениями пробуждал в нём какие-то таинственные силы, которые и были призваны навести мост между сознанием и Полусферой.

Омар с помощью своего таинственного дара определил, что отверстия имели самую различную глубину: не меньше тысячи вариантов! И это было не менее удивительно, так как толщина пластин не превышала толщины клинка кинжала, и представить себе тысячу вариантов глубины в такой толщине было просто немыслимо. Кроме этих загадочных уколов панцирь был покрыт многочисленными царапинами, иногда довольно глубокими, без сомнения, следами от ударов оружия, но везде невиданный металл стойко выдержал их, много раз спасши жизнь своему обладателю.

Обследовав в течение нескольких дней весь панцирь, мы решили, всё же, примерить его. Это решение после рассказа пирата далось нам нелегко. Мы много раз порывались сделать это, но страх чего-то неведомого и ужасного всякий раз удерживал нас. Наконец, когда все другие способы изучения были исчерпаны, мы решились побороть этот страх. Немалую роль здесь сыграли письмена на его нагруднике, говорившие о том, что ни с кем из множества надевавших его ничего плохого не случилось.

Первым решившимся на это был Саид. Натянув на себя панцирь, он долго и тщательно прилаживал его, поправляя чуть ли не каждую пластину. В конце концов, панцирь облёг его тело настолько, что нам показалось, будто оно обнажено, лишь стало немного больше. Мы во все глаза воззрились на него, ожидая чего-то необыкновенного. Но мгновения текли бесконечной чередой, не принося никаких чудес, и лицо самого Саида постепенно наполнялось недоумением и досадой. Очевидно почувствовав закравшееся в нас разочарование, он вдруг, закрыв глаза, напрягся лицом и телом, словно пытаясь что-то из себя выдавить. И тут произошло то, чего мы уже перестали ожидать. Мы увидели свет! Панцирь едва заметно засиял чем-то, что, пожалуй, даже нельзя было назвать ни светом, ни сиянием, ибо оно не испускалось наружу, а уходило куда-то вглубь. Я вспомнил недавнее видение, мимолётно вспыхнувшее в моей голове при свете лампы, и меня озарила догадка: панцирь пробудился! Его загадочная сущность вступила в соприкосновение с естеством Саида, началось их слияние и перекрещивание путей их течения. Одним словом, они начали объединяться в целое. Тут я ощутил движение и поймал себя на том, что, всецело увлёкшись необычным явлением, совсем перестал наблюдать за Саидом. Он же, сменив на лице маску непосильного напряжения выражением блаженного упоения, медленно поднял руки и воздел их над головой. Движение это, в котором он умиротворённо застыл, было похоже на плавный взлёт и воспарение над нами и всем земным. В таком положении он пробыл без единого вздрагивания и колебания довольно долгое время, за которое мы все, в том числе – и он сам, успели проголодаться. И всё это время он удивительно отчётливо казался нам чем-то возвышенным и… бесплотным. Но, наконец, сияние внутри панциря и тела Саида начало меркнуть и постепенно угасло совсем. Саид очнулся, словно от глубокого сна, и с упоённым выражением лица принялся стаскивать с себя панцирь. Это далось ему с большим трудом, лишив последних сил. Саид в изнеможении опустился на ковёр и, не дожидаясь наших расспросов, сказал:

– Я был за облаками под самым солнцем. Я видел потоки света, низвергающиеся сверху к земле, и другие потоки света, поднимающиеся из недр земли им навстречу. Я видел облака, которые поглощали этот свет, словно песок – воду. Я видел искрящийся купол, висящий высоко в небе, сквозь который проходила лишь часть света, исходящего от Солнца. Я видел, как этот свет менялся в облаках, доходя до земли уже совсем другим. Я видел воздух. Где-то его было меньше, а где-то – больше, где-то совсем мало, а где-то - очень много. Где-то он висел невесомой дымкой, а где-то громоздился тяжёлыми и плотными тучами. Он двигался, он проделывал множество движений и перемещений, но все они подчинялись строгому порядку равновесия, стремясь заполнить образующиеся пустоты. Я видел движение тепла в недрах земли, скрытых от нас толстой и прочной скорлупой подобно ореху. Я видел движение огромных масс воды в морях. Я видел то, что рождает и направляет тепло и холод, ураганы и засухи, гигантские волны и ливни, песчаные бури и потоки белого порошка, землетрясения и молнии, громадные толщи окаменевшей воды и огнедышащие горы. Я ощущал эти непостижимые силы, которые таятся в самом чреве нашего мира и далеко за его пределами. Но они уже не были светом, они необъяснимо отличались от него и были похожи скорее на звуки, подобные тем, что рождались в поющих столбах Подземелья. Однако их неспособно уловить ни одно из наших чувств, которые нам известны. Во мне же, похоже, пробудилось чувство, о котором никто пока не знает, которое способно распознавать эти неведомые силы. Они пронизывали меня и струились во мне. Они пронизывают всё и струятся всюду: и рядом с нами, и в невообразимых далях, и внутри нас, верша свои чудеса. Прочитав их течение, можно увидеть движения нашего мира на столетия вперёд и заглянуть в тысячелетия назад, ибо именно оно вместе со светом служит источником и направлением этих движений. Но мне для этого пока ещё не хватает мудрости.

Мы были настолько заворожены этой речью, что долго не могли вымолвить ни слова. Наконец, Музафар, обладавший теперь способностью мыслить гораздо быстрее нас, спросил то, что было в голове у всех:

– Что ты чувствовал, надев панцирь?

– Сначала я почувствовал лишь удобство и прохладу, - ответил Саид. – Затем, когда я разочаровался, было, в ожиданиях, сквозь меня вдруг потекло неизвестно что. Оно текло сначала медленно, затем – всё быстрее, и потоков становилось всё больше. В конце концов, они потекли от каждого отверстия в панцире ко всем остальным, складываясь в гармонию, и я сам потёк вместе с ними.

Саид умолк, тяжело дыша и обтирая рукавом обильную испарину со лба: понять, а тем более – объяснить то, что он почувствовал, на самом деле, стоило больших усилий ума.

Неожиданно для всех нас Музафар решительно взял панцирь и в несколько мгновений натянул его на себя. Панцирь резко затрещал шарнирами, и моментально улёгся на его теле, как влитой. На этот раз сияние вспыхнуло почти сразу. Лицо Музафара алчно оскалилось, глаза метнули молнию, члены несколько раз перенапряглись и застыли в позе готовности к невероятному прыжку вдаль. Мы встревожено переглянулись, но Музафар быстро овладел собой. Тело его расслабилось, на лицо вернулось спокойствие, и он одним движением выскользнул из панциря, ловко подхватив его на руку.

– С таким доспехом мы в два счёта отыщем тех, кто приходит и уходит! – вожделенно выдохнул он.

– Что ты чувствовал? – спросил кто-то из нас.

– Я чувствовал полёт, быстроту, словно стрела, но это было намного быстрее и обширнее. Я видел и чувствовал свет, его движение и силу. Он летит, как ничто более. Он необъятен и неудержим, он – сама мощь и вездесущие, он – основа и финал Всего. Он – та сила, что движет звёзды и тьму между ними, в которой наш мир – лишь песчинка. Но им можно управлять и повелевать. Его можно направлять по своему усмотрению, его можно поймать, накопить, а затем выпустить, куда нужно, сокрушающей искрой или созидающим потоком. Я видел бесчисленные струи многоликого света, бегущие внутри меня, вокруг меня и дальше, в бесконечность. Я различал их свойства и знал, какой куда можно и нужно направить для той или иной надобности, для своей или всеобщей пользы. Но наяву мне достаёт мудрости и сил лишь на самую ничтожную долю этого волшебства. Однако если мы соединимся воедино, мы многократно увеличим свою мощь, ибо многократно возрастёт наша мудрость, и это поможет нам, когда будет необходимо.

Едва он закончил свою речь, его брат Ахмед решительно взял панцирь с его руки и стал надевать. Сделал он это не молниеносно, как Музафар, а несколькими чёткими движениями, будто повторил их уже сотню раз. После того как панцирь прострекотал шарнирами в такт этим движениям, Ахмед на несколько мгновений замер, а затем напрягся всем телом, что ярко отразилось на его лице. Было похоже, что он усилием своих мускулов пытается разорвать сидящий на нём доспех. И, словно в ответ на эту натугу, панцирь едва заметно заискрился, будто внутри него побежали молнии. При этом мне вдруг показалось, что я вижу сквозь него тело Ахмеда, проступающее едва заметным, но чётко очерченным пятном. Как выяснилось позже, это видели и другие. Голубоватое сияние, испускаемое панцирем куда-то вглубь, на этот раз отличалось от двух предшествующих. Теперь оно не было равномерно-расплывчатым. Оно имело вид множества мельчайших лучей или молний, хорошо различимых, несмотря на свои ничтожные размеры и великое множество, несмотря на огромное разнообразие своих путей и головокружительные скорости движения, а также – на то, что вся их удивительная пляска происходила внутри панциря. Зрелище было совершенно необъяснимым, и мне стоило больших усилий оторвать от него взгляд, чтобы перевести его на Ахмеда. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, а лицо его выражало глубокую сосредоточенность. Так он простоял довольно долго, затем, закрыв глаза и блаженно расслабившись, лениво и нехотя высвободился из доспеха. Лицо его при этом было исполнено гордости, как после одержанной победы.

- Я видел то же, что видел мой брат, - сказал он, поймав наши вопросительные взгляды. – Но я видел это с другой стороны. Я видел не просто свет, я видел, что такое свет, проникнув в его сущность. Я видел, что заставляет его двигаться и что даёт ему силу. Я видел, на какие рычаги он нажимает, чтобы двигать звёзды и тот необозримый простор, в котором они плывут. Я видел, как он становится основой предметов и явлений, о которой говорил Музафар, и как они, будучи построенными из него, сами становятся его источниками. Музафар увидел, что им можно управлять в своих надобностях. Я же видел, что при этом происходит с ним и с предметами, на которые направлена его мощь, что происходит с мельчайшим строительным материалом, из которого все они состоят. Если уяснить всё это, как следует, и понять, что там – к чему, можно предугадать любые превращения, не сказочные, а происходящие наяву, и выстроить правильные пути достижения наибольшей пользы с наименьшим вредом и издержками. Но для этого необходима великая мудрость, даже для самого простого, например, чтобы испечь лепёшку без огня. А ведь это возможно! Ведь были же в Подземелье приспособления для передачи, куда надо, света неослабевающей силы. Жаль, что мы так и не увидели их. А раз кто-то придумал, как сохранить силу света, значит, можно придумать и как её увеличить! Если бы мы с Музафаром смогли постичь достаточно мудрости, мы смогли бы творить чудеса: он смог бы направлять свет по указанным мной путям. И именно единство мудрости обеспечило бы нам наибольший успех, ибо мы видим одно и то же с разных сторон и вместе можем в полной мере осилить то, что непосильно одному.

Эти слова поразили нас до самых глубин, ибо мы не могли о таком даже помыслить: проникнуть в сущность света и увидеть, что́ он такое. Свет всегда и для всех был просто светом, неисповедимой данностью, не подпадающей ни под какие категории сущего. Он стоял над границами понимания, и никому даже в голову не могло прийти, что у него может быть сущность, да ещё такая, в которую можно проникнуть. И уж подавно ни у кого не возникало вопроса, что это такое. А о том, что его можно направлять, копить и использовать, что с его помощью можно сокрушать и созидать, не могло возникнуть даже самых смутных догадок. Таинственное творение таинственных создателей, панцирь был поистине воплощением магии Мудрости, о которой говорил Почтенный Дервиш. Ибо он открывал нам те самые тайны, способные помутить разум, перечеркнув все наши знания и представления об окружающем мире.

После перерыва на непродолжительный ночной отдых, на который все решили остаться в моём доме, и утреннего намаза на примерку панциря решился Ибрагим. На этот раз панцирь в первые несколько мгновений повёл себя иначе: сияние изошло от него наружу. Причём, создавалось отчётливое впечатление, что сияние это исходит от тела Ибрагима, вернее даже – из его глубин, и, пройдя сквозь панцирь, растекается вокруг. Но затем всё пошло, как обычно: сияние ушло внутрь, где вновь потекло его необъяснимое и отчётливо ощутимое на расстоянии движение. Ибрагим же, подобно всем предыдущим, повёл себя по-своему странно: он поднял руки с растопыренными пальцами к плечам и стал, не спеша, всячески поворачивать кисти, то разводя руки в стороны, то вновь сводя их. Эти движения походили на ощупывание чего-то большого, висящего и перемещающегося в воздухе. Вместе с этим Ибрагим ещё и поворачивался в разные стороны, иногда полностью оборачиваясь вокруг себя. Лицо его при этом также находилось в постоянном движении, принимая самые разные выражения, среди которых чаще повторялись напряжение и сосредоточенность, а временами он ещё и зажмуривал глаза. Иногда он замирал в очередном положении, словно усиленно к чему-то прислушиваясь, причём, не ушами, а растопыренными пальцами, да и всем телом, ловя какие-то, одному ему доступные, дуновения. Продолжалось это, как и в случае с Саидом, довольно долго. Ибрагим пришёл в себя, но выглядел совершенно оторопевшим. Он изумлённо озирался, будто всё вокруг перевернулось вверх низом и вывернулось наизнанку. В конце концов успокоившись, он снял панцирь и, как Саид, устало опустился на ложе. Мы обратили на него взгляды, полные вопросов.

- Я видел Гармонию, - произнёс, наконец, Ибрагим. – Гармонию во всём. Каждый предмет, материал, частица, даже то невидимое и неощутимое, что сплошь окружает нас, всё являет собой гармонию. По сути, они и являются гармониями, имеющими определённые очертания. Маленькие отдельные гармонии вступают в большие, и все они сливаются, но не в хаосе, а в удивительном порядке, в котором нет ничего случайного, не имеющего своего места и предназначения в этом порядке. Всё в мире гармонирует друг с другом, даже если разделено бесконечностью и непреодолимостью. Мир, который является вместилищем всех миров, это – Гармония, обеспечивающая их существование и единство. Всё, от малых частиц до великого Целого, вместе и по отдельности, существует лишь в гармонии. Нарушение и разрушение её ведёт к хаосу, распаду и гибели.

Гармония – это удивительное состояние, дающее её носителю силы и способности к существованию, процветанию, противостоянию угрозам и хаосу, приумножению и совершенствованию себя, бесконечной жизни и движению сквозь вечность. Гармония присуща всему изначально, от сотворения, да и само сотворение невозможно без неё, ибо она – его основа. Гармония – это воплощение великой Мудрости Бытия, единственный способ построения всего сущего. Любая частица есть государство, все порывы и усилия его жителей направлены на благо общего, а через него – на благо себя и других. Я видел это! Видел во всех предметах и существах, живых и неживых, огромных и мельчайших. Я видел это движение, подобное звучанию самой сладостной из мелодий, сложению прекраснейшей из поэм и ваянию священнейшего из храмов. Я видел силы, способные и призванные строить и поддерживать гармонию, порождаемые ею и исходящие от неё. Это – те самые силы, о которых говорили Саид и Музафар: многоликий свет, тепло и ещё какие-то, неописуемые и непостижимые, но которые, всё же, можно распознать. Именно благодаря этим силам, их течению, направлениям и сочетаниям гармонию можно увидеть, познать и описать, найти места, где она нарушена, определить причину и суть этих нарушений и обозначить пути их исправления. Как раз эта способность, дарованная мне чудесами Подземелья, и позволила мне проникнуть чувствами внутрь мёртвых тел и различить нанесённый им ущерб. Но тогда это были лишь смутные, едва уловимые ощущения. Теперь же я совершенно полно, до мельчайших штрихов, впитывал в себя всю картину, имея возможность заострить внимание на любом её фрагменте, проникнув в самую его глубину. Да, я видел её, видел многочисленные её нарушения и пути их исправления, но для её познания и описания у меня пока, увы, не достаёт мудрости.

– А что ты чувствовал? Сквозь тебя тоже текли потоки, как сквозь Саида? – спросил я.

– Как бы это описать? – задумчиво сказал Ибрагим. – Потоки, пожалуй, сквозь меня не текли, но было нечто похожее. Я почувствовал, как от панциря в меня проникло что-то, какое-то особое тонкое тепло, которое разлилось по всему телу, особенно – в руки, которыми я чувствовал, и в голову, которая осознавала эти чувства. То, что я чувствовал, струилось от рук к голове, но не прямо, а через панцирь, который, хотя и не слился со мной в целое, стал частью меня. Именно эта часть превращала то непонятное, что входило в меня, в более или менее привычные для моей головы образы. Как выглядели эти образы и какого они были свойства, я не могу описать, но они были вполне понятны и красноречивы. Теперь же меня бросает в дрожь при мысли о том, какие возможности можно получить, если овладеть способностью прочтения гармонии в большей степени, чем я. Но надо остерегаться чрезмерности, ибо столь необычные способности могут оказаться не по силам разуму, да и плоти их обладателя, и попросту разрушить их.

В очередной раз удивлению нашему не было предела. Ведь Ибрагиму открылась не просто ещё одна грань того Неведомого, что лежало в основе привычного и понятного окружающего нас мира. Ему, очевидно, как самому смышлёному из нас, открылась, похоже, самая его глубина и суть, обусловливая и объясняя совершенство этого мира и всего бытия.

После ужина на скорую руку примерить панцирь отважился Омар. Вспыхнувшее, как обычно, и ушедшее внутрь сияние вызвало на его лице череду самых разных выражений и гримас, будто он с большим рвением и быстротой выполнял множество самых разнообразных работ и думал сразу о многом. Затем он стал сосредоточенно ходить взад-вперёд по залу и дотошно ощупывать всё, что ему попадалось: посуду, мебель, утварь, ковры и ткани, даже стены, двери и пол. С особой тщательностью и наслаждением он ощупывал вправленные тут и там самоцветы. Не обошёл он своим вниманием и сосудики с лекарствами, хранящиеся на всякий случай в особом ларце, долго перебирал и пересыпал на ладонях обычный песок, растирал между пальцами воду и масло для светильника, прикусывал зубами остриё кинжала и проделывал ещё много неожиданных действий с найденными в комнате предметами. В довершение всего, поймав крупную осу, выдавил из её жала на ноготь каплю яда и, слизнув его, долго и сосредоточенно причмокивал, словно старался распробовать все оттенки его вкуса. Всё это продолжалось и продолжалось, постепенно рождая в нас нетерпение. Наконец, Ибрагим, не выдержав, подошёл к нему и взял за руки, намереваясь вернуть его из мира грёз на землю. Но тут произошло неожиданное. Незримое, но отчётливо видимое сияние, возникшее внутри соприкосновения их рук, распространилось на них обоих. Лица их приобрели одновременно удивлённое, сосредоточенное и блаженное, как у маленьких детей, выражение. Они застыли в этой позе, лишь алчно озираясь по сторонам. Мы, изумившись и даже слегка встревожившись, впились в них глазами в стремлении понять, что происходит. В конце концов усталость взяла верх, и друзья, расцепив объятия, вернулись на свои места, жадно припав по очереди к кувшину с водой.

– Это просто не поддаётся описанию, – начал Омар. – Сначала от панциря заструилось какое-то дрожащее тепло, которое побежало по мне как-то по кругу, возвращаясь в панцирь и вновь – в меня. Затем панцирь втянул меня в себя так же по кругу и выпустил обратно уже другим. Сейчас я снова стал прежним, но то, что появилось во мне, кажется, осталось до сих пор. Там, в Подземелье, я обрёл способность чувствовать материалы, проникать в какие-то их глубины, распознавая их сходство и различие. Я чувствовал, как они могут сочетаться друг с другом, какие свойства при этом обретать. Например, я мог совершенно точно представить, как и из чего составить лекарство от недуга, стоило мне распознать его теми же чувствами. Или приготовить наилучшую смесь для строительного раствора. Да и что угодно ещё: я необъяснимо чувствовал наилучшие сочетания материалов, но именно необъяснимо. Сейчас же я вдруг увидел, как построены все те материалы, что были вокруг меня. Сейчас я именно увидел это, увидел как бы изнутри! Я так же, как и до этого, проникал в них, но не смутно, как раньше, лишь угадывая неясные очертания. Я проникал в них совершенно отчётливо, различая самые мелочи. Я распознавал это устройство, конечно, не глазами, а руками и каким-то непонятным образом, но всё, что я чувствовал, отражалось в моей голове именно там, где отражается увиденное, и именно так, как отражается и осмысливается увиденное. Любой материал, в который я проникал своими чувствами, являл собой скопления частиц самых разных форм и размеров, становясь тем больше, чем глубже я проникал. Одни материалы имели вид удивительно правильных и чётких построений, напоминающих решётки различной формы, замысловато чередующихся и проникающих одни в другие. Другие походили на ожерелья и гирлянды: простые, причудливо ветвящиеся или сплетённые в ажурные сети. Третьи представляли собой бесконечно длинные волокна, собранные в пучки, сплетённые в жгуты или нагромождённые беспорядочно. Были также перемешанные в сплошную текучую или застывшую массу. А такие как, например, лечебные порошки или обычная земля, заключают в себе такую пестроту, что у меня с непривычки просто закружилась голова. Но, самое главное, каждое из этих построений имеет смысл, постичь который я пока не в состоянии. Однако, в некоторых случаях, его можно использовать, даже не постигнув, ибо способность материалов определённым образом сочетаться между собой ощущается явно. Я не мог понять, почему это происходит, пока Ибрагим не взял меня за руки. Тут уж произошло что-то вообще неописуемое. Между нами навстречу друг другу потекли потоки тепла, света и ещё каких-то сил, о которых, видимо, уже говорили другие. Они текли, сливаясь вместе и объединяя нас в одно. При этом мне показалось, что я получил часть его дара, а он, по-моему, получил часть моего. И картина того, что я видел, стала гораздо богаче и невероятнее. До этого я не мог понять, как материалы сохраняют своё столь сложное построение. Теперь я увидел узы, соединяющие их частицы между собой. Эти узы не были жёсткими, они, словно живые, находились в постоянном движении, дрожа и изгибаясь, растягиваясь и сжимаясь, позволяя частицам отклоняться в стороны, но были удивительно прочны, не позволяя общей массе не только разрушиться, но и потерять безупречную чёткость и неповторимость своего построения. Однако, соединяясь и проникая друг в друга, материалы могут претерпевать изменения. Одни узы способны разрушать другие или объединяться с ними, занимать их место или вообще исчезать. Это ведёт к тому, что разные частицы могут меняться местами, принимать другое расположение, выстраивая другие, более сложные материалы или, наоборот, дробясь на более мелкие и простые. Например, если добавить чистой воды вон в тот сосудик, где смешаны три порошка, и дать ему постоять ночь, там получится совсем другой материал, состоящий, впрочем, из двух, и способный унять боль в спине и суставах, если его втирать или пить. А яд осы сейчас творит во мне такое волшебство, что я просто сойду с ума, если попытаюсь в нём разобраться. Такие превращения происходят вокруг нас, а главное – в нас самих, постоянно и непрерывно, и нет конца их числу и разнообразию. Причём все они не случайны, все они имеют свой смысл и гармонию: как раз то, о чём говорил Ибрагим, выстраиваясь, в конце концов, в общую Гармонию и поддерживая её. Вообще, мне кажется, мы с Ибрагимом, каждый – со своей стороны, проникли в какую-то сокровенную область, лежащую в основах Бытия. Соединившись же, мы охватили её полностью, хотя, разумеется, лишь с самой поверхности. И едва ли мы с нашими способностями к постижению Мудрости можем сколь-нибудь значительно в неё углубиться.

– Я видел то же самое, – с жаром подхватил Ибрагим. – Только со своей стороны. Гармония, о которой я говорил раньше, вдруг обрела чёткие формы и стала понятнее. Всё, что существует и создаётся в этом мире, строится из частиц, соединяемых и удерживаемых узами, подобно домам и храмам. Но оно не нуждается в строителях, ибо эти частицы и узы сами наделены свойством построения и комбинации для создания всего многообразия форм Сущего. Это свойство заложено в них изначально и способно к бесконечному совершенствованию, обеспечивая создание всё более сложных и причудливых построек. Это можно сравнить с кружевной скатертью, на краях которой можно бесконечно выплетать новые узоры, выдумывая невиданные ранее. Так будет происходить вечно, и едва ли человек, даже обладая чудесным панцирем, сможет угнаться за этим вихрем и познать всё его многообразие в полной мере. Разве что создатели Полусферы пошлют ему ещё что-нибудь, дающее гораздо большее могущество в постижении Мудрости.

Все эти рассказы звучали для нас, словно гром с ясного неба. Они были невероятны, как превращение дня в ночь или солнца в луну. Они представляли наш мир, такой привычный и понятный, какой-то ужасной бездной, полной загадок и лабиринтов, в которой страшно было сделать даже шаг. Но мы не испытывали даже малейших сомнений в их правдивости, ибо головы наши, озарённые отблесками сияния пробуждённого панциря, уже начинали осмысливать услышанное. Этому в немалой степени способствовало прочитанное в Вавилонском храме и Подземелье, а также – чудеса, увиденные нами наяву, начиная с лампы и магрибских когтей и заканчивая египетскими шедеврами Мастера. Не иначе как Аллах решил приоткрыть для нас дверь в тот сокровенный храм, в котором он совершает свои великие таинства Творения. Слушая их, я вспоминал слова Почтенного Дервиша, говорившего именно обо всём этом, и всё яснее осознавал, что судьба вывела меня на тот путь, которым в своё время проследовал он.

Размышления мои прервало щёлканье пластин панциря, уже ставшее для нас знаком того, что сейчас произойдёт нечто удивительное. Ещё не очнувшись окончательно, я уже отметил, что не примерившим чудесную находку остался Хасан. Так и оказалось: он стоял возле ширмы, старательно приминая и подтягивая на себе доспех, словно новое, ещё не приношенное платье. Расправив, наконец, все пластины, он положил руки на нагрудник и замер. Возникшее при этом, как обычно, голубоватое сияние потекло по стыкам пластин тоненькими струйками и ручейками. И было непонятно, где происходит это течение: внутри или снаружи. Вскоре, однако, они слились в одно сплошное облако, которое словно бы впиталось в тело Хасана. Он же вдруг стал очень неторопливо и сосредоточенно ощупывать себя в разных местах поверх панциря. При этом он совершал пальцами такие движения, будто, найдя что-то на поверхности, пытался проникнуть ими глубже и глубже, перебирая там какие-то большие и маленькие предметы. Я тут же вспомнил один из текстов вавилонского храма, который позволил мне заглянуть в себя. Хасан же, ощупав своё тело, принялся также старательно изучать лежащие на блюдах свежие фрукты и зелень, затем перешёл к другим предметам, которые, однако, не вызвали у него почти никакого интереса. Я понял, что его, в отличие от остальных, интересовал именно живой материал. Ощупав себя повторно, Хасан многозначительно покачал головой и с блаженным выражением лица опустился на ложе. С большой неохотой, будто прерывая что-то необыкновенно приятное, он стащил с себя панцирь и бережно положил его рядом, явно не желая расставаться с ним.

– Я видел жизнь! – произнёс он наконец. – Жизнь внутри, а внутри неё – ещё жизнь, и ещё раз. И каждая из них – это огромное государство, обитающее внутри другого. Я увидел, что такое жизнь, из чего она состоит, как она течёт, и что ей для этого нужно. Это – великая мудрость, постичь которую невозможно, а можно лишь созерцать. Созерцание же её – это увлекательнейшее из зрелищ, предаваться которому можно бесконечно, ибо нет конца её многообразию.

– Расскажи, как она выглядит! – страстно выдохнул Музафар, пожирая его горящими глазами.

– Она состоит из пузырей. Множества пузырей самых разных размеров и форм, какие только можно и нельзя себе представить. Все они наполнены жидкостью, в которой плавают другие пузыри, да и сама жидкость, на самом деле, тоже состоит из множества пузырей и совсем не похожа на воду. Кстати, кровь состоит из нескольких таких жидкостей и огромного множества пузырей. Но кровь – это особая жидкость. Она не наполняет пузыри и не смешивается с другими жидкостями. Она течёт свободно и сама по себе, у неё – свои строгие пути и своё особое предназначение. Другие же жидкости текут не по жилам, а свободно среди пузырей, омывая их, проникая в них и покидая их. Жидкости эти очень важны, ибо они несут питание, они связывают пузыри друг с другом, переносят их в другие места, защищают и лечат их, уносят нечистоты. Без них жизнь невозможна, с их уходом и исчезновением она уступает место смерти. Да все и так знают, что жизнь возможна лишь там, где есть жидкость. Жидкости разъедают многие твёрдые материалы, очевидно, те, о которых говорил Омар, ибо только в таком виде они, принесённые и отданные пузырям, могут служить Жизни. Сами же пузыри наполнены другими пузырями, как наше тело наполнено органами. Они пережёвывают принесённые материалы, как мы пережёвываем пищу, превращая их в другие и отдавая жидкостям для переноса туда, где они нужны. Иными словами, внутри всего живого идёт своя жизнь, являясь его основой. Внешне она не похожа на нашу, но имеет ту же суть. И все эти пузыри и жидкости тоже в полной мере можно назвать живыми, правда, не совсем в том смысле, в каком – нас. Если же заглянуть в глубины их жизни, там открывается что-то уж совсем невообразимое. Оно также носит все признаки жизни, причём очень бурной, но кто является её носителями, я просто не в состоянии определить. Они просто ни на что не похожи, а ещё они поразительно подвижны и изменчивы, постоянно превращаясь во что-то другое и ещё другое, также ни на что не похожее. Я бы назвал эту жизнь «жизнью материалов», но эта мысль ужасает меня, ибо я не могу себе вообразить, что такое возможно. Их жизнь уж совсем не похожа на нашу, но она создаёт основу для жизни пузырей и жидкостей, а их жизнь – основу для нашей. И ещё… В нашей жизни много пустого, бесполезного и вредного, что делает её далёкой от совершенства. В их жизнях такого не только нет, но и просто не может быть в силу всего их устройства. В них всё, до мельчайших штрихов, имеет свой смысл в рамках общего смысла. В них всему определено своё предназначение в рамках общей гармонии. В них всему отведены свои места, нет места лишь пустоте, бесполезности, бессмысленности и разрушению. Вот, пожалуй, и всё, что я могу сейчас сказать. Чтобы осмыслить всё это лучше и выразиться точнее, нужно быть мудрее, чем я теперь. Но даже эту малость уже можно использовать, например, для того, чтобы распознавать и лечить недуги, или как-то ещё. Мною вообще владеет предчувствие, что каждый из нас теперь владеет частицей некой общей мудрости построения Сущего. И мы, судя по сказанному здесь, способны объединять их, что позволяет нам расширять свои возможности проникнуть в неё. И я предвижу, что в недалёком будущем нам эта способность понадобится и очень пригодится.

Рассказ Хасана вновь поверг нас в смятение, хотя мы были уверены, что готовы уже к любым неожиданностям. Он поколебал ещё один из тех незыблемых устоев, опираясь на которые, люди жили испокон Веков. Пределы познания Жизни казались нам такими широкими, что за ними, казалось, уже просто ничего не могло быть. Наши же пределы после путешествия в Подземелье вдруг расширились настолько, что представились нам просто немыслимыми. Перед нами открылись просто ужасающие её многообразие и широта простирания, дав, к тому же, нам понять, что и это – ещё далеко не предел. Теперь же Хасан сообщил нам, что у неё, оказывается, есть ещё и глубина, столь же немыслимая и безграничная. Ибо картина, нарисованная Хасаном, явно намекала на то, что тремя жизнями вглубь она совсем не исчерпывается.

Мы ещё долго расспрашивали Хасана, стремясь как можно лучше и подробнее представить себе описанные им построения живых глубин. Однако он не смог больше добавить почти ничего толкового, ибо неимоверные пестрота и нагромождения, которые он увидел, в его голове легко перемешивались в сплошную невразумительную массу, не давая, как следует, разобраться в деталях. И поняли мы лишь то, что в основе построения этих грандиозных сооружений лежат те же самые узы, о которых говорил Омар, а всеми их проявлениями управляют те же самые силы, о которых говорили Саид и Ибрагим. Однако и это открытие нельзя было назвать мелочью.

Постепенно с Хасана мы переключились на каждого из нас, уже просто допытывая друг друга в попытке составить какую-то общую картину. Но тут выяснилось, что головы наши явно переутомились с непривычки к такому количеству необыкновенного, ибо мы даже общими усилиями так и не смогли извлечь из них чего-нибудь путного. Поэтому, подумав, мы решили прервать это увлекательное, хотя и утомительное занятие, чтобы затем вернуться к нему с отдохнувшими и подготовленными мозгами. Однако прежде было решено добавить ко всему произошедшему последний, заключительный штрих, ибо среди нас остался ещё один, не примеривший панцирь…

Доспех до странности легко и мягко скользнул по моему телу, будто был смазан изнутри жиром. Едва слышно похрустев, пластины заняли свои места, плотно прижавшись одна к другой, лишь слегка поворачиваясь при движениях. Несмотря на то, что панцирь плотно охватил тело, я чувствовал себя совершенно свободно, совсем не ощущая тяжести, которую неизбежно причиняют обычные доспехи. Нельзя сказать, что я совсем его не чувствовал, но он сидел на мне настолько удобно и гармонично, что казался чем-то вполне естественным и само собой разумеющимся. В нём совсем не было жарко или душно, тело дышало мягкой свежестью, и можно было подумать, что отверстия в пластинах сделаны специально для проветривания. Своей же упругой плотностью он внушал удивительно незыблемую уверенность, рождая чувство полной защищённости и неуязвимости. Затем я почувствовал тепло, почувствовал не внезапно, а совсем обыкновенно, как от любой одежды, хотя тепло это было совсем другим. Оно исходило от меня и передавалось панцирю, впитываясь в него и заполняя отверстия в пластинах (я отчётливо чувствовал это), и, заполнив его до краёв, потекло внутри него во всех направлениях по множеству незримых путей. Это очень напоминало вьющийся вокруг меня густой и плотный рой мельчайших насекомых, едва касающийся моего тела. В какой-то едва уловимый момент эти потоки, сначала — робко и единично, затем — всё сильнее и полнее, стали проникать в моё тело, вовлекая его в своё неудержимое движение. И вот уже я весь потёк вместе с ними, сливаясь и перемешиваясь, становясь одним целым с панцирем и этим странным теплом, которое уже начало растекаться за его пределы. «Взгляни в себя!» - вдруг прозвучало в моей голове, как когда-то в вавилонском храме. И не успел я осмыслить эти слова, в моей голове, как в зеркале, отразилось то, что происходило сейчас внутри панциря. То, что двигалось сейчас там, было, на самом деле, не теплом, а светом, который, очевидно, я видел, наблюдая за другими. И все его движения во всей своей бесчисленности и непостижимой многогранности были далеко не хаотичными. Он двигался по панцирю от отверстия к отверстию, от пластины к пластине, в стольких направлениях, сколько можно было составить сочетаний пластин и отверстий. Он менял эти направления, вспыхивал и гас многие тысячи раз за мгновение, но не беспорядочно, а подчиняясь непостижимой, но абсолютно строгой и чёткой системе. Это была та самая система, которую я мимолётно увидел, когда пытался разгадать порядок отверстий. Она, это чувствовалось совершенно безошибочно, была направлена на какую-то очень важную цель, понимание которой было за гранью моего разума. Но этот свет двигался не только в толще металла. Он, как я уже отметил, искал и находил точки и пути соприкосновения с таким же светом, текущим внутри меня и испускаемым мною. Он сливался с этими потоками и направлял их, подстраивая под свою магическую систему. И вот уже все потоки света, тепла и неведомых сил, упомянутых моими друзьями, струились, мерцали, вспыхивали и гасли по его команде. Но ни одна из его команд не была чужда моему естеству. Более того, все они были гармоничны ему, лишь усиливая его движения и направляя его силы в нужное русло. В моей голове вновь зазвучали слова моих друзей, повествующие об увиденном, и я вдруг совершенно отчётливо осознал то, панцирь словно прочитывал дар, которым владел каждый из нас. Подхватывая потоки, несущие этот дар, и вливая в них свои, он многократно ускорял и усиливал их, расширяя и обогащая саму способность вплоть до бесконечности. Кроме того, он был способен наводить незримые мосты между нами при соприкосновении, объединяя потоки незримых сил в каждом из нас, складывая воедино наши способности и на их основе рождая совершенно новые, неведомые и непостижимые, позволяющие проникнуть в самые глубины Бытия.

Подумав об этом, я вдруг вспомнил о своём даре понимать иноземные наречия и разбирать таинственные письменности. И не успел я мысленно произнести вопрос: «Как мне это удаётся?», перед моими глазами уже встал ответ. Оказывается, у меня появилась способность мгновенно улавливать логику их построения. Едва взглянув на текст или услышав речь, я тут же схватывал все их закономерности, вплоть до самых мельчайших. А мой разум сразу и безошибочно расставлял их в нужном порядке и, проанализировав, находил ключ к пониманию. Тут я поймал себя на том, что с ранней юности имел пристрастие к логическим размышлениям и построениям, что способствовало моим успехам в математике и механике. И вслед за этой мыслью в моей голове блеснула догадка о том, что способности, которые мы вынесли из Подземелья, появились у нас не случайно. На самом деле, Мудрость, впитанная нами там, разбудила и многократно усилила в нас те склонности, которые каждый из нас имел изначально, получив при рождении. Панцирь же повёл нас по этому пути ещё дальше, придав нашим способностям какое-то особое качество, сделав их поистине невероятными и даже ужасающими.

Вспоминая, с каким вожделением рассказывали мои друзья об увиденных ими чудесах, я был слегка раздосадован тем, что передо мной сейчас не было никакого загадочного манускрипта, чтобы сходу прочитать его, или что в гостях у меня не присутствует никакое странное существо вроде Чужака каинов, чтобы перевести его наречие. Не было слышно даже щебета птиц, чтобы растолковать его друзьям и, тем самым, продемонстрировать им свой дар, многократно усиленный панцирем. Неожиданно взгляд мой упал на рукав халата, и я с удивлением отметил, что различаю порядок расположения нитей, из которых соткано полотно. Раньше я никогда не обращал на это внимания и не задумывался над этим, а также – над тем, что ткани бывают разными на ощупь и имеют разные качества, предназначаясь для разных нужд. Теперь же я, ясно различив построение ткани моего халата, кстати, весьма дорогой, понял, что она, благодаря качеству и особому расположению нитей, предназначена специально для защиты тела от жары и прохлады, обладая этим свойством даже без ватной прослойки. И тут в моей голове началось нечто совершенно невероятное. В ней нескончаемой чередой побежали сорта тканей, состоящие из нитей различной толщины, плотности и ещё каких-то, неизвестных мне, качеств. Эти нити причудливым образом сочетались между собой в бесконечных вариантах, да ещё и в различных порядках построения. Причём, каждая из этих тканей безупречно соответствовала строго определённому назначению, которых также было множество: от впитывающих влагу пелёнок для младенцев до ненамокающих и непродуваемых корабельных парусов. Но самым поразительным было то, что в моей голове тут же во всех подробностях возникало устройство ткацкого станка для изготовления каждой из этих тканей. Эти картины были настолько чёткими и понятными, что просто поразили меня, ибо я был бесконечно далёк от ткацкого искусства. И едва я подумал о том, что я больше понимаю в военном искусстве, в моей голове потекла череда воспоминаний о сражениях, в которых я участвовал, которые наблюдал или о которых слышал. А мой разум тут же выстраивал каждое из них, словно на шахматной доске, предлагая десятки безошибочных стратегических и тактических вариантов. Затем он перескочил на шахматные комбинации, которых были уже даже не сотни, а тысячи, а с них – на математические выкладки, которые полились таким невообразимым водопадом, что я, испугавшись за свой разум, схватился руками за голову и приказал себе подумать о чём-то другом. И подумал я, конечно же, о построении материалов, о котором говорил Омар, и о гармонии, о которой говорил Ибрагим. И поймал себя на том, что, если взглянуть глубоко, видели мы, в общем, одно и то же: всё в мире, включая свет Ахмеда с Музафаром и пузыри Хасана, и заканчивая разумом людей, Чужаков и Мастера, построено на одних и тех же законах – законах Логики. Все те огромные области, в которые заглянул каждый из нас, просто не могут существовать в хаосе и двигаться случайностями. Чтобы не развалиться, а, наоборот, развиваться, они должны быть строжайше упорядочены и управляться мудрым началом, коим в полной мере может быть лишь логика, высшая и изначальная, вспыхнувшая вместе с Искрой Зарождения, а может быть, и ещё раньше.

Повинуясь внезапной мысли, я взял за руку ближайшего от меня, а им оказался Омар. Едва заметное сияние тут же объяло наши руки, и я почувствовал, как горячие потоки неизвестных сил потекли сквозь них навстречу друг другу, объединив их в целое. Эти потоки заструились по моему телу, стремительно заполняя его, и, в конце концов, проникли в голову. Одежда на мне превратилась в необъятную и невероятно прочную многоярусную сеть с множеством замысловатых переплетений, расположенных в удивительном порядке. Пластины панциря состояли из массы шариков и были очень похожи на рыбью икру, однако, всё же, были разделены некоторым пространством. Драгоценные же камни в украшениях представляли собой вообще волшебное зрелище, будучи построены из множества удивительно правильных геометрических фигурок, которые состояли из таких же, но меньших размеров, а те – из ещё меньших, и так – глубже и глубже, насколько мог различить глаз. Изумившись до глубины души, я стал алчно ощупывать все предметы, попадающиеся мне под руку. И любой материал, к которому я прикасался, раскрывал мне своё построение, являя поистине неописуемые картины. В самом общем взгляде оно было сходно: все они состояли из частиц, соединённых узами, очевидно, тех самых, о которых говорил Омар. Однако эти частицы и узы различались между собой, и этих различий было великое множество даже в пределах одного материала. Я очень тонко чувствовал эти различия и моментально распознавал сходные, а также – те, что могли в силу своего устройства объединиться друг с другом. Здесь я вдруг отметил то, чего не отметили ни Ибрагим, ни Омар: узы, соединяющие частицы, не приходили извне и не возникали из ничего. Их рождали сами частицы, соприкасаясь между собой, и способность к их рождению крылась именно в устройстве. Так, например, ощупав свой перстень, я понял, почему золото не ржавеет и не тускнеет на протяжении времён. Просто его частицы, подобные шарикам, как и у загадочного металла панциря, начисто отказывались рождать узы с любыми другими материалами, отчего оно не могло претерпеть никаких изменений.

Эта мысль вдруг навела меня на другую: а не может ли металл, из которого сделан панцирь быть результатом таких изменений?! Едва я об этом подумал, машинально ощупав одну из пластин, как в моей голове, словно росток из семени, от этого металла вдруг стала расти цепочка из частиц, которые причудливым образом присоединялись, улетали и менялись местами, рождая и разрушая множество уз. При этом все они подчинялись тому удивительному порядку, который руководил построением всех изученных мною материалов. В какой-то момент рост цепочки остановился, и я чётко распознал устройство получившегося материала, отметив, что раньше он мне не попадался.

– Я понял, как возник этот металл! – услышал я голос Омара. – И я смогу определить все материалы, составляющие эту цепь, если они мне попадутся.

Я был поражён в очередной раз. Мой разум, проанализировав устройство нескольких различных материалов, получил представление об общем порядке их построения. И, исходя из него и используя ту же самую вездесущую логику, определил возможный путь образования этого металла из некоего первоначального материала через цепочку превращений. Проникнуть же в построение материалов мне, без сомнения, помог Омар. После того как потоки света, несущие наши способности, соединились и перемешались, мы превратились в единый инструмент Познания, способный проникать в материал, постигая его построение, и осмысливать постигнутое, определяя общие основы и пути этих построений. И голова шла кру́гом при мысли о том, какие же способности мы обретём, если ВСЕ возьмёмся за руки!

Мы долго и горячо обсуждали увиденное каждым из нас, пытаясь понять, что за чудо попало к нам в руки на этот раз. Получалось, что панцирь, пробуждаемый потоками света, струящимися в наших телах, начинал управлять ими и, возможно, примешивал к ним какие-то свои силы, рождающиеся в неведомом металле и тысячах отверстий, пронизывающих его. А возможно, и связывал их с Мудростью Миров, струящейся в Бесконечности, которая, впитанная Полусферой, растекалась затем по земле. Всё это, разумеется, расширяло и усиливало уже открывшиеся в нас способности к познанию Сущего и открывало новые, неведомые ранее.

Эти мысли настолько раззадорили и воодушевили нас, помышлявших о длительном отдыхе, что мы уже решили, было, начать сборы в следующее путешествие, чтобы как можно скорее приобщиться к Мудрости подобно древним паломникам. Саид, с некоторых пор способный воспарять высоко над землёй и видеть невообразимые дали, заявил, что сможет проложить маршрут к великому городу. Мы были весьма удивлены столь самоуверенному заявлению, однако все последние события и, особенно, видения, вполне позволяли ему поверить. Вновь облачившись в панцирь и зажёгши лампу, он, как и в первый раз, впал в блаженство, в котором, однако, пребывал недолго. Вцепившись вдруг пальцами в нагрудник, он устремил вдаль напряжённый взор, словно разглядев сквозь пелену времён благословенные стены Ирема. Некоторое время он был совершенно неподвижен, затем слегка перевёл дух и отрешённо, словно в полусне, произнёс:

– Аллах посылает нам благословение в награду за терпение, которое нам надлежит проявить. Место, о котором здесь сказано, многие столетия то освобождалось самумами от песков, то вновь заносилось ими. Последние несколько лет ветры дули так, что пески значительно отступили, а в нынешний сезон сгонят их настолько, насколько это вообще возможно. Такое явление происходило лишь несколько раз за всю историю Руб аль Хали, и сейчас Аллах, словно именно для нас, повторяет его. Нам следует подождать восемь месяцев, и последующие пять-шесть лет будут, как никогда, благоприятны для наших поисков.

– Ты видишь это место? – спросил Ахмед.

– Оно лежит в глубине пустыни, но окружено несколькими оазисами. Я не вижу его, но чувствую дыхание каждого его участка и земель, что его окружают, вплоть до побережий Восхода и Заката.

– Что же нас там ждёт?

– Там – пусто. Великий город давно прекратил своё существование, намного раньше, чем Мемфис. Караванные пути проходят далеко от него. Лишь в оазисах могут обитать люди, да и то – временно.

– Ты сможешь определить путь к нему?

Вместо ответа Саид почти наощупь подошёл к столу, на котором стояли блюда с угощениями, и, перевернув два из них, принялся царапать на них остриём кинжала какие-то узоры. Мы, алчно столпившись вокруг, изумлённо наблюдали, как под его рукой рождаются две карты: обычная и звёздная. Искусство и уверенность, с которыми он выводил их, поражало нас. Поразительным было и то, что он рисовал их почти одновременно, изображая маленькие фрагменты на обеих поочерёдно.

– Откуда ты знаешь, что и где рисовать? – не удержался Ибрагим. – Ведь ты не видишь ни само место, ни звёзды!

– Я чувствую дыхание каждого участка той земли, причём, чем дальше, тем более мелкого. И ещё чувствую дыхание звёзд, падающее на них. Ведь звёзды светят и днём, но их затмевает солнце, поэтому мы их не видим. Но они посылают на землю своё дыхание, которое оставляет следы на её дыхании, и это позволяет мне точно соотносить обе карты между собой.

– А ты уверен, что ты чувствуешь именно эти дыхания, а не что-то другое, и что это чувство – не видение?

– Я чувствую дыхание того, что вижу, чувствую дыхание звёзд, которые вижу ночью, и его следы на дыхании земли. Они точь в точь похожи на то, что я чувствую сейчас, разумеется, без панциря – не так явственно. И я много раз проверял свои чувства. Например, я сейчас могу точно так же нарисовать такие же карты для Подземелья или любого другого места, которое я знаю, и затем проверить себя. Силы, которые я для удобства называю дыханием, везде одни и те же, и они не подведут меня.

Изумив нас в очередной раз, Саид закончил, наконец, выводить на серебре причудливые линии и замысловатые узоры из точек и, сняв панцирь, попросил меня найти карту Аравии. Когда же мы сличили их, нас покинули всякие сомнения. Ибо карта Саида не только повторила её, но и оказалась гораздо более точной, отразив все поправки к старой карте, сделанные многими путешественниками, пользовавшимися ею, да к тому же – намного более чёткой и понятной. К тому же, Саид более точно изобразил путь солнца и расположение звёзд над ней и очень логично изобразил и объяснил последовательность их изменения в течение года и на десятилетие вперёд.

После многословного и обстоятельного совета, который продолжался несколько дней, мы решили начать подготовку к путешествию в Руб аль Хали на поиски таинственного Ирема, которое решено было предпринять в названный Саидом срок. Ибо для такого трудного и, как мы все чувствовали, весьма продолжительного путешествия подготовка должна была быть самой кропотливой и тщательной, и имевшееся в нашем распоряжении время было весьма кстати.

Начали мы с того, что расспросили многих людей, которые могли хоть что-то знать о тех местах, разыскивая их через своих знакомых и их знакомых, собрали множество карт и описаний. Однако все они лишь подтвердили описания Саида, да и то, как выяснилось в дальнейшем, оказались весьма неполными. Вообще же, о тех местностях знали мало, поскольку, из-за суровости условий там почти не было поселений, и караванные пути пролегали на значительном удалении. Эти места не посещали даже разбойники, потому что там некого было грабить, а скрываться там от преследований означало идти на верную гибель в жестоких песках. Тем не менее, то, что мы таким образом узнали, помогло нам определить, чем и в каких количествах нужно запастись, сколько нанять помощников, как построить само путешествие и, если понадобится, длительное пребывание там. Кроме того, нам удалось разыскать и нанять в проводники нескольких бывших соратников по военной службе, которые участвовали в походах по тем краям и неплохо их знали. Всё остальное время мы занимались заготовкой всего, что надлежало взять с собой. Не забыли мы и, разумеется, перед дальней дорогой навестить близких и, на всякий случай, сделать распоряжения по поводу своего имущества.

И вот, в назначенный день караван, гружённый всем необходимым, покинул Дамаск, направляясь на юг, в глубь полуострова в направлении великой пустыни. Вели его опытные проводники – бывшие воины, когда-то покорявшие её грозные просторы, вооружённые картой Саида и с ним же во главе. Большие и малые города и селения, совсем крохотные деревушки без названий быстро проплывали мимо, оставаясь где-то безнадёжно позади, словно уходили в безвозвратное прошлое. Грядущее же неотвратимо надвигалось грозной и торжественной необъятностью и бездонностью воспетых в ужасных легендах Красных Песков. Потянулись однообразные дни, складывающиеся в бесконечные недели, которые, однако, миновав, казались пролетевшими мгновениями. Великая пустыня встретила нас весьма миролюбиво, не терзая чрезмерно дневным зноем и лаская ночной прохладой, посылая нам на пути живительные источники и благодатные оазисы. Надо, однако, сказать, что таким везением мы были всецело обязаны Саиду, возложившему на себя миссию прокладки маршрута и определения порядка движения. Путь наш, в результате, получился далеко не прямым, неоднократно прерываемым продолжительными остановками, что значительно удлинило его по времени и расстоянию. Однако, благодаря этому, мы обошли все песчаные бури и поймали все прохладные ветры, избежав мучительных неудобств пустынного климата, насколько это вообще было возможно. Несколько раз нам встречались другие караваны, и в рассказах их погонщиков о пережитых невзгодах мы неизменно слышали этому подтверждение. Все караван-баши, как один, искренне удивлялись нашему маршруту, горячо призывая нас не углубляться в пустыню, чтобы избежать гибели. Мы, конечно, не могли открыть им цель нашего путешествия, и говорили всем – разное, что приходило на ум.

В конце концов, мы достигли местности, где уже не попадались даже случайные путники, а, спустя три с половиной месяца после выхода из Дамаска, подошли к большому оазису, не обозначенному ни на одной карте, кроме карты Саида. Этот оазис, судя по ней, входил в «живое кольцо» вокруг великого города. Двоим из наших проводников он был знаком, однако, что лежит дальше, не знал уже никто, ибо никто не решался проникать туда, явственно чувствуя в налетавших оттуда ветрах дыхание Смерти. В этом оазисе мы рассчитывали устроить лагерь, сделав его своей базой для хранения и последующих доставок съестных припасов и всего необходимого, и временным поселением для помощников, чтобы они могли сменять друг друга. Он был достаточно обширным, с множеством источников и даже небольшим озерцом в центре, предоставляя все условия для длительного проживания. К тому же, по словам Саида, он был расположен так, что его почти не касались основные пути песчаных бурь.

Едва разместившись, мы приступили к постройке жилищ из холстов и пальмовых листьев, хранилищ для припасов и загонов для мелкого скота и домашней птицы, которых планировалось доставить сюда последующими караванами, если наше пребывание здесь затянется надолго. Вся архитектура лагеря, расположение и устройство всех его частей вплоть до ничтожных мелочей была заранее продумана нами совместно и тщательно, с применением наших новых способностей, сложенных воедино. По прибытии же на место, она была приложена и прилажена к натуральной местности, с использованием всех её черт и особенностей, и гармонично вплетаясь в них. И уже через две недели среди пышной растительности выросла уютная деревушка из прочных и удобных хижин и хозяйственных построек, ничем не нарушая и нисколько не тесня царящей здесь природной благодати. Бо́льшая часть каравана отправилась в обратный путь, чтобы в условленное время доставить сюда новый груз, мы же всемером снарядили для себя маленький караван, чтобы продолжить путь, который, по словам Саида, должен был быть уже недолгим. В лагере при этом оставались ещё пятеро наших друзей и помощников, готовых принять и передать вести и, если понадобится, выслать помощь.

К исходу второго дня пути мы разглядели вдали нечто, похожее на колышущийся столб дыма, к которому через некоторое время прибавился ещё один. Саид сразу же указал на них, сказав, что это – цель нашего путешествия. Но как мы ни вглядывались, так и не смогли поймать эти туманные очертания, которые постоянно менялись, то проступая яснее, то – расплываясь, а временами – исчезали совсем. Прикинуть же расстояние до них было совершенно невозможно. Когда сумерки уже значительно сгустились, и пора было остановиться на ночлег, мы вдруг заметили, что дюны исчезли, и местность вокруг стала ровной, как поверхность стола. Это было удивительно, так как никогда раньше мы не наблюдали в пустыне ничего подобного. И ещё нам стало казаться, что путь наш едва заметно идёт в гору, хотя глаза ни в одну из сторон не находили ни малейшего подъёма или наклона этой необъятной сказочной плоскости.

Ночь была совершенно неописуемой по ощущениям. Привычные звёздные картины, нисколько не изменившись, предстали перед нами как-то по-новому. Вместе с желанным свежим ветерком и движущимися тенями они будоражили воображение, разгоняя сон и маня в свои бездонные просторы. Беседовать не хотелось, хотелось остаться наедине с этим благоговейным величием, воспарив в него и растаяв в нём. Мы безмолвно сидели у костра, глядя в небесную даль и рисуя в ней алмазными россыпями каждый – свои неповторимые картины. Продолжалось это, казалось, целую вечность, и уснули мы только под утро каждый – на своём месте.

К своему удивлению мы прекрасно отдохнули, хотя проснулись, как обычно, с первыми утренними лучами. Едва же мы тронулись в путь и ещё нисколько не успели устать, нашим глазам вдруг предстало зрелище, поразившее нас и наполнившее наши души благоговением и восторгом. В этот час воздух ещё не успел раскалиться и поэтому не колыхался и не искажал видимость. Стоящая же в нём дымка вдруг рассеялась, словно на неё набежала волна чистого воздуха, и из неё, будто по волшебству, вдруг выросли гигантские колонны. Они именно выросли, застав нас в полный расплох, точь-в-точь, как повествовали письмена на панцире. И они были именно гигантскими, ибо, даже находясь ещё на весьма значительном расстоянии, давали почувствовать своё необъятное величие, незыблемо царя над раскинувшимися вокруг просторами. До них было ещё не меньше полдня пути, но нам явственно казалось, что они уже высятся над нами. Однако это величие вовсе не наваливалось тяжким гнётом, сковывая движения и мысли и наполняя душу холодом и тоской. Напротив, оно неудержимо возносило в какие-то невообразимые выси, переполняя сладостной лёгкостью и искрящимся блаженством, от которых захватывало дух и хотелось, закрыв глаза, надрывно распевать какие-нибудь прекрасные стихи. Мы долго стояли, как вкопанные, будучи глубоко поражены этим неожиданным и невероятным впечатлением, не имея ни сил, ни желания выйти из-под него. Но, мало-помалу, мы успокоились и стали с жадным интересом разглядывать их, с трудом веря в то, что видим их наяву. В головах у нас никак не могло уложиться, что легендарное творение неизвестно кого, наводящее мосты между мирами через Бесконечность и направляющее непостижимые разумом силы, находится прямо перед нами, и что до очередного великого чуда, к которому мы так вожделенно стремились, уже осталось лишь полдня пути.

После того как мы успокоились, колонны перестали казаться нам столь непостижимо огромными, как нам показалось сначала. Но, прежде всего, нами овладело горестное уныние, ибо их вершины не венчались Полусферой: её не было и в помине. Более того, сами колонны имели разную высоту, и даже на таком большом расстоянии было видно, что верхняя их часть разрушена. Располагаясь кру́гом в центре обширной, но очень пологой котловины, они торчали из песка, словно головешки сгоревшего шатра, ясно говоря о том, что здесь произошла какая-то ужасная катастрофа. Именно ужасная, если смогла уничтожить сооружение, пережившее череду тысячелетий. Однако сами колонны стояли безукоризненно прямо, числом в восемь штук, как и было описано в манускрипте, стойко перенеся всё, что бы здесь ни случилось. И, стоило лишь всмотреться, они вовсе не выглядели мёртвыми руинами, продолжая являть своё многовековое величие, несмотря на разрушенные верхушки.

Сгорая от нетерпения, мы, сколь могли, подгоняли верблюдов и, забыв о привалах, неудержимо приближались к этому очередному творению неизвестных рук и таинственного разума. Многие побуждения манили нас к нему. Мы стремились увидеть колыбель рода человеческого, зачатого божественным светом и разнёсшего из неё своё семя по всему миру. Мы хотели войти в великий город, бывший сердцем человеческой культуры и воспетый в легендах как жемчужина её созидания. Мы жаждали прикоснуться к святыне, к которой на протяжении многих времён стекались потоки паломников из всех земель, немалая часть из которых оставались на всю жизнь и умирали у её подножия. Нас влекло желание узреть храм вселенской Мудрости, бурным водопадом низвергавшейся когда-то из бездны Миров и растекавшейся среди народов щедрыми реками. Нас неудержимо звало страстное вожделение посетить ещё один легендарный чертог, созданный непостижимым разумом Повелителей Бесконечности. И мы, забыв о зное, жажде и усталости, неотвратимо приближались к нему.

Солнце едва подобралось к своей самой высокой точке, когда мы въехали, наконец, в незримый магический круг, очерченный Колоннами. Вокруг царили мёртвая тишина и бездонная пустота, но мы сразу почувствовали себя вступившими в сердце легендарного города, ясно ощутив его неиссякаемое обаяние, неподвластное векам и стихиям. Обступив одну из Колонн, мы переполнились божественным благоговением, прикоснувшись к её идеально гладкой поверхности, с трудом веря, что это происходит наяву. Объять разумом размеры и величие того, что находилось сейчас перед нами, было невозможно. Казалось, что уходящее ввысь сооружение было высечено из цельной горы. Жёлтое почти прозрачное тело с клубящейся в толще мутью, точь-в-точь как в описании, выглядело чем-то потусторонним, пришедшим откуда-то из-за грани мира... Тут внезапно в моей голове возникла картина сыплющегося из жёлоба песка, который, кстати, был удивительно схож с Колонной по цвету, на что я обратил внимание только сейчас. Этот песок, стекая струёй, постепенно превращался в жидкость, сначала – вязкую, затем – всё более подвижную, которая, заполняя некую незримую форму, застывала в ней, образуя монолитный цилиндр подобно воску при отливке свечи. Я даже вздрогнул от неожиданности, подумав о том, что мне сейчас предстало таинство рождения Великих Колонн. Это открытие было невероятным, особенно то, что материалом для них мог послужить обыкновенный песок, но, в целом, вполне логичным. И, словно прочитав мою мысль, Ибрагим, не отрывая ладонь от Колонны, зачерпнул другой рукой горсть песка из-под ног. В его взгляде, переходящем то на песок, то – на монолитное тело Колонны, я прочёл несказанное удивление и полную растерянность, которые также переполняли и меня. Ибо это служило неоспоримым подтверждением моей догадки.

Налюбовавшись Колонной и вдоволь насладившись её необычайно приятной на ощупь поверхностью, мы, восторженно озираясь, направились к центру круга. В нём совсем не ощущался послеполуденный зной, здесь царило удивительное, не поддающееся описанию и осмыслению, струящееся тепло, лёгкое и нежное, будто внутри этого храма Мудрости имелся свой, рождаемый и направляемый ею, ветерок. То, что мы находимся в храме, причём, в самом величественном из храмов, у нас не было ни малейших сомнений. Грандиозные изваяния возвышались вокруг нас, поражая своим божественным величием и, в противоположность гнетущему Подземелью, вознося души и ставшие вдруг бесплотными тела в божественные выси. Они рождали чувство умиротворённости и защищённости, встав незыблемой стеной против всех злых сил. И ещё нас переполняло ощущение, что то самое Неведомое, на поиски которого мы сюда пришли, находится прямо среди нас и вот-вот нам откроется.

Однако постепенно впечатления, порождённые невиданным сооружением, улеглись, уступая место окружавшей нас реальности. Удивительно, но среди Колонн в самом деле был какой-то особый, более мягкий климат, будто на них был накинут незримый полог. Песок под ногами лежал гораздо более плотным слоем, так что ноги не увязали в нём, и идти, в результате, было ощутимо легче. А в подножии одной из Колонн в, очевидно, нарочно выдолбленной нише Ахмед обнаружил небольшой источник чистой и прохладной воды. Осмотревшись, мы решили разместиться лагерем прямо здесь, воздав хвалу великим неведомым мастерам, изваявшим это невероятное сооружение, и горячо попросив их не гневаться на нас за это, явив милость гостеприимства. Затем я, томимый любопытством, обратился к Ибрагиму с вопросом о возможном родстве Колонн и песка, употребив сравнение с изготовлением свечи.

– Я был поражён этому, – ответил он. – Ведь они в самом деле построены из одного и того же материала. Только песчинки имеют безукоризненно чёткое построение из частиц, удерживаемых теми непостижимыми узами, а в теле Колонны всё это беспорядочно перемешано и переплетено. Кстати, в центре тела по всей длине проходит пучок волокон, придающий колонне ещё большую прочность, так что сравнение со свечой как нельзя более точно. Причём, эти волокна состоят из того же материала, и меня это удивляет до крайности. Ведь если расплавленный и застывший в камень песок я ещё могу себе представить, то как превратить его в волокна, да ещё такие длинные – совсем не могу. Ещё меня поразили простота и очевидность этого, казалось бы, невероятного родства: ведь при владении искусством придания материалу разных построений ничего лучше и проще нельзя было и придумать. Песка здесь прямо из-под ног хватило бы на тысячу таких колонн. И ещё я в очередной раз поражён могуществу и разуму зодчих, изваявших это великолепие, ведь они поистине не имеют границ. Даже не найдя здесь больше ничего, это путешествие стоило совершить лишь затем, чтобы увидеть это чудо воочию, прикоснуться к нему наяву, уверовав, что оно существует. Одна лишь эта память уже останется неизгладимой на всю жизнь.

Мы слушали эту восторженную речь, затаив дыхание, готовые повторить её каждый – от своего имени и сердца. Ибо нас всех переполняли одни и те же чувства прикосновения к Великому, самому великому из земного. Мы стояли посреди легендарного храма, в который на протяжении многих столетий стремились потоки людей в желании прикоснуться к самому божественному из всех начал – Мудрости. Вокруг же раскинулся священный город – колыбель человеческой сущности и венец её расцвета, средоточие воплощений её наивысших проявлений и ценностей. Он лежал перед нами, как на ладони, со всеми своими постройками, улицами и площадями, стенами и воротами. Мы видели множество домов, больших и малых, часть из которых были освобождены из-под песка ветрами, о которых говорил Саид. Но мы видели не только их, мы необъяснимым образом видели и те, что находились под слоем песка, наш взгляд как бы проникал сквозь него и хорошо различал, по крайней мере, общие очертания, давая ясное представление об их архитектуре. Город простирался до самого края котловины, которая образовалась из песка, остановленного городскими стенами.

Всё устройство города и его построек было удивительным и, на первый взгляд, совершенно непонятным, ибо нисколько не походило ни на один из городов, которые я когда-либо видел или о которых слышал в рассказах. Чёткие улицы, расходясь от Храма, делили город на правильные секторы, расширяющиеся к окраинам и часто пересекаемые и соединяемые поперечными улочками. Эти улочки причудливо многократно изгибались под прямым углом, иногда пересекаясь между собой, образуя замысловатый лабиринт. Всё это было весьма хаотично и бессистемно. Между улицами располагались скопления домов, которые чередовались с пустыми площадями, причём, в этом чередовании угадывались какие-то особые и пока непонятные порядок и смысл. Дома и постройки, входящие в такое скопление, выглядели монолитом, на взгляд представляя собой одно огромное по площади здание либо накрытые общим колпаком, повторяющим рельеф каждого строения. Были, разумеется, и отдельные постройки, расположенные обособлено и имевшие, очевидно, какое-либо особое назначение. В целом, архитектура города, по всей видимости, была весьма разнообразной, однако находилась где-то внутри. Снаружи же её полностью скрывали эти странные колпаки, создавая впечатление, что участки города под ними наглухо закрыты от окружающего мира. Логика всех этих построений, как и их расположения, была совершенно непонятной. Однако моё сильно обострённое Мудростью логическое чутьё настойчиво говорило, что все они подчинялись именно логике, своей, рождённой именно здесь и направленной на достижение каких-то важных целей, стоявших именно здесь, перед жителями этого города. Разумеется, понять эту целесообразность с первого беглого осмотра было невозможно.

Теперь, поскольку мы намеревались серьёзно изучить это загадочное место, нам предстояло основательно в нём обустроиться. Мы разбили у подножия Колонны с источником несколько шатров, натянули защитные пологи, разложили поклажу и разместили верблюдов на отдых. После ужина мы расположились на нарочно устроенной посреди лагеря площадке и при свете вавилонских факелов принялись обсуждать увиденное и первые впечатления от него. Прежде всего мы воздали хвалу Аллаху за ниспосланный нам лёгкий путь, приведший нас к желанной цели и не обманувший наши ожидания. Затем воздали благодарность Саиду, воплотившему эту милость Аллаха и, благодаря своим новым способностям, столь блестяще организовавшему это путешествие, которое могло бы быть гораздо более длительным и менее приятным. Но главный наш разговор был, разумеется, о том, что мы достигли места, о котором не знал, наверное, почти никто из ныне живущих, и о котором мы сами узнали лишь случайно, да и то – столь чудесным образом. Ведь едва ли кто-то ещё смог бы прочитать письмена на нагруднике панциря. Причём, это было не просто место на земле, в котором не бывал никто из ныне живущих. Это было одно из самых чудесных и знаменитых мест на земле: место, обладающее самой невероятной историей, сравниться с которой могла лишь история Вавилона и Мемфиса и, может быть, ещё нескольких затерянных мест, посещённых теми, кто приходит и уходит, и оставившими там свои невообразимые следы. Нас переполняли благоговение и восторг от сознания того, что мы наяву находимся в великом Иреме. Ибо то, что мы увидели здесь, не оставляло в этом никаких сомнений, в точности соответствуя описанию на панцире, несмотря на то, что выглядело абсолютно безжизненным и оставалось наполовину погребённым под песками.

Солнце, тем временем, коснулось дюн, и на мёртвый город опустился прохладный сумрак. Настал момент, которого мы все с нетерпением ждали с того мгновения, как вступили в священный круг. Сблизившсь тесным кружком и, на всякий случай, приготовив панцирь, мы погасили факелы и зажгли лампу, в надежде на то, что она прольёт свет на царящую теперь в этом благословенном месте тьму забвения. Ровный и тёплый свет мгновенно раздвинул сгустившуюся темноту, озарив пространство Храма далеко за нашими спинами и поднявшись высоко вверх, казалось, к самому незримому куполу. Затем, к нашему несказанному удивлению, он стал шириться и разгораться, заполняя весь необозримый простор пустыни, превратившись, наконец, в самый настоящий дневной свет. Оглядевшись вокруг, мы вдруг увидели город, словно стряхнувший с себя вековой песок и вставший перед нами гордо и жизнерадостно. Он был действительно прекрасен, но не роскошью и изысканностью, а строгостью и продуманностью. Здесь не было величественных дворцов, вычурных башен и колоннад. Все его дома, большие и малые, были построены из тех самых плит и блоков спечённого и сплавленного песка, однако и эта архитектура поражала своим разнообразием и красотой. В солнечном сиянии они действительно сверкали, словно золото и янтарь, переливаясь радужным разноцветием, будто в них были вправлены тысячи драгоценных камней. Устройство же домов, улиц, площадей и прочих присущих городу элементов, а также – их расположение – теперь мы вдруг ясно поняли эту логику – все были направлены на достижение главной цели: противостоянию жестокой стихии и созданию наибольшего удобства для жизни посреди пустыни. Постройки были расположены так, что на улицах в любое время дня были затенённые места, где можно было укрываться от палящих лучей. Улицы не имели длинных сквозных участков, чтобы не давать разгуляться ветру и останавливать гонимые им струи песка. Огромные колпаки, которые мы видели днём, покрывали целые островки домов и даже небольшие части города, защищая их и создавая в них более мягкий климат. И это была лишь малая часть тех удивительных и простых чудес человеческой мысли, которые мы увидели здесь. Мы находились в самой середине города, но видели всё это как бы со стороны и с возвышения, да ещё и всё время перемещаясь, обозревая его с разных сторон. Сначала мы не обратили на это внимания, но, когда поняли это, взоры наши обратились к центру. То, что мы увидели, наполнило наши души восторгом и благоговением: великий Храм предстал перед нами во всём своём величии и великолепии. Грандиозные Колонны, гордо вздымаясь до самых Небес над тщетно стремящимся вслед за ними городом, торжественно несли, казалось, отлитое из золота гигантское кольцо, обрамляющее сверкающий нежно- и, в то же время, ярко-фиолетовый купол Полусферы. Он искрился и переливался бликами и отблесками и был ослепительно прекрасным, походя на скопление диковинных кристаллов благородного аметиста и казался совершенно невесомым, плывя высоко над городом без всякой опоры. Город же, увенчанный и озарённый этим чудеснейшим из самоцветов, расцветал на глазах, наполняясь особым неотразимым обаянием, каким не обладал больше ни один город на свете, отовсюду манящим к себе жаждущих прикоснуться к нему.

Налюбовавшись этим сказочным чудом и вновь обратив взгляд на город, мы вдруг заметили, что он полон людей. Они были повсюду и во множестве. Они передвигались по улицам, сновали между домами, постоянно появляясь из них и исчезая в них. Они толпились на площадях и вокруг хаузов, торопились по делам или блаженно отдыхали, бойко торговались на рынках или степенно беседовали в тенистых дворах и на обширных террасах под навесами. Выражения их лиц были то деловыми и озабоченными, то – сияющими радостью, то – усталыми, беззаботными, сосредоточенными, словом – самыми разными, какими только могут быть. Но мы не видели среди них ни одного, омрачённого унынием, обречённостью, страданием или страхом. Словом, кругом царили оживление, довольство и умиротворённость.

Вдруг, словно по чьему-то резкому окрику, головы всех, кого мы могли видеть, повернулись в одну сторону. Все бесчисленно разные выражения, которые мы наблюдали только что, сменились на их лицах совершенно одинаковым выражением удивления и тревоги. На них не было страха, они лишь изумлённо и недоумённо взирали на северо-восток, где вдруг засияло ещё одно солнце! Два светила теперь медленно приближались к зениту, и на лицах ошеломлённых людей всё больше и больше проступала растерянность, переходящая в смятение. Ведь такое зрелище они видели впервые и не могли даже отдалённо предположить, что же оно означает. Мы тоже были ошеломлены и, затаив дыхание, созерцали происходящее.

Тем временем новое солнце заметно обогнало старое, и стало хорошо видно, что оно движется гораздо быстрее. К тому же, оно не стремилось ввысь, а, наоборот, стало опускаться к земле, словно облако перед дождём. Но самое удивительное было в том, что оно начало приобретать очертания именно облака. Оно не было больше круглым, оно клубилось и постоянно меняло свою форму, разрастаясь до невероятных размеров. Оно беспрестанно и причудливо двигалось снаружи и внутри, и от этого невообразимого движения свет его становился вовсе нестерпимым для глаз. Глядя на него, я уже не сомневался, что за явление я вижу перед собой. Ведь его облик в точности совпадал с описаниями небесного чудовища, состоящего из света, явившегося в своё время египтянам и каинам. И едва я чётко обозначил эту мысль, в моей голове многократным эхом громовых раскатов, прогрохотавших где-то в далёких далях, зазвучала череда леденящих душу звуков: «Хаза-ат-Тот!.. Хаза-ат-Тот!..» Они дрожали о переливались в моей голове, словно голоса поющих столбов Подземелья, многократно повторяясь и проникая в самые глубины сознания, рождая неописуемые порывы броситься одновременно прочь и навстречу. Усилием воли я стряхнул с себя овладевшее, было, мною наваждение, мысленно напомнив себе, что это – всего лишь видение лампы, и продолжал наблюдать за происходящим.

А тем временем переливающееся, клубящееся и испускающее длинные лучи облако дьявольского света неотвратимо приближалось. Лица жителей города наполнились уже паническим ужасом, ибо жуткое заклинание, едва не захватившее мой разум, будучи лишь видением, очевидно, содрогало всё их естество неистовыми ударами, мутя и рассеивая сознание. Когда же ослепительный кошмар распростёрся над городом, люди не выдержали и, теряя остатки самообладания, разом бросились кто – куда. Они бежали, не помня себя и не разбирая дороги, падая под ноги толпы и топча оступившихся. Спустя считанные мгновения, улицы и площади опустели, заполнившись почти осязаемым ужасом, сковывающим и удушающим, сокрушающим любые попытки противостояния. Многие укрылись в домах, забравшись в подвалы и забившись в укромные уголки. Другие же, чувствуя недоброе, бросились прочь из города, стремясь к ближайшим селениям, чтобы там переждать беду. Жуткое облако живого света плыло над городом, обжигая его своим испепеляющим дыханием. Крыши и стены домов раскалялись на глазах, а лежащие на улицах трупы затоптанных людей вспыхивали и с шипением горели, испуская клубы чёрного дыма, пока не превращались в пепел. Чудовище держало путь к центру города, и его совсем не интересовали ни мёртвые, ни живые, которых оно, вне всякого сомнения, легко могло бы догнать, если бы захотело.

Достигнув Храма, оно сначала окутало его, а затем, просочившись между Колоннами, заполнило всё его пространство до самой земли. Причём, и это было хорошо заметно, большая его часть – плотный сгусток огня, расположился прямо под Полусферой, прижавшись к ней и охватив её снизу. Полусфера при этом начала темнеть, словно наполняясь чёрным дымом, пока не стала похожей на головешку из костра. И вдруг нестерпимый свет, гораздо более яркий, чем солнечный, вспыхнул над ней, разлившись на всё небо. Он лился со всех сторон сплошным потоком и, проникая в Полусферу, заполнял её собой. Жадно поглощая его, Полусфера стала медленно светлеть, приобретая свой обычный вид, затем – стала разгораться, становясь всё светлее, и вскоре, превзойдя по яркости солнце, стала подобной горящему под ней облаку, слившись с ним в одно целое. Но и после этого она продолжала разгораться и терять свои очертания, пройдя уже все цвета каления вплоть до белого, и все, кто видел это, были поражены тем, настолько белым он может быть! В конце концов, Полусфера превратилась в бесформенное пятно, уже не имевшее никакого цвета, призрачно переливаясь и причудливо искажая видимое сквозь неё пространство. Свет продолжал литься в неё, но уже не со всех сторон. Он образовал над ней гигантскую воронку, устремлённую в небо, по которой, закручиваясь вихрем, стекал в неё, словно в огромную бочку. Создавалось впечатление, что Полусфера неудержимо и ненасытно сосёт Звёздную Бездну, стремясь поглотить без остатка свет всех звёзд и всего, что только может его испустить.

Сколько дней продолжалось это явление, которому никто так и не смог придумать названия, невозможно было определить, ибо всё течение времени превратилось в сплошной нескончаемый огненный день. Оставшиеся в живых люди, кому повезло не быть сожжёнными или зажаренными в своих убежищах адским жаром Хазаат-Тота, гонимые жаждой и голодом, стали понемногу вылезать наружу и покидать опалённый город. С окрестных дюн, стоящих холмами вокруг города, они с ужасом наблюдали за происходящим, забыв о пище и сне, умирая от истощения и изнеможения. Казалось, прошла уже вечность, как вдруг звенящую тишину, царившую здесь всё это время, разорвал чудовищный громовой раскат, от которого задрожали земля и воздух на многие километры вокруг. Он пронизал головы и сотряс плоть ничего подобного не ожидавших людей, словно ураганом повергнув их на землю. Вместе с ним, Полусфера, на неуловимое мгновение обретя свои очертания, раскололась на бесчисленное множество мельчайших осколков и, превратившись в облако пыли, стремительно разлетелась в разные стороны, моментально рассеявшись, словно дым, в раскалённом воздухе. От неимоверного жара почернели и рассыпались верхушки Колонн, а переливающееся огненное чудовище вдруг сжалось в упругий комок и, вспоров небеса немыслимой молнией, исчезло в вышине, уступив место в ней тусклому заходящему солнцу. Жаркий ветер, влекущий за собой жёсткие струи песка, устремился со всех сторон к опустевшему Храму, где, закрутившись смерчем, поднялся вверх, словно желая заполнить песком опустевшее место Полусферы. Но очень скоро он стих, будто, подобно измученным жителям города, истратил последние силы. Над городом вновь воцарилась тишина, но уже не нестерпимо пронзающая звенящим напряжением, а навалившаяся тяжёлым и холодным могильным безмолвием. Под покровом ночи люди осторожно потянулись обратно в город, но лишь за тем, чтобы отыскать и собрать уцелевшие пожитки. Проиcшедшее представлялось им немыслимым и неведомым проклятием, посланным какими-то чудовищными потусторонними силами, неподвластными никаким богам. И оставаться в городе, посещённом ими, было для жителей равносильно безумию и верной гибели.

Непроглядный мрак опустился на всё окружающее, и Ахмед, сказав, что мы больше ничего не увидим, задул лампу. Мы были глубоко потрясены увиденным, мучительной болью отозвавшимся в наших сердцах. Ибо мы увидели кончину великого и прекрасного города, бывшего колыбелью разума и мудрости в нашем мире, жемчужиной расцвета человеческого рода, гибель бесценного творения таинственных посланцев Бесконечности, многие века служившего благородной миссии донесения до нас Мудрости Миров. Тяжкая скорбь овладела нами, ибо мы осознали, что ни мы, ни кто другой, не увидят больше ни благословенного города, ни священного Храма, ни таинственной Полусферы. Но скорбели мы недолго. Ибо впечатления от увиденного переполняли нас, и мы, слово за слово, почти сразу же принялись обсуждать его, забыв об усталости и несмотря на спустившуюся ночь. Не было никаких сомнений, что Хазаат-Тот был послан сюда своим повелителем, и нам было совершенно ясно – с какой целью. Великий Ктулху проведал или почувствовал, что здесь бесплатно и всем желающим раздаётся такая желанная для него Мудрость, и, разумеется, не мог пренебречь столь заманчивым приобретением. И, конечно же, целью его не было разрушение Полусферы. Похоже, это произошло случайно: просто у неё не хватило прочности утолить алчность Мастера, и поток света, несущего Мудрость и всасываемого Хазаат-Тотом, оказался слишком большим и бурным для её материала.

Уснули мы лишь на исходе ночи, сами не заметив – когда и как, ибо утомление, в конце концов, взяло верх. При этом мы даже не выставили дозор, чего не позволяли себе ни до этого, ни после. Впрочем, мы вполне могли положиться на четырёх верных псов, которых, умиравших от голода, в своё время подобрали в Дамаске и великолепно обучили сторожевому делу. Проснулись мы поздно и весь день посвятили обустройству лагеря и обсуждению планов предстоящих действий. На следующее утро Музафар и Ахмед отправились обратно в оазис, чтобы доставить сюда следующую партию необходимых нам грузов. Мы же, отпустив оставшихся верблюдов на вольный выпас, приступили к осмотру города. По опыту обследования Подземелья, мы поначалу пользовались помощью лампы, которая помогла нам сделать немало полезных находок, но затем, поняв систему устройства города, стали успешно обходиться без неё. Одной из самых ценных находок, сделанной в первые же дни, были несколько очень глубоких погребов с хитроумной системой дверей, на дне которых царил невероятный холод. Судя по тому, что мы в них нашли, предназначались они для хранения съестных припасов, в дальнейшем сослужив нам большую службу. В одном из дворов неподалеку от Храма находился очень узкий и глубокий колодец с почти прозрачным земляным маслом. Его каменное тело было идеально круглым, представляя собой пустотелую колонну, и было непостижимо, как его смогли опустить на такую глубину. Благодаря ему мы отныне не знали нужды в ночном освещении, оживляя с наступлением темноты хотя бы крошечный участок города вокруг Храма. В домах мы нашли множество замечательных приспособлений для ночного обогрева и приготовления пищи, основанных на использовании солнечного света, накоплении дневного тепла и применении в качестве топлива того же земляного масла. Несколько из них, которые можно было унести, мы забрали в Храм для своих нужд, ибо, несмотря на достаточный комфорт внутреннего устройства домов, чувствовали себя в нём гораздо лучше. Немало было в городе и других архитектурных и технических диковинок, делавших жизнь в нём сколь можно более удобной в окружении пустыни. Но одно из творений неизвестных мастеров было единодушно признано нами истинным шедевром, буквально очаровав нас и заставив вспомнить о чудесах технической мысли, описанных в Подземелье. Это было необычайно мудрёное механическое устройство, главными частями которого было множество больших и совершенно прозрачных выпуклых дисков, вероятно, подобных заполнявшим световые шахты Подземелья. Оно было установлено в особым образом обустроенном здании и предназначалось для плавления песка и изготовления из него различных строительных элементов и материалов, так как никаких других в окрестностях города просто не было, а доставлять их издалека было слишком трудно и дорого. Это устройство позволяло взаимно ориентировать диски, собирая солнечные лучи и настолько усиливая их, что они превращались в пламя, подобное низвергаемому Полусферой, только, разумеется, намного меньше. Мы сами, изучив имевшееся тут же описание, смогли испытать его в действии и в очередной раз воочию убедиться в могуществе человеческой мысли и мастерства.

Но больше всего в этом необыкновенном и, несмотря на мёртвую пустоту и тишину, прекрасном городе нас манили дома. Ведь именно они были здесь самым большим и главным чудом. Объединяясь в большие и малые скопления под общей кровлей, защищавшей их от ветра, песка и солнца, они превращались, по сути, в большие дома или маленькие городки с множеством жилищ и всего необходимого для жизни. Залы, помещения, площади и дворы замысловато соединялись между собой проходами, переходами и крытыми мостиками, образуя причудливые лабиринты. Переходы имелись также между этими скоплениями построек, пересекая улицы над и под землёй, объединяя в целое весь город. Словом, пользуясь всей этой системой ходов, можно было попасть в любое место города и даже, наверное, в любой дом, не выходя на улицу. Двигаясь по всем этим ходам и переходам, череде чердаков и подвалов, соединённых тоннелями и мостами, постоянно попадая в самые различные жилые, хозяйственные и общественные помещения, мы не переставали удивляться и гадать, что же заставило жителей создать такую странную и сложную архитектуру. Может быть, собравшиеся со всего cвета и непривычные к жестокому климату пустыни, люди стремились создать посреди неё остров с более мягкими условиями? Или опасались того, что самумы могли полностью занести песком часть города? Или просто хотели создать что-то необыкновенное? Удивительно, но этот вопрос, казалось, не такой уж важный для нас, упрямо донимал наш разум, настойчиво призывая найти на него ответ, особенно в те моменты – мы, в конце концов, это заметили – когда мы зажигали лампу. Это наблюдение натолкнуло нас на мысль использовать её, и она вновь, как и много раз в прошлом, указала нам верный путь.

Отправившись на очередную увлекательную прогулку по внутренней части города, мы взяли с собой лампу и, войдя наугад в один из домов, чтобы окунуться в долгое и неспешное блуждание по бесконечным коридорам, зажгли её. Мы нисколько не сомневались в том, что она, как всегда, чем-нибудь удивит нас, и она опять не обманула наших ожиданий. Своим крохотным пламенем она озарила длинный путь от того места, где мы находились, через очередной лабиринт в соседнюю часть города, настойчиво зовя отправиться по нему. Мы, не задумываясь, последовали за её пламенем, словно за путеводной звездой и, в конце концов, очутились в нешироком и длинном зале, находящемся ниже уровня земли, имевшего хорошо защищённый от попадания в него песка выход наружу, к которому вела лестница из тех же спечённых песочных плит. Слабенькое пламя лампы удивительно ярко осветило помещение, и мы, оглядевшись вокруг, обомлели: стены и потолок были покрыты, вернее, заключали в себе множество чёрных вкраплений, располагавшихся в странном, но чётком порядке, явно отражающем какой-то таинственный и глубокий смысл. Сомнений не было: это были те самые вкрапления, выжженные мерцающим светом Полусферы, о которых рассказывал нагрудник панциря. Вспомнив слова умершего паломника, я изо всех сил пытался вникнуть в этот смысл, но, хотя и уловил путь, так и не смог по нему последовать. Этот порядок сильно отличался от всех, встреченных мною ранее. Он не содержал в себе букв и слов, и повествование заключалось в нём каким-то иным способом, для постижения которого явно чего-то не хватало. Свет лампы старательно выстраивал в моей голове какие-то последовательности, но у неё никак не получалось донести их суть до моего разума. И вдруг среди этой толчеи и невнятицы мне предстала совершенно чёткая картина: мы все, взявшись за руки, точь в точь, как сейчас, взирали на эту же стену, но один из нас (непонятно – кто) был облачён в панцирь, а другой, так же, как я – теперь, держал горящую лампу. Я тут же рассказал об этом, в очередной раз поразившись и поразив друзей способностями лампы: ведь то, что я увидел, явно было подсказкой. Мы сейчас же принялись обсуждать это загадочное видение, готовые уже приписать лампе разум: чем же иначе можно было его объяснить? Однако Музафар вдруг вспомнил, что кто-то из нас в своё время, в связи со свойством панциря объединять наш разум и способности воедино, говорил о возможности его использования. Всё волшебство сразу стало понятно: лампа лишь прояснила нашу память, однако оно так и осталось для нас волшебством, ибо объяснить его мы по-прежнему были не в силах. Воистину, объяснение здесь могло быть лишь одно: и лампа, и панцирь, да и сам город были творениями тех, кто приходит и уходит.

Не медля ни мгновения, мы послали Ахмеда, как самого молодого, за панцирем, решив не тратить больше времени на праздные прогулки, раз уж лампа так красноречиво направила наши поиски. Вспоминая наши похождения в Подземелье, мы нисколько не сомневались в том, что лампа направляет эти поиски по самым важным путям, и безоговорочно решили и на этот раз последовать её указаниям. Принесённый панцирь единодушно передали мне, и, едва я надел его, он вспыхнул без всякой задержки, словно почувствовав и обрадовавшись, что очутился дома. Я же вдруг почувствовал какие-то тонкие флюиды, исходящие от моих товарищей, и ясно представил себе, как мы должны были соединиться. К моему большому удивлению, все они приблизились ко мне именно так, наши руки и тела в мгновение переплелись точь в точь как я себе и представил. Как оказалось, мы все представили себе это одновременно и совершенно одинаково. Мы стояли, обнявши друг друга за плечи, талию, шеи и локти, сплетясь руками, лишь у Ахмеда осталась свободной одна рука, в которой он держал лампу. Спустя несколько мгновений, мы почувствовали, как в нас, сначала едва заметно, затем – всё сильнее, заструились какие-то неописуемые и непостижимые силы, словно перемешавшаяся кровь по объединившимся жилам. Затем нами вдруг овладело удивительно яркое и сладостное чувство, будто над нами распростёрлась Полусфера! Ни у кого из нас не было сомнений, что это – именно она, как и в том, что это было именно то чувство, которое испытывали прикасавшиеся к Мудрости в черте священного Храма во времена, когда Ирем ещё был её обильным источником.

Наконец мы, вспомнив, зачем пришли сюда, обратили взгляды на стену. Несмотря на свет лампы, она была покрыта ужасающим мраком, настолько глубоким, что его нельзя было назвать даже чёрным, его густоту просто невозможно было выразить словами. Однако, вместе с тем, и это уж не поддавалось ни описанию, ни пониманию, было хорошо видно, что он далеко не однороден. Он явно клубился, меняя очертания, подобно Хазаат-Тоту, с той разницей, что состоял не из света, а из тьмы. Вернее сказать, их – мраков – было множество и все они глубоко отличались друг от друга, как отличаются друг от друга вода, воздух, камень, песок, пух, живая плоть и мысль. Казалось, там, в глубине, простирались целые миры, погружённые во мрак и состоящие из многоликого мрака, являющиеся зеркальной противоположностью нашим мирам, озарённым многоликим светом. Что за этой непреодолимой зеркальной поверхностью раскинулась такая же Бесконечность, как и по эту сторону, с таким же бесконечным числом построений и явлений, но состоящих из мрака. Что всё tё бытие настолько чуждо нашему, что нам и даже тем из нас, кто приходит и уходит, нет и не может быть туда пути, как нет и не может быть пути оттуда к нам. Что никому из обитателей миров по эту сторону зеркала не дано заглянуть за него. Но едва эта мысль пронеслась в моей голове, под сводами зала, а может быть, лишь в наших головах, заставив всех нас вздрогнуть, громовым раскатом прозвучал торжествующий голос:

– Я смог не только заглянуть, но и проникнуть туда! Там простирается то, что для порождённых Светом – Пустота и Ничто, ибо они, в силу своего построения неспособны воспринять его. Но свет и мрак – лишь два из многих проявления одной всезаполняющей и бесконечной Сути. Они противоположны, но едины и стоят бок о бок, проникая друг в друга и перемешиваясь, и вопрос лишь в способности перебросить мост из света во мрак и развитии способностей к восприятию мрака. И это вполне возможно, ибо царство Света есть порождение царства Мрака и является его продолжением, и между ними нет непреодолимой грани. Но под силу это лишь идущему путём обогащения Сущности, никто же другой за отпущенный ему световой век не успеет овладеть Мудростью в должной мере. И не стоит тешить себя бессмертием, ибо оно далеко не вечно.

Услышав эти слова, мы, в очередной раз, обомлели, догадываясь, кем они были произнесены, но безмолвно решили пока над ними не задумываться, а продолжить чтение этого удивительного повествования. Тем более, что в этих словах ясно угадывалась очередная попытка Мастера привлечь нас на свою сторону.

И мы вновь обратились к картинам, которые рисовала нам череда тёмных пятен на стенах лабиринта. Двигаясь всё дальше вдоль этого удивительного повествования, мы всё отчётливее постигали построения, движения и превращения многоликого мрака, заполняющего зазеркалье, и, к своему изумлению, всё отчётливее улавливали в них, в общем, ту же логику, что вершила построения и превращения света в нашем мире. Разница ощущалась лишь в том, что мрак обладал несравнимо большим многообразием всех своих проявлений, ибо был невообразимо более древним. Царство же света, являясь, как справеливо заметил Мастер, его порождением, прошло ещё лишь самое начало своего пути в Вечности. Мы, насколько позволяло нам повествование, путешествовали по просторам Царства Мрака, догадываясь, что это – лишь преддверие, предыстория того, что нам предстоит увидеть, необходимая логическая основа для постижения Бытия Нашего.

В какой-то момент, не отмеченный нашей памятью, мы стали ощущать напряжение, словно накопленное многообразие Мрака перестало умещаться в отпущенной ему Бесконечности и всё сильнее распирало её. Внутри же всем нагромождениям и проявлениям стало настолько тесно, что они грозили вот-вот раздавить и перемолоть друг друга. Это напряжение стремительно нарастало, и становилось ясно, что очень скоро произойдёт нечто невиданное и грандиозное: либо всё накопленное обратится в прах, либо где-нибудь откроется чудовищная пустота, которая поглотит это напряжение, превратив его во что-то совершенно новое. И вот, когда всё вокруг уже неистово задрожало и задёргалось, словно в судорогах, грозя вот-вот лопнуть от натуги, словно жилы в голове, и разом умертвить это исполинское существо, где-то в его недрах, в точке схождения множества необъятных и бесконечных потоков ужасающе тяжёлого и вязкого Ничего вдруг вспыхнул свет! Эта вспышка была столь неожиданной и чудовищно ошеломляющей для всего окружающего, а сам свет столь невиданным, отталкивающе чужим и ужасающим явлением, что стискивающий эту крошечную, но неистовую искру Мрак содрогнулся и попятился, отстраняясь от соприкосновения с ней. Она же засияла, ширясь и набирая силу, раздвигая и разгоняя его. Стонущие от запредельного напряжения потоки Ничего вливались и всасывались в неё гигантскими водоворотами, тут же извергаясь навстречу фонтанами света. Свет неудержимо устремился в просторы Мрака, омывая его сгустки и заполняя пустоты. Я вспомнил вавилонские письмена, изумившись схожести картин, описанных там и созерцаемых сейчас. Эта схожесть могла означать лишь их истинность. Восторгу нашему не было предела: ведь мы увидели то самое рождение Света из Тьмы, рождение всех рождений, первую каплю крошечного ручейка, дающего начало необъятной реке Сущего.

Эта повесть-изображение проплыла перед нами словно за одно мгновение, совсем без перерывов. На самом же деле это созерцание продолжалось много дней, в течение которых мы, помимо него, должны были заниматься также обычными насущными делами, чтобы обеспечить своё существование. В этом нам очень помог совет вавилонского Мудрейшего. Но все эти дела и заботы остались где-то позади, почти не затрагивая память, будто происходили во сне. Жизнь же наша теперь вся сосредоточилась в созерцании и осмыслении этого безмолвного, но самого красочного и захватывающего из всех на свете повествования.

А свет, между тем, всё так же стремительно растекался среди мрака, отвоёвывая у него новые и новые чертоги, создавая и заполняя уже свою Бесконечность. Поверхность Великого зеркала нескончаемо увеличивалась, становясь столь замысловатой, что ни один геометр не взялся бы описать её. Изначальный Мрак, звенящий от перенапряжения, питал пылающую невообразимым по силе пламенем Искру, вливаясь в неё из Зазеркалья и вырываясь из неё тысячеликим светом. В течение бесконечных времён свет собирался вокруг Искры, вздыбливаясь гигантской волной, пока не достиг наивысшей густоты, после чего эта волна неудержимо устремилась во все стороны, начав свой вечный бег сквозь Бесконечность. Удаляясь от своего истока, свет разделялся на потоки, омывающие огромные просторы, озаряя их собой на необъятные разумом времена. Однако они охватывали далеко не всю глубину Бесконечности, оставляя обширные провалы, в которые проникал лишь незримый свет. Эти провалы оставались наполненными тьмой, но это был уже не Мрак Зазеркалья, это была уже тьма царства Света, досягаемая для его проявлений и проникновений. Эта исполинская волна, несущая в себе великое созидающее начало, стала первой в истории Бытия Волной Творения. Часть бесчисленных ликов света, ещё нёсших в себе остатки Мрака, соприкоснувшись с холодной пустотой, гасла и, остывая, превращалась в незримую пыль. Эта пыль, попадая в потоки пламени, превращаясь в пыль других порядков, способную поглощать свет и строить из него узы, связывая пылинки между собой. Так посреди бесплотного пламени и дыма появились частицы, а затем – и материалы...

Все эти текучие картины со всем необозримым разнообразием форм, сущностей и превращений вихрем поносились перед нашими глазами. И, казалось, даже ничтожную часть всего этого невозможно было не то что запомнить, но, хотя бы, как следует разглядеть. Но, как показало время, ни одна из этих картин не проскользнула мимо и не осталась незамеченной. Все они аккуратно отложились в каких-то укромных тайниках нашей памяти в удивительном порядке, позволявшем легко находить и извлекать любую из них. Однако вихрь восприятия этой таинственной книги совсем не обещал быстрого её прочтения. Повествование было столь обширным, глубоким и подробным, охватывало такие огромные времена и просторы, раскрывая перед нами такое несметное множество явлений и предметов, что дни, проводимые нами в городе, совершенно незаметно складывались в недели, а недели – в месяцы. Мы даже перестали выезжать в оазис, ибо для полноты восприятия требовалось присутствие всех нас. Друзья наши, взявшие на себя миссию снабжения нас всем необходимым, поначалу удивлялись этому, не понимая, чем можно так увлечься в таком пустынном месте. Но, испытав на себе благоговейное обаяние Храма, вполне поняли наши стремления, решив, что наше путешествие есть паломничество к Великой Святыне.

Мы же продолжали наше путешествие в царстве Света, неудержимо несущегося от места своего рождения по нескончаемым просторам Бесконечности. Несущиеся вместе с ним необъятные никаким воображением облака изначального дыма, пара и пыли, испепеляюще раскалённые, с течением времён постепенно остывали и сжимались, образуя сгустки. Другие же, наоборот, рассеивались, образуя скопления тумана и мерцания. Временами то здесь, то – там в результате соприкосновения несущихся навстречу друг другу исполинских масс раскалённого и холодного, пустого и переполненного, невесомого и неимоверно тяжёлого, слепящего сияния и непроглядного мрака, «Да» и «Нет», внутри них рождалось напряжение и, возрастая до запредельного, изливалось наружу потоком света, отправляя его в вечное путешествие по глубинам Безбрежия. Это излияние света продолжалось неизмеримо и неосмыслимо долгие времена, пока он весь не покидал свои изначальные вместилища. Остатки же материалов, лишившись своей сущности, либо рассеивались в пыль, либо, немыслимо сжавшись, превращались в Камень, который не был уже ни материалом, ни даже ни на что не годным отбросом. Он был чем-то иным, чуждым царству Света и бесполезно висел в нём, похожий на бездонные провалы Тьмы, гораздо более глубокой, чем мрак Зазеркалья. Эти провалы жадно поглощали всё, что соприкасалось с ними, гася в себе любое созидающее начало.

Свет же продолжал нестись навстречу нам и мимо нас, продолжая поражать нас бесчисленностью своих ликов. Они распускались несметными букетами сказочных цветов, изумляя пестротой своей радуги, перерастая одни в другие, причудливо переплетаясь, разветвляясь и поглощаясь друг другом. Они гнались друг за другом и разбегались друг от друга, а, соприкасаясь, превращались в совершенно новые, которые тут же вовлекались в этот бешеный круговорот. Однако все эти деяния и превращения не были хаотичными и бессмысленными. Все они подчинялись, хотя и очень сложной и подчас непонятной, но безупречной гармонии, и, стоило всмотреться и немного напрячь мысль, как становилась чётко видна безукоризненная и вполне понятная логика всех этих явлений и построений. И, если всмотреться и вдуматься, из этой же логики становилось видно, что все эти превращения не бегут беспорядочно каждое – в своём, случайно избранном направлении. Становилось совершенно понятно, что они, движимые некой внутренней направляющей силой, следуют одним путём, ведущим к совершенству всеобщей организации. Я даже вспомнил название этого пути, данное ему теми, кто приходит и уходит: «Путь восхождения Сущего». Тогда мне было непонятно, о каком восхождении шла речь, теперь же всё становилось ясно: это был путь восхождения от примитивного к совершенному, от тьмы к свету, от незримой пыли к разуму, и дальше — к бессмертию и способности повелевать силами и проявлениями Бытия.

Год с лишним, проведённый нами в чтении этой удивительной книги, которое мы аккуратно чередовали с насущными заботами, молитвами и телесными упражнениями, пролетел, словно одна ночь, полная захватывающих сновидений. Наши спутники обнаружили в оазисе много интересных плодовых растений, выгодных для выращивания, и уже набрали несколько хурджунов семян, чтобы увезти домой. Но особенно радостной их находкой была редкая трава, которую привозили лишь иноземные торговцы, и то – понемногу. Она была очень сочной, и этот сок, будучи высушенным и добавленным в курительную смесь, превосходил по своему действию опиум. Они развели в оазисе целую плантацию и с вожделением подсчитывали прибыль от её выращивания и продажи, так что наши занятия совсем их не интересовали. Мы же с упоением продолжали нестись в бурных потоках света по безбрежным морям Пустоты.

Однажды, придя в очередной зал для продолжения чтения этой удивительной летописи, мы обнаружили в нём странную картину. Его стены и потолок покрывал сплошной ковёр невиданной паутины, очень похожей на паучьи сети, но образующей ровные и совершенно одинаковые четырёхугольные ячейки длиной в ноготь. Эти сети лежали на стенах одна на другой в несколько слоёв, перекрывая друг друга. Мы были изумлены тем, что всего два дня назад, когда мы были здесь в последний раз, на стенах не было даже намёка на что-либо подобное. Мы долго озирались по сторонам и заглядывали во все укромные уголки, пытаясь обнаружить кого-нибудь вроде пауков, но в зале и ближайших помещениях было пусто. Загадочная паутина, казалось, выросла за время нашего отсутствия сама собой. Нити на вид были удивительно шелковистыми и переливались перламутром. На ощупь паутина была как тончайший пух и, в то же время, выказывала заметную прочность. Кроме того, касаясь её и даже поднося к ней ладонь, я почувствовал странное тепло и одновременно – холод. Эти два противоположных чувства удивительно гармонично чередовались и сочетались в ней, что и рождало иллюзию одновременности. Саид долго стоял у стены с обращёнными к ней ладонями, словно ощупывая нечто незримое, наконец, взволнованно обратился к нам:

– Это – самое удивительное явление, которое я когда-либо наблюдал! Паутина то испускает тепло, то забирает его из воздуха, делая его холоднее. Поэтому нам и кажется, что она испускает холод. Причём, это чередование происходит так быстро, что его невозможно уловить без той чувствительности к незримым проявлениям, которой я с некоторого времени обладаю. Ни один из известных мне материалов не способен на такое, Омар и Ибрагим подтвердят: этого не позволяет изначальное устройство. А здесь это происходит как само собой, словно кто-то управляет глубоким устройством паутины, словно перебирает струны, рождая музыку... Да-да! – тут его глаза восторженно блеснули. – Именно музыку, ибо это чередование тепла и холода поразительно упорядочено и гармонично. И... Абдул, это, пожалуй, по твоей части, ибо мне кажется... – произнося это, он даже задохнулся от волнения. – Она говорит с нами!..

Услышав эти слова, мы остолбенели. Мы все, а тем более – я в последние годы, мечтали поговорить с теми, кто приходит и уходит, но мысль о том, что это происходит наяву, была столь неожиданной, что лишила способности соображать. Придя в себя, я, на ходу надевая панцирь, приблизился вплотную к стене и поднёс ладони к самой паутине. То, что я почувствовал, было поистине невероятным. В мои ладони словно стали тыкаться сотни тончайших палочек, концы которых были либо ощутимо тёплыми, почти горячими, либо – холодными, как железо, вынутое из подземного источника. Эти прикосновения были столь множественными и чередовались так быстро, что, казалось, рисовали на моих руках какой-то замысловатый узор. И, как выяснилось, это было именно так, только узор этот, подхваченный потоками света и тепла, нёсся какими-то запутанными путями через моё тело и панцирь, достигая головы, где и обретал свои очертания. Здесь он многократно переиначивался и, в конце концов, в нём начинали угадываться образы, привычные и понятные для моего сознания. Я увидел, казалось бы, совершенно неподходящую для случая картину: мы все сидели на полу освещённого факелами зала и за нехитрым угощением вели обыкновенную беседу: то лениво и размеренно, то – оживлённо и жарко. При этом я остро почувствовал, что эта картина имеет какой-то смысл, что она появилась в моей голове неспроста и говорит о чём-то важном. Пытаясь понять, в чём тут дело, я поймал себя на том, что мы, приходя в эти залы и коридоры для чтения этой удивительной летописи Бытия, не произносили здесь почти ни слова.

– А было бы, наверное, неплохо – вот так, сидя и ни о чём не задумываясь, просто непринуждённо поговорить о том и этом, – вдруг произнёс я вслух.

И, как бы в ответ на эту фразу, в ладони мне простучало, пробежав всё по тому же лабиринту через панцирь в голову:

– Говорите... о том... и этом... говорите... просто... непринуждённо... сидя и ни о чём не задумываясь.

Я обомлел: эти слова, произнесённые столь удивительным и загадчным образом, явно были обращены ко мне!

– Ты слышишь и понимаешь то, что я говорю?! – дрожащим от волнения голосом спросил я.

– Слышать, что говорю – понимать, что говорю. Говорите: было бы слышать – было бы и понимать, – простучало в ладони.

Друзья изумлённо воззрились на меня, уже, однако, начиная понимать, что происходит. Я же лихорадочно обдумывал эти слова, пытаясь понять их смысл. И я понял!

– Саид был прав, – обратился я к друзьям. – Паутина говорит языком тепла и холода. Я понимаю её язык, а она понимает наш. Но, чтобы выучить наш язык и говорить с нами свободно, ей надо слышать наши разговоры, и она просит нас просто говорить здесь между собой о чём угодно. Думаю, чем разнообразнее будут наши разговоры и чем больше слов в них прозвучит, тем лучше и быстрее мы поймём друг друга.

Всё происходящее казалось нам сном – столь невероятным оно было. Мы начинали осознавать, что стоим лицом к лицу с теми, кто приходит и уходит. Что они каким-то образом догадались о нашем присутствии в городе, который в своё время служил местом соприкосновения их с людьми, и решили послать нам весточку о себе. Но мы, несмотря на обилие форм и проявлений жизни и разума, описанных в Подземелье, никак не могли поверить в то, что покрывающая стены паутина может быть одним из них. Вместе с тем мы остро чувствовали их присутствие, и сердца наши временами замирали от мысли о том, что встреча с ними становится всё более реальной и может произойти в любой момент.