Нелюди

Планы и палитры — краски литры…

Конец третьей четверти — время, когда школа начинает потихоньку протекать в лето, как акварельные краски растекаются штрихами по смоченной бумаге. Пятна весны за окном казались Сашеньке Долькиной куда ярче любых формул в учебнике. Последние недели марта тянулись, резиновые и скучные, но впереди, как маяк, сияли апрельские каникулы. Неделя свободы. Неделя, которую она уже распланировала до минуты.

Сидя на уроке истории, где учитель монотонно вещал о причинах Крымской войны, Сашенька устремила взгляд в заоконную синеву и думала о своем. Не об уроках. О проекте. О своем, личном, важном.

«Серия, — думала Долькина, аккуратно выводя на полях тетради завитушки. — Не разрозненные картинки, а именно серия. Цикл. Связанный одной темой… одной атмосферой».

Девушка перебирала в уме варианты. Пейзажи? Слишком просто. Портреты одноклассников в гротескном стиле? Забавно, но чревато проблемами. Могут морду набить. Абстракция? Мама бы одобрила, но Сашеньке хотелось истории. Сюжета. Но не литературного, а визуального. Ее пальцы сами потянулись к карандашу, и на чистом листочке стали рождаться эскизы. Не деревья, не люди. Создания. Но и не монстры в привычном смысле. Что-то пограничное. Гибриды? Симбиозы? Персонаж с головой лисы и руками-корнями, уходящими в землю. Девушка, чьи волосы были струями темной воды, а в прозрачном теле плавали серебристые рыбы. Старик, чья кожа напоминала кору старого дуба, а из-под рукава пиджака выглядывала не кисть, а сплетение древесных волокон. Седой, вторая рука — как меч. Сашенька даже имя написала — Корневий.

«Нелюди, — мелькнула у нее мысль. — Но не чужие. Свои. Те, кто просто… иначе устроен. Кто живет рядом, притворяясь, или, наоборот, не скрываясь. Как Ухрюк».

Да и мысль об орке заставила ее улыбнуться. Он был лучшим как всякое доказательство дружбы. Самый что ни на есть не-человек, отлично вписавшийся в ее реальность. Правда, с чипсами и онлайн-шутерами. Может, серия будет о таких? О тех, кто смотрит на человеческий мир со стороны, с его дикими ритуалами вроде «школы» или «покупки продуктов». Ухрюк был бы отличным консультантом. Девушка мысленно представила его гримасу неодобрения при виде одного из ее эскизов. «Чего это у него щупальца? — сказал бы он хриплым голосом. — Щупальца ненадежны. Хватка слабая. Вот клешни — другое дело».

«Так, — решила Сашенька, — каникулы посвящу разработке концептов. Сначала наброски, потом выберу пять-семь самых сильных, и начну писать на холстах маслом. Мама даст, я ей помогала, она не откажет. Нужно будет изучить анатомию животных, растений…»

Ее творческие планы прервал тихий голос справа.

— Саш, прости, а ты ластик не забыла? У меня свой куда-то запропастился.

Сашенька вздрогнула и оторвалась от своих фантазий. Рядом, через проход, сидела ее одноклассница, Лиза Змейкина. Девочка, с которой они учились в одном классе с первого, но за все эти годы не обменялись, кажется, и сотней слов. Лиза из другого измерения: дочь какого-то важного бизнесмена, живущая в пентхаусе с видом на центр, каждое утро привозимая к школе на черном, всегда идеально чистом внедорожнике каким-то усатым мужчиной в строгой одежде — то ли отец, то ли водитель. Она была утонченной, с холодноватой, словно фарфоровой красотой, всегда безупречно одетой. С мальчиками она ладила легко, с девочками — сложнее. Про нее ходили легенды: то у нее дома целый кинотеатр, то она летает на каникулы в Швейцарию, то у нее в шкафу платье стоимостью как мамина машина.

Сашенька молча протянула ей свой, довольно потрепанный, ластик-клячку. Лиза взяла его изящными пальцами с безупречным маникюром и улыбнулась. Улыбка была красивой, но какой-то… статичной. Как будто ее нарисовали.

— Спасибо. Ты что-то такое интересное рисуешь, — сказала Лиза, кивнув на ее полях. — ЧуднОе что-то.

— Так, ерунда, — смутилась Сашенька, слегка прикрывая тетрадь ладонью.

— Да нет, красиво. Я видела, ты с мамой на той выставке в «Арт-Овраге» была? У вас работы рядом висели. У тебя там пейзаж с речкой был, да? Очень атмосферно.

Вот это дело! Сашенька удивилась. Она действительно была на той небольшой местной выставке, где выставлялись и работы ее мамы, и нескольких ее учеников. Сашенькин скромный этюд висел в самом углу.

— Ты там была? — не удержалась она.

— М-м, — кивнула Лиза, возвращая ластик. — С дядей Славой. Он у меня ценит искусство. Спасибо.

Урок продолжался, но в голове у Сашеньки что-то переключилось. Лиза Змейкина заметила ее работу. Это было… неожиданно. И немного лестно.

Внимание из другого круга — не козла подпруга…

С этого дня Лиза стала обращать на Сашеньку внимание. Не навязчиво, не вызывающе, а как бы между прочим. То спросит, как решить задачу по химии (хотя у Лизы всегда были пятерки), то сама предложит помочь с переводом текста. То заметит новую заколку в волосах Сашеньки и скажет: «Симпатично, тебе идет». Разговор всегда был легким, непринужденным. Лиза словно размывала невидимую грань, что всегда разделяла их миры.

Однажды, после уроков, когда Сашенька собирала вещи, Лиза подошла к ее парте.

— Саш, а ты не хочешь ко мне? У меня квартира в пяти минутах. Мама прислала из Милана потрясающее какао, настоящий. И новый сериал про художников-детективов появился. Скучно одной. Порисуем, потусим.

Предложение повисло в воздухе. Сашенька колебалась. С одной стороны — Лиза Змейкина. Девушка из гламурных журналов. Что там делать — кофе с шоколадом есть? С другой — это было интересно. И какао из Милана. И сериал. И… возможность заглянуть в тот другой мир, не как посторонняя, а почти как подруга.

— Ну… ладно, — согласилась она. — Только маме позвоню.

Квартира Лизы рядом со школой оказалась не тем пентхаусом, но все равно впечатляла: стильный лофт с высокими потолками, огромными окнами, дизайнерской мебелью в стиле минимализм. Все было белым, серым, черным. Ничего лишнего. Как картинка из интерьера.

— Не пугайся, здесь всегда так стерильно, — усмехнулась Лиза, сбрасывая туфли. — Мамина рука. Она ненавидит беспорядок. Не живет здесь. Я только раз в год здесь бываю.

Сашенька сперва стеснялась, потом привыкла. Они действительно рисовали. Лиза оказалась не без способностей — она делала странные, геометрические абстракции, линии у нее были точными, резкими. Сашенька же набрасывала эскизы к своей «серии нелюдей». Лиза с интересом наблюдала.

— Что это? Мутанты?

— Нет, — покачала головой Сашенька. — Просто… другие формы жизни. Которые могут быть рядом.

— Занятно, — протянула Лиза, и ее взгляд скользнул по рисункам с каким-то острым, оценивающим интересом, который быстро сменился обычной легкой улыбкой. — А я вот людей не очень люблю рисовать. У них глаза всегда… слишком ожидающие. Как игрушки.

Потом был сериал, какао (действительно волшебное), разговоры ни о чем и обо всем. Лиза была прекрасной собеседницей: остроумной, начитанной. Но временами Сашеньку пробирал легкий холодок. Какая-то фальшь. Не в словах, а в… реакциях. Смеялась Лиза ровно тогда, когда положено, удивлялась ровно настолько, насколько того требовала ситуация. Как будто следовала невидимому сценарию. И еще — ее глаза. Иногда, когда она задумывалась или смотрела куда-то мимо, ее зрачки казались Сашеньке слишком узкими. Прямо как щелочки. Но стоило девушке перевести взгляд на подругу, как все становилось нормальным. «Паранойя, — говорила себе Сашенька. — После истории с Максимом и Ухрюком мне везде чудится нечисть».

Орк, когда она рассказала ему про новую «подругу», отреагировал мгновенно и однозначно. Друзья сидели в его гараже, который постепенно превращался в подобие логова: появился старый, но рабочий обогреватель, стул для Сашеньки, ящик с ее художественными припасами и гора пустых пачек от чипсов.

— Не общайся с ней, — рявкнул Ухрюк, отломив кусок плитки шоколада (его новое пристрастие).

— Почему? Она вроде нормальная. Не похожа на того козла Максима.

— Потому что она не человек, — заявил орк, жуя шоколад с видом знатока.

Сашенька замерла.

— Что?

— Не человек, — повторил Ухрюк. — Я чувствую. Во мне, можно сказать, детектор на не-человеческое встроен. От твоего рисунка осталось. Она пахнет… по-другому. Холодной чешуей и чужим мёдом. Фальшиво пахнет.

— Ухрюк, может, тебе просто не нравятся избалованные богатые девочки? — попыталась пошутить Сашенька, но шутка не удалась.

Орк посмотрел на нее своими маленькими, глубокими глазами.

— Сань, я тебе врал когда-нибудь? Я сказал — не человек. Что именно — не знаю. В вашем мире много всякой дряни маскируется. Но если ты хочешь идти — мы договоримся. Пусть позовет еще раз. Я буду рядом. Невидимо. Но наготове.

— Договорились. Если нелюдь, я ее убью — неожиданно сказала Сашенька.

Договорились. Сашеньке было любопытно. И страшно. Но любопытство, подогретое творческими поисками («нелюди» вокруг!), перевешивало. Художница решила провести свое маленькое расследование.

Зов на каникулы — смотри не наотдыхайся

Последние учебные дни перед каникулами пролетели в предвкушении. Лиза продолжала свое осторожное сближение. Она стала говорить о планах на каникулы.

— Мы уезжаем за город, на дачу. Там такой лес… и озеро. Скучно будет одной. Приезжай на пару дней? Рисовать можно на природе. Воздух чистейший.

Предложение звучало заманчиво. И очень вовремя. Сашенька, помня договоренность с Ухрюком, сделала вид, что сомневается.

— Не знаю… Родители…

— Да мы тебя привезем-отвезем! Дядя Слава за рулем. У нас места много. Подумай!

В качестве «репетиции» Лиза снова позвала ее к себе в квартиру после школы. Все было как в прошлый раз: рисование, сериал, разговоры. Лиза была особенно оживленной. Она показывала Сашеньке свои рисунки — все те же геометрические абстракции, но теперь они показались Сашеньке похожими на схемы. Или карты. Как если бы к телу человека приделали схему как его разделить.

— Вот, смотри, это композиция «Урбанистический хищник», — объясняла Лиза, водя изящным пальцем по линиям.

— А что здесь хищного? — искренне не поняла Сашенька.

— Все, — таинственно улыбнулась Лиза. — Каждый угол. Каждый вектор. Город съедает тех, кто не вписывается в его геометрию.

Сашенька почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Разговор принимал какой-то слишком философский и мрачный оборот.

Неожиданно Лиза посмотрела на часы.

— Ой, я совсем забыла! Мне нужно заскочить в один бутик на Невском, мама велела ей кое-что забрать. Поедем со мной? Дядя Слава внизу, он нас подбросит. Быстренько, и я тебя домой.

Сашенька кивнула. Это был тот самый момент. Она послала Ухрюку заранее оговоренный смс-сигнал — смайлик с подмигиванием. «Мы выходим».

Девушки спустились на подземную парковку. Воздух здесь был прохладным, пахнущим бензином и бетонной пылью. Было темно. В слабом свете редких ламп стоял тот самый черный внедорожник. Рядом с ним, прислонившись к капоту, курил усатый мужчина — дядя Слава, или как его. Увидев их, усач кивнул, бросил окурок и раздавил его каблуком дорогого ботинка.

— Ну что, барышни, поехали? — его голос был густым, приятным, но в нем слышалось какое-то безразличие.

— Да, дядя Слава, — ответила Лиза.

И в этот момент ее голос изменился. Пропала легкая, капризная интонация. Он стал плоским, холодным, как стальная пластина. — Саша, подойди, помоги дверь придержать, она у нас туго открывается. Дорогая машина, а дверь…

Сашенька сделала шаг к машине. И в этот миг все произошло с пугающей, отточенной быстротой.

Дядя Слава двинулся не как человек. Он рванулся с места с неестественной, змеиной резкостью. Его рука — нет, не рука, а нечто длинное, гибкое и темное, похожее на щупальце кальмара, — выстрелило из рукава пиджака и обвилось вокруг запястья Сашеньки. Хватка была ледяной и железной.

Лиза в тот же миг оказалась сбоку. Ее красивое лицо исказила гримаса голодной, нечеловеческой жадности. Рот растянулся шире, чем это было анатомически возможно, обнажив два ряда мелких, острых, как иглы, зубов. И глаза… глаза стали полностью желтыми, с вертикальными зрачками, как у змеи.

— Не бойся, Сашенька, — прошипела она, и ее язык на мгновение мелькнул — тонкий, раздвоенный. — Это не больно. Мы просто… поужинаем. Ты такая сочная, творческая… это придает особый вкус. Как давно я ждала…

Но Сашенька не закричала. В ней что-то щелкнуло. Не страх. Не паника. Такое уже было — когда на нее напала ее же собственная героиня. Только тогда был страх. А сейчас была… ярость холодного наблюдения. «Так вот ты какая, не-человек. Вот оно, настоящее лицо. Гадюка. Как же я сразу не догадалась по фамилии? Змейкина. Буквально. Не зря сказала, что убью тебя».

Сашенька рассмеялась. Резко, отрывисто, смеясь им прямо в лицо.

— Ч-что? — на миг опешила Лиза-гадюка.

— Да вы просто… карикатурные! — выдохнула Сашенька, дергаясь в хватке щупальца. — «Поужинаем»! Прямо как в дешевом хорроре! Ухрюк был прав, вы фальшивые до тошноты!

Ее свободная рука метнулась, не к сумочке, не к карману, не к туфле. Сашенька рванула у себя с головы длинную, металлическую заколку-невидимку, которую мама купила в художественном магазине — она была крепкой, с острым концом. И со всей силы, вложив в удар вес всего тела и всю накопленную за последние недели тревогу, Долькина вонзила ее Лизе прямо в глаз.

Раздался не то крик, не то какой-то свистящий визг. Лиза отпрянула, вырвав заколку из глазницы. Вместо крови потекла густая, синяя жидкость. Вот оно что, голубая кровь! Не зря про паразитов так говорят. А в ране что-то шевельнулось. Глаз тут же начал зарастать, регенерировать с пугающей скоростью.

— Ах ты, мелкая тварь! — зашипела «девушка». — Я буду есть тебя живой, по кусочкам!

Дядя Слава (или то, что было им) потянул ее к открытой пасти багажника. Сашенька уперлась ногами, боролась, но силы были слишком неравны. Долькина ждала. Где же Ухрюк? Он должен был быть рядом!

Орк появился. Но не так, как она ожидала.

Бам! Сначала раздался грохот. Левее той стороны, где прятался Ухрюк. С другой стороны парковки, из-за бетонной колонны, вышел человек. Высокий, плотный, в поношенной куртке, с густой, неопрятной бородой. В руках у него был старый, но грозного вида двуствольный дробовик. Мужик, пускающий пузыри резной трубкой, не целился. О, нарастая, шел, и его шаги гулко отдавались в подземелье.

— Ну что, Змейкина, опять за старое? — произнес бородач хриплым, прокуренным голосом. — Сколько раз тебе говорили — охота в городе запрещена. Особенно на детей. Змеи…

Лиза и усач-щупальценосец замерли.

Тогда с противоположной стороны появился Второй. Этот был… другим. Высоким, тонким, с длинными, грациозными конечностями. На его голове красовалась пара величественных, ветвистых лосиных рогов. Лицо было человеческим, но вытянутым, с большими, темными глазами и широкими ноздрями. Лось был одет в грубую, но прочную одежду цвета хаки, а в руках держал массивный, арбалет с туго натянутой тетивой, на которой была взведена тяжелая, явно не спортивная болтина.

— Гидра и полидактиль, — произнес Человек-Лось. Его голос был низким, бархатистым, с легким шелестом, как от ветра в кронах. — Классика. Надоели. Я ж предупреждал Веронику вашу, не суйтесь, а то сожру.

— Альвард, не философствуй, — бросил бородач. — Берем тепленькими.

Что произошло дальше, Сашенька запомнила как кадры из боевика, снятого на плохую камеру. Бородач (Асмаловский, как она позже услышала) выстрелил дробовиком в ноги усатому. Не убить, а чтобы свалить. Грохот оглушил. Создание с щупальцами рухнуло с воплем, которое не принадлежало ни человеку, ни зверю. Альвард-Лось выстрелил из арбалета, окончательно приняв вид стоящего на задних лапах лося. Болт со свистом вонзился в плечо Лизе, прошив насквозь и пригвоздив ее к боковой двери внедорожника. Она завизжала, извиваясь, ее форма начала плыть, кожа местами покрылась чешуей.

Ухрюк выскочил из-за своего укрытия, но без топора. Он подхватил Сашеньку, оттащил в сторону и встал перед ней, как живой щит, держа в руках подобранную на парковке монтировку.

— Все под контролем, Сань, — бросил он через плечо. — Не дергайся.

Альвард и Асмаловский работали быстро и слаженно. Они скрутили щупальца усатого каким-то блестящим тросом, который шипел при контакте с его кожей, и затолкали щупальценосца в багажник. Потом, выдернув болт, они так же скрутили Лизу, чье тело теперь наполовину было змеиным, сбросив с себя человеческую оболочку, как костюм. Змейкину тоже упаковали в багажник. Все заняло меньше трех минут.

Бородач, Асмаловский, вытер лоб рукавом и подошел к Сашеньке и Ухрюку. Мужик внимательно посмотрел на нее, потом на орка.

— Вот и познакомились, Долькина-дочь. Я — Асмаловский. Это мой напарник, Альвард. Маму твою знаю, моей дочери подруга. А я… Из службы био-аномалий и пограничных созданий. Сокращенно СБПС. Сберпсы коротко.

— Вы… вы их убьете? — спросила Сашенька дрожащим голосом. Шок начинал понемногу отпускать.

— Нет. Отправим в резервацию. На месяцок-другой. Им там лучше. Свои есть. Охота запрещена, но инстинкты… — он махнул рукой. — Они давно у нас на карандаше были. Твоя зверюга, — он кивнул на Ухрюка, — вышла на нас через общих знакомых в нечеловеческих кругах. Предупредил. Мы договорились о совместной операции. Ты была приманкой. Извини, что не предупредили, но спонтанная реакция — лучший индикатор их намерений.

Альвард подошел ближе. Его темные глаза смотрели на Сашеньку с мягким, почти отеческим интересом. Лось улыбнулся.

— Ты хорошо держалась. Удар в глаз — эффективно. Без паники. Редкое качество для… человека твоего возраста.

— Она не совсем обычный человек, — хрипло сказал Ухрюк. — Она художник.

— Это объясняет многое, — кивнул Альвард. — Художники часто видят суть. Даже когда не осознают.

Асмаловский полез во внутренний карман куртки и вытащил толстую пачку денег, перевязанную банковской лентой.

— Вот. Пятьдесят тысяч. Компенсация морального ущерба и молчания. Квартира Змейкиной теперь ваша проблемная собственность, пока не разберутся с ее родственниками-нелюдями. Можете пользоваться пару месяцев. Но аккуратно. И главное — никому ни слова. Для всех она срочно уехала с семьей за границу. Понятно?

Сашенька молча кивнула, взяла деньги. Они были тяжелыми и очень реальными.

— Орк, ты молодец, — сказал Асмаловский Ухрюку. — Держи связь. В городе тише стало, но не совсем. Еще есть на кого охотиться.

— Я не охотник, — буркнул Ухрюк. — Я телохранитель.

— Это даже лучше, — ухмыльнулся бородач — а я егерь. А еще бог-олень.

Бородач и лось погрузились в ту же машину, в кабине которой джали (оказалось, у них была еще и своя), захватили внедорожник с пленниками в багажнике и уехали. Парковка погрузилась в тишину. Никто не шипел.

Новые владения и чипсы — радость и клипсы…

Сашенька стояла, сжимая в руках пачку денег, и смотрела на Ухрюка. Потом она надула губы.

— Ты… ты меня подставил! Я была приманкой! Без предупреждения!

Ухрюк виновато почесал затылок.

— Ну… да. Но ты же справилась! Ты же видела — они профессионалы. А если бы тебе сказать, ты бы нервничала, они бы почуяли неладное. Гидра она хитрая. Полидактиль — сильный. Так было надежнее.

— Я тебе в глаз тоже воткну чем-нибудь! — пригрозила Сашенька, но в ее голосе уже слышались смешинки. Смех облегчения. И восторга. Фэнтези снова было с ней. Настоящее, опасное, пахнущее ядом и магией (или био-аномалиями). И Сашенька была в его центре.

— Ладно, прощаю, — вздохнула Долькина. — Но теперь что?

— Теперь, — сказал Ухрюк, и в его глазах зажегся знакомый огонек предпринимателя, — у нас есть капитал. И временное право на логово врага. А еще острое желание закусить.

Первым делом друзья пошли в ближайший круглосуточный супермаркет и купили чипсов. Вид лысого качка в шлляпе с зеленой кожей никого не смутил — был уже вечер. Орк весело напевал. Много чипсов. Всех вкусов. И колы. И нового шоколада для Ухрюка. Потом, уже в гараже, закусывая и обсуждая детали, они составили план.

— Гараж этот мы снимаем официально, — заявила Сашенька, отсчитывая купюры. — На два месяца вперед. Скажем маме, что это под мастерскую. Часть денег отдам ей — скажу, что выиграла конкурс юных художников (мама любит такие формулировки). Часть пойдет на краски, холсты. И на еду тебе.

— А квартира? — спросил Ухрюк, хрустя пачкой.

— Квартира… — Сашенька задумалась. — Это наша тайная база. Туда мы будем ходить, когда нужно уединиться от всех. Там можно хранить большие работы. И играть в приставку на огромном телевизоре.

Так и сделали. На следующий день Сашенька, немного поднатаскавшаяся во лжи после всех перипетий, убедила маму в необходимости личного творческого пространства. Александра Петровна, видя дочь вдохновленной и с деньгами от «конкурса»(Сашенька показала ей какую-то украденную у Лизы грамоту, слегка подкорректировав дату), дала добро. Ухрюк, с помощью Сашеньки, научился подписывать договор аренды каракулями, которые сошли за подпись некоего «У. Х. Рукова».

Ключ от квартиры Лизы нашли в ее сумочке, валявшейся на полу парковки. Лофт был пуст и тих. Никаких следов борьбы. Как будто ничего не произошло. Друзья включили тот самый огромный телевизор, запустили приставку и устроились на огромном диване.

— Знаешь, — сказала Сашенька, уничтожая чипсы со вкусом краба, — моя серия картин… она будет еще круче. Теперь у меня есть натурщики. Ну, почти. И консультанты.

— Только без щупалец, — предупредил Ухрюк. — И без этих… змеиных глаз. Противно.

— А как насчет рогов? — подмигнула Сашенька, глядя на экран, где ее персонаж мочил очередного эльфа под руководством Ухрюка.

— Рога — это достойно, — с достоинством ответил орк. — Это сила. И ветвистость.

Девочка и орк сидели в бывшем логове гадюки и полидактиля, среди белых стен и дизайнерской мебели, пахнущей чипсами, шоколадом и радовались счастливой, странной вольности. За окном горел город, обычный, человеческий, ничего не подозревающий Петербург. Не подозревающий о био-аномалиях, службах по их отлову и о том, что в одной из его квартир сейчас сидит девочка-художница и зеленый орк, спасающие свои шкуры по вечерам, попивая колу и строя планы на завтра.

А Сашенька Долькина поняла еще одну важную вещь. Мир не делился на «сказки» и «реальность». Он был единым, сложным, многослойным полотном. И на нем были и скучные уроки, и строгая мама, и умный папа, и палитры с красками, и предатели-одноклассники, и верные орки, и гадюки в обличье подруг, и люди-лоси с арбалетами. И все это было ЕЁ миром. Сашенька собиралась нарисовать его. Весь. Со всеми его нелюдями — и прекрасными, и ужасными. Начиная с того, что сидел рядом и ворчал на экран: «В левый зайти! Ну что ты как сонная!»

Долькина-дочь улыбнулась и ткнула орка локтем в могучий бок.

— Давай завтра начнем. Эскиз. С рогами.

— И с клешнями, — не унимался Ухрюк.

— Ладно, — сдалась Сашенька. — И с клешнями. Но только одна. Что во второй руке — пусть гадают.

Друзья снова погрузились в игру, в свой собственный фэнтези-мир, который, как оказалось, был всего лишь другой стороной реальности. Но самой интересной его стороной.