Немножко не больно

Пододеялье темное и душное. Колючая утроба, псевдо-объятия, иллюзия безопасности. Сжавшись в точку, просунув руки между бедер и обхватив ладонями щиколотки, свернувшись в змеиное кольцо, Айша отгрызает хвост. Шагает назад. Теплая влага щекочет щёку и остывает в ушной раковине.

Много шагов назад

Айшино пододеялье просторное. Ей семь — она представляет себя камнем на берегу Нила. Жарко, потно, и облака, плывущие наверху, похожи на комья сладкой ваты. Нутру колко и каждое шевеление подсвечивает межножье росчерками боли.

Вчера мама отвела ее к старухе Нуре. Они прошли через двор, где коза бодала свешивавшиеся с веревки цветастые тряпки. Вошли в дом.

В первой комнате было слишком пусто и просторно. Бубнил в углу чёрно-белый телевизор. На кирпичной стене – засиженная мухами надпись аятов из Корана в пластиковой рамке.

Им дальше.

Вторая комната совсем крошечная. Мерно гудел вентилятор под потолком. Низкая кушетка застелена чистой клеенкой. Табурет с подносом, прикрытым полотенцем. Мама усадила, держала за плечи. Старшая дочь старухи Нуры развела колени Айши в стороны. От Нуры пахло металлом, травами и лекарствами.

— Потерпи, милая, будет немножечко больно. Зато чистая будешь. Муж возьмёт чистой.

Завтра под ногами будет шуршать песок, перемешанный с рисом и осколками пластика. Айша будет сидеть на краю кровати в комнате для невесты, вся стянутая в жёсткий кокон из ткани и золота. Хна на ладонях подсохнет и потрескается. Когда его введут внутрь, он окажется старше, чем ей виделось. С застывшими каплями пота в морщинке между бровей. Опадет занавеска, отрезая их от ночного двора и музыки.

Под Айшей захрустит накрахмаленное бельё, белое, как стерильная марля в доме Нуры. И ей станет тошно и страшно, вовсе не покой и безопасность увидит она для себя во взгляде мужа.

Айша привыкла, что в ее пододеялье тесно и потно. Ей восемнадцать. Омер засыпает быстро, от его тела исходит липкий жар. Ей неприятны его намеренные или случайные касания, особенно сейчас, когда нутро ее раздуто и полнится новой жизнью. Спится плохо, и Айша распахнутыми глазами ловит предрассветные сумерки. Облака, подсвеченные по краю ржавыми огнями города, только начинают сереть и выцветать. Она гладит живот, мечтает, как будет вплетать в волосы дочери цветные нитки. Втирать кунжутное масло в кожу головы.

Через семь дней Айша впивалась пальцами в края кушетки, пытаясь исторгнуть из себя целый мир. Она оказалась бракованной. Мертвый мир доставали из нее по частям.

Мерный перестук капель в пластиковой трубке. Назойливый писк приборов. Где-то с краю сознания слышатся голоса.

Шесть шагов назад

В комнате слишком гладко и тускло. Нет привычной пестроты и ворсистости. Только ночное небо Хартума одинаково. Звёзды, как шляпки булавок, скрепляющих траурный тоб. В Айшином пододеялье пахнет лекарствами, оно колкое и чужое.

Вчера и сегодня приходила Жане, завтра тоже придет. Будет рассказывать про Канаду, угощать лакричными конфетами. У них странный вкус, и речь Жане на арабском тоже странная и неправильная. Айша хочет выучить английский, чтобы лучше понимать ее. Жане высокая и угловатая, и волосы у нее короткие, как у мужчины. Когда она рассказывает о своем муже, оставшемся в Калгари, Айша пытается представить, как они обнимаются, ведь в Жане нет мягкой женской округлости и, наверное, ее мужу должно быть больно и неприятно обнимать углы и прямые линии. Хотелось бы Айше посмотреть на это, а ещё было бы здорово увидеть светящиеся серебристые облака в Канадском небе.

Иногда Жане приносит буклеты. Они яркие и красивые, Айше нравится трогать их. Женщины в них улыбаются приветливо и ласково. В хиджабах, никабах или с непокрытыми головами — они равно уверены в себе и спокойны.

Омер появляется в больнице всего дважды. Он торопит врачей с выпиской. Ему некому готовить и убирать дом. Айша жалеет мужа, меж высоких и чистых стен он смотрится неуместно и нелепо. Одежда, грязная после стройки, где он работает поденщиком, затравленный взгляд, оттопыреная томбаком нижняя губа, язвочки в уголках губ. Айше стыдно за него, но ещё сильнее ее терзает вина перед ним за то, что она оказалась такой плохой женой, слабой и бракованной.

Четыре, три, два шага назад

Пододеялье Айши привычное. Невесомое летом и жарко-тяжёлое в сезон дождей. Дни перебираются узловатыми пальцами, как четки. Они утомительно единообразны. Треплется глянцевая яркость буклетов Жане. Бумага становится шершавой и тонкой.

Омер часто говорит о бесполезности Айши. О том, что Аллах наказал его через нее.

Он сетует, что остался без наследников, а денег взять вторую жену у него нет. Омер не жестокий муж. Он почти не бьёт ее, даже разрешал ходить в больницу к "этой твоей американке", пока ее миссия в Хартуме не закончилась. Уезжая, Жане оставила Айше свой адрес и телефон, написав их на медицинской брошюре, посвященной контрацепции.

Шаг назад

Пододеялье Айши ненавистное и грязное. Под ним невозможно спрятаться и убежать в грезы. Отвратительна ночь, подсматривающая за ней из окна. Даже месяц поглядывает на нее с презрением сквозь прорехи сизых низких облаков.

И будут ещё браки, и подарки, и разводы именем Аллаха через пару дней или неделю. Айша станет наполненным мерзостью сосудом. Отвращение и тоска, липкий страх разоблачения, глаза, которые от стыда невозможно поднять от земли.

На носочках в моменте

Айше больше не страшно. Змеиные кольца развернулись и перестали стягивать грудную клетку. Урборосова бесконечность разомкнута. Айша оплакала саму себя и, пройдя от начала к итогу, родилась вновь.

На ощупь Айша достает из тумбочки буклеты. Она знает, где Омер хранит скопленные деньги.

Час назад муж, давно не посещавший ее комнату, пришел, чтобы вспомнить, какая Айша на вкус. За последний год, живя в достатке он всё чаще нарушал шариат и особо пристрастился к крепкому араку. Когда он пил — становился слабым и неуклюжим. Его можно было уронить, толкнув, или сам он вполне мог упасть, и удариться виском об острый край сундука.

Айша знает английский, она умеет читать и писать. Она знает, что завтра будет иначе, но точно лучше. В глазах Айши колышутся ласковые утренние облака. Ей больше не больно.