Немного любви

Немного боли

Говорят, что боль со временем проходит. Любая боль. Но не когда кто-то постоянно ковыряет иголкой в незажившей ране.

Иглы две – два неживых глаза, постоянно смотрящих насквозь, словно кожу содрали и заглядывают прямо в сердце. Но если закричать, это будет значить проигрыш. Доказательство того, что Райнхард не властен над собой, недостоин занимать такой высокий пост...

Поэтому он говорит спокойно и размеренно, просто чтобы раз и навсегда закрыть вопрос:

–Скажите, Оберштайн, если бы вы находились на поверхности планеты непосредственно перед бомбардировкой, вы дали бы мне тот же совет?

–Да, и в этом случае я рекомендовал бы ничего не делать.

–Значит, Оберштайн, когда в бою корабль, на котором находитесь вы, окажется под ударом, и спасать вас будет слишком рискованно, мне следует этого не делать? И утратить возможность получить все те полезные услуги, которые вы могли бы мне оказать? – Райнхард откровенно язвит. Он жалеет, что в те часы, которые потратил на принятие решения, не погрузил этого человека на челнок и не отправил на Вестерланд. Передавать в прямом эфире репортаж о бомбардировке вместо зонда. Разницы бы все равно никто не заметил.

А может, наоборот, поверили бы, что они не знали о бомбардировке до последнего. Не было бы слухов, которые дошли до Кирхайса.

–Понимаете, – терпеливо, словно объясняя ребенку, – если бы вы спасли восставших, я вряд ли смог бы помочь вам разобраться с последствиями. Неизбежно возникшие бы вследствие такого акта благородства проблемы могли выйти из-под контроля, я уже приводил вам данные о вероятных потерях. По сравнению с этим гибель одного человека...

–Достаточно, Оберштайн, – удар ладонью по столу. Очень больно, но эта боль отрезвляет. – Достаточно, пока мы не наговорили друг другу лишнего. Вы ничем не можете помочь мне сейчас, когда все прошло по вашему плану.

Пауль смотрит на него, просто смотрит, и хочется швырнуть это непробиваемое существо об стенку, бить головой, пока импланты не сломаются, раз уж не получается объяснить иначе, какую боль испытывают другие люди... Но это не вина Оберштайна. Лоэнграмм принял его на службу, догадываясь, какого рода идеи тот будет подавать. Согласился рассматривать их и использовать. А то, что потом больно... Это не то чувство, на которое правитель имеет право.

–Вы свободны, Оберштайн, – по крайней мере, Райнхард еще имеет право не чувствовать на себе этот взгляд двадцать шесть часов в сутки.

Немного любви

Вино собирает в себе свет лампы и превращает его в маленькое красное солнце. Мертвое и холодное. Подходящее к той выжженной пустоте, которая осталась в душе Лоэнграмма. Радиоактивная пустошь – и верно поступают те, кто держится на расстоянии. Райнхарду не кажется, что он опасен для окружающих, он почти уверен, что подходить ближе – смертельно.

Но все же находятся те, кто хочет рискнуть. Один человек, по крайней мере, пообещал навестить его. Пообеща-ла. Друг семьи, так сказать – подруга Аннерозе, женщина, с которой можно пить шампанское на троих среди развалин...

Может быть, и сейчас стоит убрать это вино и приказать принести совсем другое. То, которое напомнит о хорошем, ради разнообразия. Но сил двигаться нет. Только сидеть и смотреть на отражение комнаты в выпуклом стекле, окрашенное алым.

В отражении открывается дверь. Входит женщина, одетая в темное платье, и без церемоний садится рядом. Наполняет второй бокал. Райнхард переводит взгляд на ее руки, контраст белой кожи с вишневым кружевом рукавов, похожим на тень от кроны дерева, странно успокаивает.

–Я зря сомневалась, стоит ли приходить, – Магдалена протягивает руку и дотрагивается до его подбородка, заставляя поднять голову. – Думала, что ты станешь совсем недосягаемым.

–Только не для вас, – это не совсем правда. До того, как Райнхард услышал о ее визите, он и не вспоминал о том, с кем может поговорить. Сама идея обсуждать эту заразную тему с кем-то еще до сих пор кажется дикой. Но по крайней мере можно поделиться болью. Посмотреть в глаза, не ставя между собой и другим человеком ледяную стену.

–Да, я ведь всегда останусь твоим другом. И другом Зига, – тоном ниже добавляет она. Почти не больно. Словно рану накрыли повязкой.

Магдалена обнимает его и осторожно целует в висок. Проводит рукой по волосам, так ласково, что слезы наворачиваются на глаза.

Она не говорит больше ничего, прикосновений вполне достаточно. Райнхард чувствует, что лицо горит: он никогда не оказывался в подобных ситуациях и даже, честно говоря, не особо-то и читал о них. Ему кажется, что все неправильно, так быть не должно, но и тело, и душа чувствуют, что им не хватало именно этого. Тепла, утешения, понимания без слов. Мягкой волны, захлестывающей с головой. Возможности почти ничего не делать, только неумело откликаться на поцелуи и непривычные ласки, чувствовать всей кожей другое тело, теряться в незнакомых ощущениях...

Из этой волны Райнхард выныривает обновленным. Снова живым. Как будто пепел в его душе оросило нежным дождем, и из влажной земли потянулись к умытому небу ростки и травинки.

В пустых бокалах играет солнце – желтое, почти без примеси розового. Магдалена лежит рядом, ее голова на его плече, рассыпавшиеся в беспорядке темные волосы чуть щекочут кожу.

Райнхард не знает, что делать теперь, что говорить ей, когда она проснется. Разум подсказывает только один выход, но это же Магдалена... она может просто рассмеяться в ответ, потому что смотрит на вещи иначе.

И все-таки она избавила его от хождения по замкнутому кругу безнадежности. Просто вытащила оттуда, так, что вернуться уже не получится. Что бы она ни сказала в ответ на любые его слова, он ей благодарен.

Немного крови

Волосы Кирхайса кажутся тускло-коричневыми. Когда-то Райнхард думал, что они подходят в качестве иллюстрации к слову «красный», но потом увидел кровь своего друга. Очень много крови. Будто красный цвет полностью покинул это тело.

Сейчас это просто иллюзия. В палате такое освещение, неизвестно, зачем. Может быть, для того, чтобы у пациента не болели глаза, когда он очнется. Райнхард запретил себе использовать слово «если» применительно к Кирхайсу. У этой задачи нет условий, лишь время может приблизить к правильному ответу.

Немного времени уже прошло, и теперь к Кирхайсу можно прикасаться. Убедиться, что тело теплое, что кардиограмма на мониторе не лжет и сердце действительно бьется. Можно даже сидеть рядом, держать его за руку или гладить по волосам, но Зигфрид Кирхайс этого не почувствует.

Райнхард как-то слышал, что люди в коме могут воспринимать то, что происходит вокруг них, но он ни разу не чувствовал присутствия друга в этой комнате. Как если бы на кровати под капельницей лежал манекен.

Ни разу – до сегодняшнего дня.

Все было почти как обычно, не считая неловкой сцены утром, о которой Райнхард не стал рассказывать Аннерозе. Она и так сидит здесь почти неотлучно, зачем волновать ее дополнительно? Если Магда захочет сказать ей об этом, то скажет.

Все было как обычно: Аннерозе вышла, чтобы оставить их наедине, – и Райнхард ощутил это. Тепло, присутствие, нечто, не имеющее названия на доступном человеку языке.

На сей раз он не сел на край кровати, а опустился на колени и прижался лбом к теплой руке Кирхайса. Никто не мог этого видеть, и Райнхард позволил себе заплакать. Затем встал и потянулся за носовым платком, чтобы вытереть лицо и ладонь друга, но увидел на простыне бурые в этом свете пятна.

Кровотечение из носа прекратилось само по себе. Это все от напряжения, конечно же. От того, что...

Пальцы Кирхайса дрогнули и сжались в кулак, сминая простыню.

Немного Земли

Самое смешное заключалось в том, что Райнхард понятия не имел о Культе Земли, пока эти фанатики не попытались его убить. Именно эти странные, ничем не спровоцированные действия заставили Райнхарда и собранную им команду незаурядных людей задуматься. И заодно пересмотреть свои взгляды на то, что еще они считали непререкаемой истиной.

Кузена Хильды было жаль, как и одурманенных культом людей.

Погибших от рук сектантов... должно было быть как можно меньше. В том числе и ценой жизни этих сектантов. Заговор разросся слишком широко, его нужно было выпалывать очень тщательно. Не отвлекаясь на что бы то ни было еще. Даже имеющее значение с политической точки зрения. Как сказал флот-адмирал Кирхайс: «Никто не расставляет мышеловки, когда в доме пожар. Проблемы следует решать, начиная с самой срочной и опасной».

Или, как сказал император Райнхард I тому же человеку: «Вот так на самом деле выглядит вариант с минимальным количеством жертв».

«Мышей», к слову говоря, от пожара тоже удалось спасти. Попытка терраистов спровоцировать Яна Вэньли на досрочное открытие второго фронта успехом не увенчалась, а их же попытка его устранить после этого натолкнулась на сопротивление со стороны имперской военной полиции, присматривавшей за потенциальным лидером мятежа.

Бывший Альянс выплатил императору долг год спустя, когда медики с Новых Земель смогли исцелить его от потенциально смертельной болезни.

Стать императрицей Магдалена фон Вестфален отказалась, несмотря на неоднократные просьбы Райнхарда.

Терра не закрыта для посещений, но опускаться на поверхность дозволяется лишь после тщательной проверки.

В 15 году от начала правления династии Лоэнграммов была начата подготовка к первому межгалактическому полету.