Немцы

Решение отправить задержанных в райцентр приняли к полудню. Участковый Федотов, мужик основательный и немногословный, долго говорил по телефону с начальством, кивал, тёр переносицу и наконец повесил трубку с видом человека, которому поручили перевезти ящик нитроглицерина на телеге по просёлочной дороге. До этого он произвел подробный опрос Сергея, а так же Михаила и Веры. В голове у участкового так и не сложилась ясная прозрачная картина - для чего сюда приехали эти немцы.

— Лейтенант Карасёв поедет старшим, — объявил он. — С ним сержант Дьяков. УАЗ, наручники, всё по протоколу.

Сергей наблюдал за сборами из коридора. Два задержанных — Кляйн и Мюллер, как значилось в их безупречно поддельных документах — сидели в камере тихо, почти неподвижно. Слишком тихо для людей, которых взяли в чужой стране без объяснимой причины. Они не требовали адвоката, не возмущались, не задавали вопросов. Они ждали. Спокойно ждали. Слишком спокойно.

Сергей поймал Карасёва в дверях.

— Дима, послушай. Не нравятся мне они.

Карасёв — молодой, двадцать восемь лет, с мальчишеской ямочкой на подбородке — усмехнулся.

— Мне много кто не нравится. Но у меня наручники и табельный. Доедем.

— Они двигаются не так, — Сергей подбирал слова, понимая, как странно это звучит. — Когда их вели из камеры на допрос, Кляйн оценил коридор. Не осмотрелся — оценил. Расстояние до выхода, ширину прохода, где стоит кто. Я такое видел у людей с подготовкой.

Карасёв помолчал секунду, потом хлопнул Сергея по плечу.

— Принял. Буду внимательнее.

Не будет он внимательнее ...

Это случилось на двадцать третьем километре, где дорога на райцентр ныряет в еловый коридор и связь пропадает начисто. Потом, восстанавливая хронологию, специалисты поняли, что они выбрали место заранее — значит, знали маршрут.

Мюллер начал первым. Закашлялся — натужно, хрипло, заваливаясь вперёд. Дьяков, сидевший рядом с задержанными на заднем сиденье, машинально повернулся к нему. Этой секунды хватило.

Кляйн ударил скованными руками — двумя кулаками, как молотом — в висок сержанту. Движение было коротким, экономным и страшным по точности. Дьяков обмяк. Кляйн уже тянул с его пояса ключ от наручников, а Мюллер выпрямился — никакого кашля, никакой слабости — и захватил Карасёва за шею с заднего сиденья.

УАЗ вильнул, съехал в кювет, ткнулся бампером в ель. Двигатель заглох.

Дальше всё заняло секунд сорок — потом Карасёв скажет «может, меньше, я не помню» — и в этих секундах уместилось всё. Кляйн освободился от наручников, выдернул табельный ПМ у бессознательного Дьякова. Карасёв попытался дотянуться до своего оружия — и тогда Мюллер, всё ещё в наручниках, с чудовищным хладнокровием перехватил его руку и вывернул. Хруст. Карасёв закричал. Кляйн ударил его рукоятью пистолета по голове, но лейтенант, кривясь от боли, всё-таки дотянулся до кобуры, и тогда Мюллер выстрелил — из отнятого у Дьякова пистолета, в упор, в бедро.

Пуля перебила бедренную артерию.

Они забрали оба пистолета, рацию, ключи от наручников. Мюллер сбросил свои наручники уже на ходу — Кляйн открыл их за три секунды. Потом они исчезли в ельнике по обе стороны дороги, бесшумно, как будто лес принял их обратно.

Карасёв остался в кювете, зажимая рану руками, чувствуя, как жизнь толчками выходит сквозь пальцы. Рядом хрипел Дьяков, приходя в себя.

Сергей узнал о побеге через сорок минут — ровно столько понадобилось случайному лесовозу, чтобы наткнуться на УАЗ в кювете и доползти до зоны связи.

Когда он примчался на двадцать третий километр, Карасёва уже грузили в «скорую». Лейтенант был серый, как хмурое небо, но в сознании. Жгут из ремня — его собственного — спас ему жизнь, но счёт шёл на минуты.

Сергей присел рядом с носилками. Карасёв посмотрел на него мутным, плывущим взглядом и прошептал:

— Ты был прав. Не так они двигаются.

Потом глаза закатились, и фельдшер оттеснил Сергея.

Дьяков сидел на подножке УАЗа, держась за голову. Его мутило, один зрачок был шире другого — сотрясение, тяжёлое. Но он повторял раз за разом, как заевшую запись:

— Он ударил наручниками. Скованными руками. Как в кино.

Раненных доставили в поликлинику, а Сергей попросил довезти его до архива. Его сопровождал лейтенант, и проблем с доступом к документам не возникло.

В районном архиве пахло так, будто время здесь не проходило, а оседало — слой за слоем, вместе с пылью, канцелярским клеем и мышиным помётом. Сергей сидел за столом, заваленным папками, и думал, что если и есть на свете место, где прошлое хранится в неразбавленном виде, — то вот оно.

Архивистка Зоя Матвеевна — маленькая, сухая, с острыми глазами за толстыми стёклами — принесла ему третью стопку и сказала:

— Вот. Тридцать восьмой, тридцать девятый. Больше нету. Дальше война, а в войну тут половина фондов сгорела при пожаре.

Сергей листал хрупкие, пожелтевшие листы — хозяйственные сводки, распоряжения о посевной, рапорты участкового. И вдруг — как камень под ногой на ровной дороге.

Письмо начальника районной милиции в область, датированное сентябрём тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Почерк аккуратный, чернила выцвели до бледно-ржавого, но читалось:

«…довожу до Вашего сведения, что на остров Лысый, расположенный в пойме р. Белянки, со второй половины июля с/г прибыла экспедиция из двух (2) научных сотрудников, представившихся работниками Ленинградского физико-технического института. По документам — Кляйн Генрих Августович и Кляйн (урождённая Вебер) Маргарита Францевна, оба 1902 г.р., немцы Поволжья. Имеют при себе командировочное предписание и разрешение на проведение «геофизических замеров». Экспедиция доставила на остров аппаратуру в количестве шести ящиков, содержимое которых мне осмотреть не удалось, т.к. ящики опечатаны сургучом с грифом «ЛФТИ». Местные жители относятся к присутствию экспедиции настороженно. Рыбак Семёнов П.Д. сообщил, что по ночам со стороны острова слышен «гул, какого отродясь не бывало», и наблюдается свечение неустановленной природы. Прошу разъяснений и указаний…»

Ответа в деле не было. Зато была вторая бумага — от ноября того же года, уже другим почерком, торопливым, нервным:

«…Кляйн Г.А. и Кляйн М.Ф. покинули остров Лысый предположительно 2–3 ноября. Лодка обнаружена у северного берега пустой. Аппаратура с острова вывезена. Местонахождение экспедиции не установлено. На острове обнаружены следы раскопа глубиной ок. 1 м, а также круговая площадка диам. ок.3 м, на которой выжжена трава и верхний слой почвы, несмотря на сырую погоду. Участковый Дёмин высказал мнение, что «земля на том месте на ощупь тёплая и гудит». Мною указанное не подтверждено, т.к. на остров переправляться я отказываюсь по причинам, изложенным устно…»

Сергей откинулся на спинке стула. Перечитал. Потом ещё раз.

Кляйн. Генрих Августович. Тысяча девятьсот второго года рождения. Прадед? Да, по возрасту — прадед. И прабабка, Маргарита.

Они уже были здесь. Почти девяносто лет назад они уже приезжали на этот остров, привозили какую-то аппаратуру, от которой земля гудела и светилась. А потом исчезли — не уехали, а именно исчезли, — оставив пустую лодку и выжженный круг на земле.

И теперь их правнук вернулся.

Сергей достал телефон и сфотографировал оба документа. Руки были спокойны — ещё нет, ещё не дошло по-настоящему. Это потом, ночью, когда он будет лежать без сна и слушать, как ветер скребёт по крыше, его накроет понимание: всё это не случайность. Не совпадение. Что бы ни нашли Генрих и Маргарита Кляйн на острове Лысом в тридцать восьмом году — оно там до сих пор. И их правнук знает, где именно.

А ещё — Сергей обратил внимание на деталь, которую пока не знал куда приложить: начальник районной милиции, писавший второй рапорт, на остров переправляться отказался. По причинам, «изложенным устно». В тридцать восьмом году районный начальник милиции отказался выполнить, по сути, служебную обязанность — и изложил причины только устно. Не письменно. Он не хотел, чтобы это осталось на бумаге.

Зоя Матвеевна подошла, заглянула через плечо.

— Нашли что-то?

— Зоя Матвеевна, — сказал Сергей, — а про остров Лысый вам старики ничего не рассказывали?

Она сняла очки, протёрла их подолом кофты. Медленно, тщательно — будто выигрывала время.

— Рассказывали, — ответила она наконец. — Только я вам пересказывать не стану. Не потому что не верю. А потому что верю.

И ушла к себе за перегородку, дав понять, что разговор окончен.