Немного об авторе

I

Вельдамир Волонский, автор научно-фантастической прозы, один из ярчайших представителей человекожанра XXII века. Оригинальный продукт его интеллекта высоко оценивается как знатоками человекопрозы, так и простыми обывателями 25-миллиардной коллаборации сообществ землян и лунян. Бестселлеры Волонского, такие как «Тень от колец Сатурна», «Венерианские хроники: охота на пришельцев», «К звезде звезда» (сиквел романа Альфреда Бестера «Тигр! Тигр!»), «Ворота времени. Прыжок в пустоту» (сиквел повести «Миссия: спасти Землю» Анны Альфир) переиздавались десятки раз. Экземпляры его произведений хранятся в самых отдаленных уголках Солнечной системы. Без сомнения, высочайшая стоимость его произведений на литературном рынке является следствием…следствием… хм, чего?

- Дын-дын-дын. – в стекло постучали. Уверенно и настырно. Уже во второй раз. А ведь утром я специально не растонировал окон. Как будто нет никого или спят. Мне нужно уединение. Уединение и тишина! Иначе как дописать чертово предисловие?

Но, нет – дын, дын, дын. Не принимая, так сказать, отказа.

Я потянулся к оконному пульту. Допотопная модель стеклопаков работает на ручном управлении, но я люблю старые вещи. Сам я не стар, в наше время 80 – импозантный возраст. Но положение – положение мое обязывает сохранять некую приверженность старым традициям.

Стекло неспеша посветлело и стало прозрачным. Честно признаться, была надежда, что пока я проделаю эту нехитрую манипуляцию, пока окно станет проницаемым, визитер испарится.

Надежды не оправдались. За рамой на одиночном клининг-флаере покачивался одутловатый, плохо депилированный мойщик окон.

Какого черта! Выбор квартиры в спальном районе на окраине полиса, на 150-м этаже был сделан мной не случайно. Я хотел, чтобы было тихо и максимально уединенно, насколько это вообще возможно в тридцатитрехуровневом полисе вроде нашего.

- Что? – он не слышал вопроса, но динамика моего кивка не могла остаться не понятой.

Мойщик вытащил из безразмерного нагрудного кармана древнюю, пошло переливающуюся пластиковую рекламку клининговой компании по мытью любых поверхностей.

Возмутительно! В век прогресса, когда человеческий труд практически полностью взяли на себя высокотехнологичные роботы, морально устаревшие фирмы, вроде этой – как ее? Си-я-ни-е? – пытаются выжить в конкурентной борьбе и навязывают свои услуги.

- Дын. Дын. Дын.

Мойщик нагло смотрел на меня, пережевывая табачную массу, и бесцеремонно стучал в мое лицо, отделенное от наглеца только стеклопластиком.

- Не нужно! – чрезмерно артикулируя произнес я и для пущей убедительности отрицательно помотал головой.

Наглое протабаченное лицо улыбнулось. Нет, щербато оскалилось, это будет точнее (использую этот оборот в новом романе). Удивительно, в то время как человечество на обеих сферах, я имею ввиду Луну и Землю, борется за ОЗОЖ(1) – осознанно-здоровый образ жизни, типы вроде этого, деклассированные элементы, продолжают культивировать пагубную привычку – жевать табак (2). Курение как таковое, конечно, вне закона, за открытое горение табака полагается 3 года общественных работ в колониях на темной стороны Луны с принудительным вшиванием чипа отвращения. Но, несмотря на принимаемые правительством меры, жевание еще остается вне правового поля и эти элементы…

Тип качнулся во флаере, прищурившись посмотрел на меня, затем неспеша достал портативный лазерный голограф. Подлец!

- Не вздумай! – я заорал и стал дергать раму. Что я хотел сделать? Набить ему морду?

Рама издала предупреждающий сигнал. О, не хватало, чтобы сработала сигнализация. Я схватил допотопный пульт.

По ту сторону стекла мойщик неспеша прилепил пластиковую рекламку к стеклу и прошелся по ней голографом. Картинка намертво впечаталась в окно и радужно заиграла.

Я слышал о таком шантаже, но на себе испытывал впервые. Чтобы удалить голограммы потребуется нанять все ту же компанию. Как ее? Сияние?! Ну гад!

Окно, наконец, отъехало в сторону. Тип отлетел на полметра и плюнул темнозеленой жвачкой в мою сторону. Она шмякнулась чуть ниже окна и полетела вниз. Зачем-то я проводил ее взглядом. Наверное, оцепенев от замешательства (оборот хорош, надо после записать).

Во время секундного писательского ступора клинигновый флаер мойщика сделал крутой поворот и в вертикальном вираже ушел вниз.

Я нажал пульт, окно заехало на свое привычное место. Намертво вплавленная голограмма знакомила меня с контактами предприятия и длинным списком услуг.

II

- Нет, позвольте! Я не нуждаюсь в мытье окон. Я вообще живу в квартире с самоочищающимися поверхностями и плачу за это приличные деньги. Зачем мне мойщик?

На другом конце провода (отличное выражение из позапрошлого века) вздохнули:

- Господин Волонский, я же уже сказал, мы приносим свои извинения.

Извинений было мало.

- А кто очистит окно от вашей рекламы?! Или я должен каждый раз наслаждаться рассветом через ваши радужные номера?

- Мы пришлем вам человека завтра, и он все удалит. Не волнуйтесь, следа не останется.

Но я волновался. Я хотел извинений, удаления рекламы и… даже не знаю… дать им понять, что они устарели, эти деятели, эксплуатирующие низкоквалифицированный человеческий труд. Скажете, это их дело? Да ничего подобного! Они мешают жить обществу, они идут в разрез с новыми реалиями, отравляют комфортную среду, вклиниваются в отлаженность высоких технологий и умного быта.

Я задумался, а в телефонной панельке усталый голос все говорил и говорил.

- …независимо оттого, сколько это займет времени. Но и вы поймите… Господин Волонский, вы слышите?

- Да-да, слышу.

- Так вот, поймите и вы нас. Сотрудники и так получают мизерную оплату. Но им как-то надо жить. Понимаете? Не у всех есть государственное содержание. А есть надо всем. И вам, и мне, и моим людям, и их детям.

- А при чем тут я?! Вы еще вспомните про домашних питомцев.

Воздуха в груди было еще полно, как и возмущения, а сказать вроде бы уже нечего.

- Я требую, чтобы его уволили! – выпалил я.

- Но господин писатель…

- Я требую, слышите. Он плюнул в меня табачной жвачкой, это отвратительно!

Трубка молчала.

- Вы меня слышите?! Але! Сияние!

- Я слышу – понуро произнес усталый голос.

Воздух кончился, и я вдохнул-выдохнул. Помогло.

- Я требую – уже спокойнее произнес я, - чтобы вы уволили этого негодяя.

- Это его убьет. – голос стал бесцветным, как дешевый картон.

- …а если нет, то я напишу жалобы в международный Потребительский надзор. Думаю, им не составит труда вас закрыть.

Трубка замолчала окончательно, но даже по молчанию я понял, что мои доводы убедили собеседника.

- Я должен думать о тех, кто остался, - безадресно произнес голос.

- Всего хорошего. – подытожил я, чуть добавив ехидства в голос.

Не успел телефон долететь и мягко примагнититься к панели зарядки, как пришло сообщение.

- Открой! – скомандовал я.

Ваше обращение рассмотрено. Провинившийся сотрудник уволен. С уважением, компания «Сияние».

Отлично! Я решил, что это хорошее начало дня. Небольшая победа с утра встраивает весь твой день в поток успеха.

Душ и озоновая ванна окончательно освежили и взбодрили. Я вызвал такси – обычное ретро-такси на воздушной подушке. Выпил кофе. Пора к издателю, предисловие допишу по дороге.

III

Здание «Форум» в самом центре полиса аккумулировало наиболее значимые культурные ведомства. Первые пятнадцать этажей было отдано ИИ-живописи. Следующий десяток занимал театральный конгломерат: театры аватаров – набирающее популярность направление, объединяющее искусство андроидов, а также почти отжившие свой век человеческие театры. Все направления кинематографа оккупировали двадцать следующих уровней. Пару этажей занимало новое объединение творчества животных. После изобретения зоотранслейтера во второй половине XXI века в обществе произошла революционная перемена мировоззрения. Теперь высокоорганизованные животные, чей язык способен встроиться в систему смыслового распознавания, расцениваются как личности. Нравится ли мне это? Я пока не определился. Однако мне бы не хотелось, чтобы в одном из кабинетов Центра однажды прошло заседание Союза писателей-членистоногих.

Литературное направление помещалось на самом верху.

Литература человеческого интеллекта «скромно» занимала последний этаж. Почему в кавычках? Потому что это был самый престижный этаж во всей башне. Направление, в отличие от театра, не только сохранило свои позиции, но и стало элитарным. Поскольку умение работать с большими объемами текстов сошло на нет, в силу 100%-й замены человека искусственным интеллектом на этом поприще, романы, созданные работой человеческого разума, стали цениться наравне с трудами великих математиков и космофизиков.

Главный редактор объединенного издательства «Разум», под крыло которого перешла вся литература человеческого интеллекта, встретил меня, раскинув руки в приветственном жесте. В том же направлении растянулись его румяные щеки.

- Вот тот, кто поставил человека выше железяки!

Пнув ногой робота-полотера, редактор обнял меня и расцеловал в архаичной манере.

- Друг мой, Вельдамир, нас ждут великие дела.

- Предисловие готово. – сказал я, усаживаясь в дорогое кресло. По официальной версии оно было из экокожи, но на самом деле… На самом деле наш главный обожал раритетные предметы, также как и я. Но в отличие от меня, законопослушного вегетарианца, он не гнушался запрещенкой.

- Не сомневался! Завтра отдаем в печать. Послезавтра книга выйдет и, поверь, это будет бестселлер. Мы озолотимся!

- Тьфу-тьфу-тьфу – постучал я по дорогому деревянному подлокотнику.

Тут стоит отступить от линейного рассказа и погрузиться в историю. 30-миллиардное человечество, стремительно увеличиваясь, в большей своей массе все же игнорировало основой закон диалектики. Плодовитость вида не преобразовывалась в качество. Поэтому искусство, как отражение вкусов, становилось десятилетие за десятилетием все примитивнее. Творить нужно было быстро и так, чтобы это было понятно большинству. Требовался стандартный набор качеств – очевидность замысла, яркость образов, автоматическая запоминаемость. Лучше всех с поставленной задачей справлялся искусственный интеллект, и разумеется, он постепенно выдавил живых авторов с рынка.

Но! Но остался все тот же золотой миллиард – миллиард богатейших, образованных, эстетствующих людей, которые держали и держат в руках все остальное человечество. Эти люди превратили власть в искусство, а искусство, то самое – настоящее, стало во многом властью. Поскольку за пятьдесят последних лет 99% писателей, композиторов, художников перестало существовать (они просто исчезли за ненадобностью, как допотопные граммофоны или велосипеды с разновеликими колесами), новых не появлялось (учебные заведения, готовившие культурную элиту, перестали существовать, поменяв профиль на высокотехнологичный), разразился кризис. Большинство человечества отнеслось к этому прохладно, они по-прежнему получали свой культурный фаст-фуд и были счастливы. Но эстетствующий класс – совсем другое дело. Кто-то вдруг понял, что живое слово гораздо вкуснее искусственного. Равно как и музыка. Были проведены исследования, измерены энергетические волны, гамма-излучение, были защищены диссертации, написаны научные работы. И искусство человеческого интеллекта, войдя в эпоху ренессанса, превратилось в привилегию элиты. Ибо, в силу тотального дефицита авторов произошло формирование абсолютно неэластичного спроса (судя по графику в кабинете редактора), и, как следствие, стоимость человекожанра стала поистине космической. Это не могло не радовать.

- Друг мой, не волнуйся. Твой уникальный талант обеспечит нам пополнение личных счетов и новый подъем для издательства. Прогнозирую, за уикенд мы поднимем первый триллион.

На полупрозрачной панели обозначилась секретарша.

- Сэм Михайлович, разрешите?

Редактор раскрыл ладонь в сторону панели, машина считала знак и панель стала прозрачной. А секретарша обрела полноту цветов.

- К вам представители профсоюза.

- Какого черта им надо? Я занят.

Секретарша вывела на панели окно планинга.

- На четверг назначена встреча.

- Ну так пусть в четверг и приходят.

- Сегодня четверг. – сказал я. – Будьте добры, чашечку кофе.

Редактор посмотрел на меня потрясенно. Еге щеки поползли вниз и поменяли цвет на бежевый.

- Как летит время! Я же только вчера, кажется, приехал с семьей с южного берега, и вот, пожалуйста, уже четверг!

- Какой кофе предпочитаете?

- Ты прекрасно знаешь – кофеин, сливки, все традиционно и даже архаично, - ответил я улыбающейся панели. Панель ответила легким кивком и посмотрела на Сэма.

- Так что мне сказать профсоюзу?

Редактор потер мочку уха.

- Не принять нельзя. Итак слишком много шума вокруг этих претензий.

Я понимающе кивнул, хотя от проблем рабочего класса был чрезвычайно далек.

- Сейчас приму. – недовольно сдался редактор. – Но только через экран! Сюда не впускай!

Секретарша кивнула еще раз и растаяла.

Редактор опять зарумянился.

- Ковер, понимаешь, заказал. Оцени, кстати. Прекрасная ручная работа. Ручная! Ты понял? Привезли из Азербайджана. Сумасшедшие деньги, но что поделать, люблю. Все-таки старые традиции, старый мир с его ценностями, душевностью… Не то, что нынешнее время, шло бы оно…

Редактор произнес словосочетание из старого лексикона, когда-то широко распространенного, а ныне находящегося под законодательным запретом.

Дверь бесшумно отъехала и на пороге показался роботизированный столик с сервированным верхом. Все как я люблю – кофе в фарфоре, молочник, печенье. Столик подъехал.

- Еще бы секретарша сама приносила. – подмигнул я редактору, делая маленький глоток.

- Да, хотел, понимаешь. Но потом подумал, и без этого много негатива. Пишут, жируем при общем кризисе. Решил пока обходиться роботом.

Редактор отхлебнул из своей кружечки, сел за стол и сделал знак ладонью. Панель снова стала ясной, как божий день. Секретарша вывела на экран несколько человек с сердитыми выражениями лиц.

IV

- Волна демонстраций, прокатившаяся по полисам, вновь внесла сумятицу в работу государственных структур. Тысячи недовольных сокращениями и растущим уровнем безработицы вышли к офисам и потребовали, чтобы представители власти обратили самое пристальное внимание на ситуацию с повсеместным замещением человека. Мнение эксперта на эту тему далее:

- Тенденция, которой человечество сопротивлялось несколько десятилетий, признаем, что сопротивлялось весьма успешно и аргументированно, сегодня, как, впрочем, в последние три-четыре года, стремительно набирает обороты. Процесс обусловлен, в первую очередь, повышением требований к качеству и скорости выполнения услуг и работы в целом. Это первое. Второе, на что стоит обратить вниманием, и с чем уважаемые оппоненты не будут спорить, это запрос, на так называемое бесконтактное существование. Современное человечество стремится оградить себя неким кругом безопасности. Это в первую очередь бактериальная безопасность, что в наше время представляется весьма актуальным. Далее, это информационная гигиена. Действительно, каждая человеческая особь, будь то интеллигент или деклассированный элемент, говорливый человек или молчун, каждая такая особь несет в себе огромное количество вербальной и – тут я делаю ударение – невербальной информации. Однако потенциальные потребители не хотят никакой дополнительной информации в их и без того перегруженном мире. Они хотят обезличенных помощников, продавцов, водителей и так далее. Вы понимаете, о чем я говорю? В-третьих, сейчас мы вплотную рассматриваем вопрос о визуально-шумовой, а равно эмоционально-эстетической и даже обонятельной безопасности. Каждый представитель хомо сапиенс – это носитель ярких индивидуальных черт – роста, комплекции, одежды, черт лица. Я уж не говорю о запахах! И мы – потребители – вынуждены, встречаясь с таковым представителем, невольно анализировать все эти параметры. Таков наш мозг – он все анализирует! Но, простите, зачем нам СТОЛЬКО ненужной, не полезной для нас информации? И я скажу больше, зачем нам тратить такое количество ментальной энергии на бесполезный анализ. Ведь гораздо лучше получать услуги, совершенно не затрачивая на это усилия.

- Что ж, мы услышали мнение эксперта в области позитивного применения искусственного интеллекта, а сейчас дадим слово представителю противоположной точки зрения.

- Безусловно, в качестве дешевой рабочей силы техника должна внедряться. Однако не будем забывать, коллеги, что именно делает человека человеком. Это в первую очередь, умение эмоционировать. Да-да, эмоция – это то, что отличает нас, и выгодно отличает от машин. А чтобы проявить эмоцию, нужно проанализировать информацию, полученную извне. Вы говорите, нам трудно это делать? Мы устаем, нам хочется меньше и меньше общения. Но в таком случае, мы – то есть человечество, рискуем вообще остаться в некоем вакууме общения. А если мы утратим умение общаться, навык терпеть и подстраиваться под собеседника, считывать его точку зрения, адаптироваться к его лицу, принимать индивидуальные особенности его труда, если мы все это утратим, то это станет невероятным по масштабам эволюционным регрессом. Все просто.

- Чепуха! Общения у каждого из нас более чем достаточно.

- Простите, не перебивайте, я же вас не перебивал. Общение должно быть не только в формате, в формате… хотел сказать, работы. Но ведь и на работе его все меньше. Собственно, как и самой работы. Многие ее потеряли.

- Простите, в чем заключается ваша позиция?

- Я же говорю, многие теряют работу из-за повсеместного внедрения технологий. Если опустить эволюционные вопросы, то других, например, социальных проблем, возникает тоже предостаточно. И мы можем наблюдать их сейчас, в реальном времени. Технологическая экспансия ведет к тому, что миллионы людей потеряли средства к существованию. А как им жить?

- Да, но сокращения были всегда.

- Да, но не в таких масштабах! Труд человека обесценился практически повсеместно, и это за каких-то три года…

Я на секунду отвлекся от экрана огромного визора и посмотрел на редактора. Он сидел в кресле, сняв дорогие очки (изысканный гаджет прошлого) и сдержанно потирал переносицу, в то время как на экране панели разгоряченные спором люди, взлохмаченные, с чрезмерно раскрывающимися ртами, что-то говорили, поддерживая позицию жестами. Слышно не было – переговорная сфера, поднятая перед началом беседы, надежно защищала от звуковой волны. Но зрелище и без звука было утомительным. Я отвернулся.

- … власти в свою очередь обязаны думать о последующей занятости населения. Сегодня миллионы людей ищут способы заработать, однако таких вариантов на рынке труда все меньше с каждым днем. Мы должны понимать это. И не просто понимать, мы должны отдать себе отчет в том, что эта беда может коснуться и нас самих. Сегодня-завтра, через месяц. Глобальный процесс стал слишком неуправляемым. Да, да, может коснуться и вас тоже.

На поли-экране красивая ведущая едва заметно улыбнулась. Верхний спикер тоже улыбался, а говорящая голова из нижнего окна – пожилой помятый эксперт энергично говорил и, на мой взгляд, излишне волновался. Смотреть на помятое эмоциями лицо было неприятно, и я отвернулся от них тоже, жестом отключив звук.

Редактор явно скучал и чтоб как-то себя занять надел очки. Я попросил его убрать переговорную сферу, указав на собственные уши пальцем, и через мгновение услышал:

- Миллионы людей ищут способы заработать! Куда нам деваться?

Говорило такое же, как за секунду до этого вещавшее в визоре, помятое лицо, только сейчас оно нервничало не на экране, а на переговорной панели. Шеф терпеливо, как психиатр в разговоре с пациентом произнес:

- В сотый раз готов вам повторить, мы модернизировали линию и теперь миллиард экземпляров нам обходится дешевле, чем сто миллионов годом ранее. Я, как руководитель предприятия, обязан думать о выгоде этого самого предприятия. Вы согласны? Это же логично, так? Иначе зачем я занимаю это кресло!

Люди в панели недовольно задвигались.

- Ну коллеги, поверьте, я на вашей стороне. Но как глава компании я должен думать о ее доходности, о тех людях, которые потребляют нашу продукцию. Что я и делаю! Это моя обязанность. Я обязан заботиться о благе предприятия и тех, кто составляет его костяк, о тех, кто продолжает здесь работать. Да-да, таких много. И я кручусь, я изворачиваюсь, я ищу способы заработать.

Редактор снова снял очки, снова потер переносицу и продолжил усталым голосом:

- Это мой долг. А ваш долг заботиться о ваших семьях. И крутиться, и искать. А вы хотите переложить эту обязанность на меня? Я должен думать о ваших детях? Друзья мои, не я их сделал.

На встречу отводился час. Я понял, что разговор пойдет в том русле, которое выбрал Сэм. Что ж, значит, у меня есть время …

V

Чтобы суета дискуссии меня не отвлекала, я отошел к окну. Дело было важное. Оно требовало решения уже с месяц, но я все откладывал и откладывал. Довел, так сказать, до ручки. А теперь запасы мои иссякли и требовали немедленного, чтобы не сказать, экстренного пополнения.

Об этом звонке я думал с сегодняшнего утра. Точнее наоборот – старался не думать, потому что… потому что 16 апреля – середина весны, как и середина осени, приходившаяся на 17 октября – это даты, которые требуют от меня, элитарного писателя, Вельдамира Волонского, лучшего в человекопрозе, напряжения всех сил. Она требует шагов, которые даются мне непросто. Но они жизненно необходимы. Да-да, жизненно необходимы. Поэтому не делать их я не могу.

Сегодня было 15-е. Требовалось позвонить и договориться.

Я открыл список контактов и нашел «О». Абонент, состоящий из одной буквы. Дозвон пошел.

За окном гудел, звенел, сверкал стеклянными небоскребами город. Но в кабинете Сэма была тишина, климат-контроль, и фоновые звуки летнего леса.

Трубка подключилась, хрипло закашляла и в конце произнесла невнятное, но вполне определенное «Ну?»

- Здравствуй.

Всегда не любил этот свой робкий голос, дурацкое неуверенное «здравствуй».

Труба забормотала, достаточно громко и долго, чтобы вошедшая секретарша, бросила на меня короткий любопытный взгляд.

- Я хочу приехать завтра. Полгода прошло.

Еще один поток хрипов и бульканья, громче и дольше. Сэм оглянулся. Я сделал извиняющий жест рукой и попросил вернуть переговорную сферу на место.

- Послушай, мне это нужно. Я иссяк.

Трубка захрипела так, что пришлось срочно снизить уровень громкости. Мне показалось, что на меня посмотрел даже Помятый с панели. Я открыл рамы и вышел на балкон.

- …Не только, не только. Я вообще хочу приехать. Повидаться.

Труба захрипела. Из потока звуков я разобрал требование не откладывать визит до следующего дня. «Хочешь повидаться – приезжай сегодня».

- Но сегодня я занят. Я не планировал.

Трубка возмущенно взревела, но тут же закашлялась, на этот раз видимо надолго. Я не стал ждать ответа.

- Приеду через час. – сказал я и отключился.

Странно, прошло столько лет, а разговаривать все также трудно. Чтобы сбросить осадок беседы и прийти в норму, я активировал эмоциональную перезагрузку. К этому способу я прибегал редко, все-таки я адепт ретро-стиля. Но сейчас, чтобы закончить разговор с редактором, мне пришлось прибегнуть к технологиям. Легкое покалывание в районе 7 позвонка сообщило мне, что процесс пошел. Организм получил порцию серотонина и немного дофамина. Я глубоко вздохнул и шире открыл глаза. Краски стали ярче, стресс ушел, по телу разлилось умиротворение и энергия, и даже Сэм выглядел симпатичным.

Я был готов.

Тайминг разговора подходил к своему завершению, однако, судя по лицам, консенсус найден не был.

- Ситуация критическая и никому до этого нет дела. Вы в своих высоких кабинетах этого не видите, а в отдаленных районах уже собираются группы безработной молодежи.

Помятый жестикулировал всё агрессивнее, а люди вокруг него стояли плотнее.

- Банды, вы хотите сказать. А может быть даже стаи. – это Сэм.

- Ну да, стаи – раздраженно согласился Помятый. И эти стаи рыщут в поисках еды. В элементарной попытке выжить.

- А я слышал, что они занимаются грабежом и мародерством.

Помятый медленно втянул носом воздух и оглянулся на соратников, кое-кто из них недобро усмехнулся.

- А вы бы, господин главный редактор, подумали, из-за чего возникает мародерство. Вы задумывались над этим вопросом?

- Ну, то есть как, приходит шпана и…

- А куда она приходит? – Помятый начал напирать.

- В опустевшие дома, разумеется! – Редактор в ответ занервничал. На секунду показалось, что инициатива в разговоре переходит к толпе на экране. А Сэм не любил отдавать инициативу.

- А почему, черт вас дери, эти дома опустели? А?! –усилил напор лидер профсоюза.

Вместо ответа редактор развел руками и мелко повертел головой, в том смысле, что, ну, знаете ли, этого я не изучал и даже не интересовался. И какое мне до этого дело?

- Эти дома опустели, потому что жители умерли! А семей нет, не кому присматривать за опустевшим домом. Такова ситуация в глобальном масштабе. Институт семьи в государстве распался и…

Эта была ошибка. Визитер дал волю эмоциям и заступил не туда, а тертый калач (хорошее выражение) тертый калач Сэм тут же этим промахом воспользовался.

- Да вы что, в самом деле! – заревел он, как медведь. – Я что, еще должен отвечать за институт семьи?! Вы в своем уме? Я что, повинен в смертях каких-то там граждан?

Помятый и компания немного замялись и хотели объяснить. Но тут прозвонил звонок, означающий конец беседы. Сэм перевел дух.

- Наша беседа закончена. Однако, коллеги, я не робот, и тоже все чувствую. Эмпат, да. Я понимаю ваши нужды, но как уже было сказано выше, я должен, обязан отвечать за крупнейшее издательство на континенте, за людей, которые в нем работают. Сокращения необходимы, и они будут проведены. Но! Для каждого сокращенного пособие будет выплачено не за три, а за четыре недели. И помните, я должен думать о тех, кто остался.

Визитеры озадачились новостью, и Сэм, не дав им опомниться, отключил панель.

- Черт знает что! – сняв очки и румяно разулыбавшись сказал Сэм. – Все хотят взвалить на меня свои проблемы. А кто виноват, что эти несколько тысяч не могут предложить рынку что-то кроме своего труда. Интеллект! Интеллект рулит. Дай мне свои интеллектуальные способности, не средние, а самые высокие, дай мне умения, которые превзойдут машину, и я занесу тебя в офис на руках.

Я понимающе улыбался в ответ. Сэм открыл сейф и достал оттуда хрустальный графин. То, что радостно поблескивало в нем, давно считалось незаконным и найти эту жидкость для простых смертных было делом фантастическим. Но только не для Сэма.

- Сейчас выпьем по чуть-чуть.

Я хотел было отказаться, но Сэм уже плеснул жидкость по рюмкам.

- Дорогой Вельдамир! Я счастлив, что ты у меня есть! Счастлив, что есть рядом люди, с которыми можно разговаривать на равных, обсуждать высокое, не опускаясь до низменных тревог.

Мы подняли рюмки. Запах коньячных спиртов наполнил помещение. Видимо, контрабанду привезли вместе с ковром, решил я и втянул носом аромат.

- Дорогой друг! Я хочу выпить за тебя. Таких, как ты, в мире единицы. Да что я, таких как ты, вообще нет! Ты нужен мне, нужен издательству и нужен всему миру. Завтра жду от тебя аннотацию и запускаемся. За тебя, дорогой автор, и за первый триллион!

Коньяк побежал по венам. Я откланялся.

VI

Башня «Форума» была еще видна где-то слева, но здесь, в предместье уже мало что напоминало об эко-стеклянном полисе и его обитателях. В этом районе царил неформатированный шум, мусор и токсичность отношений.

Улицы с названиями давно забытых героев вели меня уверенно. Я знал их, как свои пальцы, а они, несмотря на редкость встреч, помнили меня. Старый фонарь, который давно перестал быть источником света, раскланялся со мной на манер героев 19 века, местный старик-алкоголик, сиживавший на своем крыльце еще 35 лет назад, поднял ладонь в неопределенно-приветственном жесте. Птички… (Птички? Я забываю об обыкновенных птицах, которые живут по соседству с людьми и чирикают, сидя в гнездах, рядом с прожорливыми бестолковыми птенцами), так вот, птички, летали с ветки на ветку, беспардонно галдели и садились на подоконники. Как ни странно, это никого не раздражало, наоборот, старушка с чумазой девчонкой кормили их какими-то зернами в черной кожуре. Кажется, это семена подсолнечника.

- Баба, дай еще семок! – девчонка почесала разбитую коленку. – У меня закончились.

- Так ты сама-то их не ешь, воробьям кидай.

Девчонка отрицательно затрясла головой даже не пытаясь скрыть свое вранье. – Не ела я!

Обе дамы – старая и маленькая засмеялись. Старая отсыпала своей напарнице зерен.

- Здрасьте! – девчонка по-хулигански улыбаясь (нет, девочке больше подойдет слово «озорно», да, именно так - озорно улыбаясь) смотрела на меня и кидала в рот по одному зерну.

- Добрый день. – ответил я. Оказывается, забыл, как разговаривают с детьми.

- Ищите кого? – это уже бабка.

- Да… нет, я не ищу, я знаю дорогу. Просто давно не был. А вы…?

- А мы с южной окраины переехали. – Ответила вместо бабки девчонка.

- Да, наш квартал зимой расселили. – поддакнула бабка. - Так мы сюда. Здесь дом пустовал.

Мне было непонятно, зачем эти две совершенно незнакомые мне женщины рассказывают свою историю. Неуместно, учитывая, что моя информационная загруженность и среднесуточный уровень стресса итак выше предельно допустимых норм.

- Семки будете? – девчонка протянула мне горсть черных зерен. Какая гадость.

- Боюсь это не гигиенично. Твоя ладонь потная и грязная, а эти зерна, наверняка, не прошли термической обработки. Поэтому я откажусь от предложения.

Девочка изобразила недоумение на чумазой мордашке и повернулась к бабке. Старушка ответила ей улыбкой, содержащей коктейль из понимания, утешения и ободрения. Удивительно, что представители низших слоев обладают гораздо более богатой палитрой эмоций. Обдумаю это после.

Пожилая дама обратилась ко мне:

- Вам на какую улицу? Я подскажу, если вы заплутали.

Заплутали - этот архаизм, пожалуй, можно будет использовать. Надо только разобраться со смысловыми оттенками.

- На улицу… мне на улицу…эээ-этого…

Девчонка хмыкнула.

- Такой улицы здесь нет.

Мне не хотелось говорить им, куда я иду. Но и оставить вопрос совсем без ответа было бы не вежливо.

- Чохова.

Девчонка покатилась со смеху.

- Чехова, молодой человек.

- Конечно, Чехова. Это я так пошутил.

Странно, мне стало неловко за свою крошечную ложь. Почему? Как будто эти плохо умытые люди сочли меня безграмотным. Сейчас мало кто помнил фамилию автора Чехова, но они, кажется, знали. Возникло ощущение, что я опрофанился! 1) опрофаниться – слово из лексикона моей бабушки. Я гордился, что в запасе у меня есть целая коллекция старинных слов, которые были изюминкой моих текстов.

Я пошел к повороту.

VII

Сгоревший павильон сбил меня столку. Я никак не мог понять, куда поворачивать. Здесь направо, красная крыша двухэтажного дома, от него сразу влево. Или вправо? Я остановился в нерешительности.

- Пойдемте, я провожу. Чохов туда. – Чумазая, щурясь на солнце, не переставала улыбаться, и мы пошли.

Два поворота, и вот я увидел дом.

- Сергей Владимирович, к вам гость! – заорала девчонка у знакомой мне калитки. В этом квартале, старом и патриархальном, почти у всех были дворы и калитки. Я потянул за веревочку, щеколда поднялась, и калитка скрипуче распахнулась.

На «Сергей Владимирович» раздался раздирающий душу кашель. На крыльцо вышла старая женщина.

Я подошел и обнял маленькую хрупкую фигурку.

- Заходи, Володя. Отец не в духе, правда.

Когда было иначе? - подумал было я, но женщина привычным жестом положила руку на моё плечо и подтолкнула ко входу.

- У нас новая печь, я напекла лепешек.

- Эй, до свидания!

Я обернулся на звонкий голос. Чумазая отправила в рот очередное зерно и выплюнула шкурку прямо на дорогу.

Дикарка. – подумал я, а вслух произнес. – До свидания.

Женщина была моей матерью. Мужчина отцом. Когда долго живешь один, перестаешь воспринимать себя как принадлежащего кому-то ребенка. Особенно, если ты импозантный моложавый мужчина, недавно отметивший с помпой 80-летний юбилей, мировая знаменитость, давно утратившая эмоциональную связь с родителями. Когда я не вижу их несколько месяцев, лица практически стираются из памяти. Было время, я даже помещал их голограммы в браслет здоровья и периодически смотрел, чтобы оживить в памяти. Но со временем лица совсем перестали казаться родными. Я много писал, много ездил, круг общения расширялся. А в родном доме мне были рады все меньше. Я бы перестал ездить совсем, но …

Отец сидел на кресле в пол оборота к окну. Эта поза была его кредо. В пол оборота – значит видеть, что происходит за окном и что твориться в доме. Перед ним старый, неудобный низкий стол. На нем лекарства, ручка и блокнот. Все здесь – анахронизмы, всё, включая хозяина.

- Здравствуй, - промямлил я.

- Мы тебя не ждали.

- Заходи, Володя, не слушай.

- Какой же он Володя! Он Вельдамир.

- Я лучше руки помою.

- Помой. Умывальник во дворе. Найдешь, как включить? Роботов, извини, нет.

- Иди-иди. А ты знаешь, у меня сегодня настоящее варенье.

Я вышел во двор и прикрыл дверь на веранду, затянутую сеткой. За спиной раздался рассерженный кашель.

- Ну хватит-хватит, завелся. Давай к столу. Будем пить чай на веранде.

Умывальник. Я совсем забыл это слово. Надо записать.

----

Вокруг опустевших чашек крутилась назойливая пчела. Проникла-таки за сетку. Жужжа, насекомое облетало посуду, примериваясь, куда бы свалиться. На выбор были стеклянная вазочка с остатками варенья, керамическая с отбитым краем тарелочка меда, кувшин со сливками. После недолгих колебаний пчела выбрала стекло.

- Я тебе уже все сказал прошлой осенью. Больше помогать не буду. У меня нет сил, как видишь. Я умираю, дай мне дожить спокойно свой век, не тратя его на чужую жизнь.

Я подыскивал аргументы. Пчела делала тщетные попытки отклеить крылышки от красного болотца, но чем сильнее она старалась, тем большее число конечностей увязало в липкой массе.

- Во-первых, не на чужую. А во-вторых, я не понимаю, почему ты не хочешь отправиться в клинику. Лечение дает прекрасные результаты.

- Потому что у нас на это нет денег. А твои деньги я не возьму, они лживые.

- Отец, к чему эти позы?

- Всё, разговор окончен. Мне не нужна твоя помощь, тебе не нужна моя.

- Я не понимаю, почему нельзя вылечиться как все нормальные люди, обновиться… ты ведь соглашался раньше и это подарило вам лишние 20-30 лет. Тем более, средства есть. Не всем так везет.

- Да что ты говоришь! Действительно, так везет не всем. Большинство людей не вписались в этот фейковый мир и остались за его бортом.

- Ты не слышишь…

- Это ты не слышишь! Ты зарабатываешь свои деньги ложью. Все, что ты делаешь, насквозь фальшиво.

- Ну, снова.

- Да, снова! Вы создали лживый мир, не настоящий. И живете в нем. Но этого мало, вы обманываете нас – миллионы людей – и убеждаете что он правдив и реален. И даже это не всё, вы заставляете нас жить по вашим законам, законам, поощряющим фэйк. А я не хочу!

Отец накалился, и я решил не давить. Отломленной сухой палочкой я подцепил пчелу. Она с трудом вытащила пары передних и средних лапок, но крылья прочно увязли в сиропе.

Отец наблюдал за мной, сидя в пол оборота.

- Так ты ей вырвешь крылья.

- По-другому никак. Слишком густой сироп.

- Ну так разбавь.

Отец, не дожидаясь моего понимания, взял стакан с водой и чуть плеснул на край вазочки.

- Это же просто, надо только чуть-чуть подумать.

Сироп поплыл. Пчела без особых усилий вытащила конечности из сладкого плена и перебралась на палочку. Я приподнял занавеску и кинул пчелу в траву.

- Свободна! – сказал я с торжествующей улыбкой.

- Ее все равно муравьи сожрут.

Улыбка померкла. Я помолчал. Но время шло и надо было добиться результата.

- Отец, ты поможешь мне?

Молчание.

- Я иссяк. Пустота в голове.

- Ну так обратись к… к чему вы там все время обращаетесь?

- К искусственному интеллекту.

Вместо реплики отец ответил гримасой. За сетчатой дверью у плиты копошилась мать.

- Пойми, я мастер человекопрозы. Я не могу обращаться к искусственному интеллекту.

- К искусственному! – отец явно готов был высказаться. - Естественного не осталось!

- Опять.

- Да, опять! Искусственный интеллект, искусственная жизнь. Всё не по-настоящему. Все в облегченном варианте. А настоящая жизнь не бывает легкой. Она и есть проза. Человекопроза.

Я начал закипать.

- И что мне прикажешь? Жить здесь, в трущобах?! Варить еду на огне? Умываться черт знает как? И от этого мне станет легче работать? Я наловлю вшей и ко мне придет вдохновение?

- Да, именно! Придет вдохновение. Когда до тебя дойдет, мы – люди только потому, что научились преодолевать эти трудности. Научились искать, изобретать, мастерить!

Я махнул рукой.

- Ну скажи мне, как развести огонь, допустим, в новой плите?

Я оглядел сквозь дверной проем странный агрегат.

- Не имею представления.

- А ты представь! Ну, давай, иди туда, посмотри, подумай.

- Отец, у меня мало времени.

- Вот! Ты даже не хочешь дать себе труда разобраться.

- Зачем?

- Затем! Мозг должен думать, искать решения. Не запрос делать … кому там вы делаете, а искать. Сам!! Только тогда он начинает делать то, что ты не умел и не умеешь, хотя изо всех сил стараешься.

Я вопросительно поднял бровь.

- Творить, вот о чем я!

Я потер висок.

- Только труд делает человека человеком.

- Банально, отец.

- Это не банальность, это высшая истина. Труд во всех его проявлениях, и в первую очередь я говорю о труде мысли. Человек думает, ищет и тем развивается. Он пытается придумать, как развести огонь, как высчитать, сколько золота в короне, как построить в тундре дом из снега, как переплыть океан на плоту, как, черт тебя подери, научиться кататься на велосипеде. Человек тысячелетиями искал информацию, собирал ее по крупицам, искал, обрабатывал, отбрасывал ненужное и систематизировал. Писатели исписывали сотни страниц и при этом старались экономить бумагу и чернила. Они не делали «копировать-вставить», они формулировали все в голове – В ГОЛОВЕ – а уж потом выкладывали мысль на бумагу. И только так, только так человек становится творцом. И если хочешь, становится подобен Богу.

Отец хотел добавить что-то еще, но приступ кашли вовремя остановил тираду. К тому же, слово «бог» мне показалось наилучшим финалом такой патетической речи.

Солнце окрасило оранжевым стекло веранды. Пора было возвращаться.

- У меня мало времени, - устало повторил я. – и мне нужна помощь. Я не могу найти сюжет, не могу почувствовать персонажа и мне не хватает слов для … для моего жанра. Помоги мне, хотя бы наброском, пунктиром.

- Это у меня мало времени. Его уже не осталось, а я все еще жду, когда мой сын-писатель пойдет по стопам писателя-отца.

- Значит, всё?

Отец сжал губы и рот превратился в щель. Мать оставила плиту и ушла из поля зрения.

Я встал. В области груди зарождался холодок отчаяния. Что мне делать? Где теперь брать слова, где искать основу новых текстов?

Несколько шагов и я уже стоял у прозрачной двери.

- Что, деньги теперь не предлагаешь?

Отец всегда знал, как отвесить пинок напоследок. Я обернулся.

- Писателем может зваться лишь тот, кто по-настоящему что-то создает - не просто пишет буквы, а сочиняет. Это тяжелый труд. В поте лица. Запиши, а то забудешь. – Отец вытер платком покрывшийся бисером пота лоб. Голос его заметно ослабел. - Поэтому писателям ставят памятники и называют улицы их именами. Тебе этого не понять. А я больше не буду помогать тебе обманывать человечество.

Я вышел за сетчатую дверь.

Вечерело, насекомые уже угомонились. Облака приобрели розовый цвет, тень от куста закрыла почти весь двор.

Возле калитки со стороны улицы возилась в пыли Чумазая, рисовала палочкой странную систему квадратов, нумеровала каждый, а затем прыгала на них поочередно, используя только одну ногу. Кажется, это была примитивная игра. Дикость.

Я открыл калитку. Матери не было видно, так что прощаться не пришлось. Хорошо, трудно было видеть ее стремительно стареющее лицо. Мать старалась поддержать отца, поэтому тоже отказывалась от био-обновления.

Свернув направо, я пошел к повороту.

Нет, но что дальше? Надо было браться за новый роман, а писать было не о чем. Зачем я ушел? Может, надо было дожать его. Вернусь. Я повернулся и наткнулся на Чумазую. Она догнала меня, ее бег был бесшумным, потому что девчонка носилась босиком.

– Вам передали. – сказала она и протянула сверток.

- Кто? – тупо спросил я и увидел, как мать за калиткой подняла в прощальном жесте руку.

Девчонка сунула мне сверток в руку и умчалась. Я поднял руку в ответ. Мать, излишне, как мне показалось, ссутулившись, побрела к крыльцу.

- Что ты ему дала?! – донеслось из дома.

- Лепешки, лепешки дала, успокойся.

Вместо следующей фразы загремел кашель. Я развернулся и пошел в город.

VIII

Домой я отправился во флай-каре. Нужно было сэкономить время, по дорогам плыли толпы протестующих. Неудачники делали бессмысленные попытки изменить ситуацию, потрясая в воздухе плакатами с лапидарно сформулированными требованиями. Наивно полагать, что кто-то прочтет эти надписи, всерьез ими заинтересуется и затем начнет вносить незамедлительные коррективы в отлаженную работу государственного механизма. Глупо и эгоистично. Вероятно, подобный инфантильный подход к решению проблем и приводит к тому, что человек в конечном итоге оказывается на обочине жизни. Мысль интересная, стоит ее обдумать.

Мимо окна флай-кара пролетела петарда. Я отшатнулся. Послал мысленное ругательство в адрес придурка-стрелка. Отправились бы лучше учиться, повышать квалификацию, получать новые знания. Говорю, как социальная реклама на парящих баннерах, но что делать, тезисы эти верны, а подходы конструктивны. Уж лучше, чем стрелять фейерверком по успешным жителям полиса.

Я попытался развернуть сверток, переданный матерью. Разорвал верхний слой бумаги. Бумаги нынче не найти, я даже удивился. И при других обстоятельствах включил бы эти исписанные какими-то каракулями листы в свою коллекцию раритетов. Но листы пропитались маслом.

Кар уже подлетел к парадному крыльцу и искал место, чтобы пришвартоваться. Верхняя парковка была сегодня закрыта в виду какого-то провокационного сообщения в полицию. Открытым остался частный отсек, инфракрасная охранная система делала его более чем безопасным. Но это если подлетать на своем транспорте. А я уже давно не брался за руль, предпочитая делегировать заботу водителям. Как говориться, кто на что учился. Сам я в поездках работал над идеями.

Сверток приобрел неопрятный вид, и его содержимое в виде жареных лепешек, заполнило пространство кара резким, вульгарным ароматом. Не то, чтобы я был ханжа. Но если в том мире – мире диких чумазых детей, насекомых, умывальников эта убогая и весьма вредная по составу еда казалась приемлемой, то в элитарном районе полиса подобные кулинарные древности вызывали как минимум недоумение.

-Ого, вот это запах! С ума сойти!

Я вздрогнул. Обычно водители не говорят с пассажирами, моветон. Этот оказался из болтливых. И одной репликой он не ограничился.

- Давно ничего подобного не чувствовал, - и он втянул носом аромат стряпни (слово «стряпня» относится к устаревшим и является одной из жемчужин моей коллекции). – Где вы это взяли? Чудеса!

Как неприятно. Даже водитель выразил свое фи по поводу запаха жареного в масле теста. Известно, маргинальные слои населения не гнушаются вредной самодельной едой, но здесь видимо другой случай. Мне стало неловко и я, не ответив на издевку, вышел.

- Поделитесь адресом, серьезно! Я буду благодарен, не всякий день такое найдешь в нашем эко-пластиковом городе.

Водитель крикнул что-то еще, но я не слушал. Какая наглость. Надо будет пожаловаться на бесцеремонное поведение. Как же они, все-таки распоясались.

И зачем она мне сунула это? Материнская нежность или что-то в этом роде? Настроение было окончательно испорчено. К тому же, выходя из кара я наткнулся взглядом на чье-то лицо в толпе. Чье-то неприятное лицо. Даже не лицо, взгляд. Но попытавшись найти его повторно я увидел лишь мешанину гримас, которые были адресованы не мне. Попытался припомнить, где я видел эти глаза, но впечатление было столь мимолетным, а события дня настолько меня утомили, что решение, облеченное в короткую фразу «да ну!» показалось самым правильным. Мозг устал.

Я собрался выкинуть пакет в ближайший контейнер мгновенной переработки. Он был переполнен. Необычно. Я, поздоровался с электронным швейцаром и направился к лифту. Утилизирую дома, решил я, завернул пакет потуже и вошел в стеклянную кабину. Лифт плавно взлетел, но что-то царапнуло меня через стекло. То был чей-то взгляд.

IX

Чтобы восстановить силы, мне потребовался час в капсуле сна. Посвежев и выпив зеленого кофе, я принялся за работу. Город уже погрузился в глубокие сумерки, которые украсили биллионы огней – мое любимое время суток. Настроение улучшилось. Справедливо рассудив, что помощи от отца более ждать не следует, я решил взяться за дело сам. В конце концов, когда-то я работал без подсказок, ведь как-то же я заработал себе имя. За почти полвека активной творческой деятельности и самостоятельной жизни, я кое-чему научился. Да, отец прав, я немного расслабился, пользуясь ИИ и всевозможными редакторами. Но, как любой спортсмен, уже бравший высоты, я смогу заново войти в форму. Нужно немного потренироваться.

Мысль не шла. Она как бы выглядывала из-за угла, и я даже мог разобрать, что она вполне жизнеспособна, но как только я подбирался к ней ближе, мысль тут же скрывалась в какой-то глубокой темной норе, напоследок показав лысый хвостик.

Я устал быстрее, чем планировал. Требовалось отвлечься.

– Новости. – громко произнес я, и панель визора тут же засветилась. Полис будоражило. Диктор рассказывала о выступлениях бастующих, на экране мелькали все те же примитивные лозунги и гримасы. Все было схожим, однако на экране промелькнуло что-то, привлекшее мое внимание. Наше издательство! В следующую секунду раздался звонок телефона.

- Приветствую, Вельдамир.

Редактор отобразился на экране. Шеф звонил не часто, это вселило смутное чувство беспокойства.

- Уже видел новости?

- Смотрю.

- Я думал, что сегодняшняя встреча все разрешит. Во всяком случае, мне казалось, профсоюзу я все объяснил доходчиво. И тут на тебе! Несколько сотен стоят вокруг «Форума» и орут в громкоговоритель. Варварство!

Голос был бодрым и с нотками юмора, но едва ощутимый вначале маячок беспокойства почему-то продолжал мерцать в сознании.

- Да, мне тоже казалось, что ваша беседа шла к логическому завершению.

- …и представляешь, - не вполне дослушав, перебил редактор, на что они покушаются? На самое святое! На наших авторов! А ведь в издательстве стоящих авторов по пальцам пересчитать.

- Да, да нас таких немного – рассеянно ответил я. – Минутку, я не понял, что ты говоришь?

- Говорят о тебе в громкоговоритель. Ну и о других тоже, но в основном о тебе. Видите ли, ты много зарабатываешь. Хватило бы на сотню рабочих. Ну и что? Я бы им сказал! Да на твоей интеллектуальной человекопрозе держится вся наша богадельня. Ишь, чего захотели – тебя сократить. А их вернуть. Ха-ха. Не дождутся.

Маяк вспыхнул ярче.

- Но почему обо мне?

- Вероятно, они видели тебя во время нашей встречи. И образ зафиксировался, ну, ты понимаешь. Кого увидели, на того собак и спустили.

Спустили собак – это я подарил Сэму эту фразу. Он понимал ее буквально, и мне, как носителю человеко-юмора, пришлось ему растолковывать. Когда-то так говорила мать, когда отец принимался журить меня по любому поводу. Журить – что-то сегодня со мной не так, ветхие, поеденные молью словечки так и высыпаются с давно забытых антресолей. К чему это?

- …а я говорю им, на нем держится всё! Его читают, он наш флагман, локомотив, так сказать.

- И что? – я все никак не мог понять, зачем Сэм мне это говорит.

- Да, ничего, собственно. Я просто хотел узнать, твоё сегодняшнее предисловие – это окончательный вариант? Оно, как будто, сырое. Наша последняя книга должна стать бестселлером!

- Последняя?

- Ну финальная, завершающая, крайняя, если ты настаиваешь. – редактор отвесил шутливый поклон. - Так что, запускаем так?

- Нет, нет, я доработаю. Как раз сейчас над этим сижу.

Сэм еще раз поклонился и отключился.

X

Разговор закончился, я сел работать. Но неприятный осадок все время бередил душу. Зачем он звонил? Ничего не значащий разговор с уволенными вдруг обрел продолжение в мою сторону. Почему? Таких разговоров сегодня тысячи по всему полису. Не можешь работать мозгом, работай удобрителем.

Я налил еще кофе.

О! – в нос ударила волна запахов. Вот же черт, пакет с лепешками все еще лежал на столе. Я бросил его в домашний утилизатор. Странно, никакого звука он не издал. Сломался? Я решил проветрить квартиру. И, кстати, составить жалобу на таксиста.

Свежий воздух ворвался в открытое окно с резким порывом ветра. Вечерело. Огни полиса затянули землю мерцающей сеткой до самого горизонта. Засиделся я. А может, бросить все, и махнуть… куда-нибудь туда, за горизонт, или…

Я закашлялся. Но не как отец. Закашлялся, потому что поперхнулся. Горячий кофе обжег руку.

Снизу, прямо из-под подоконника всплыло знакомое лицо. Одутловатое, поросшее волосами, с щербатой ухмылкой. Со взглядом, царапающим закаленное стекло лифта. Только ухмылка в этот раз была еще противнее. Она была злой.

- Какого черта! Что надо?! Вас же уволили! – заорал я от возмущения и неожиданности. – Просто непостижимо, до чего дошло! Я сейчас же составляю заявление в правовой Департамент. Вы доигрались!

Я тряс рукой, в ожидании появления виртуального кистевого планшета, но он никак не появлялся. Что-то заело. Заело –слово из обихода древних механиков, которые имели дело с деталями машин. В браслете ничего не могло заесть. Он просто не работал.

Мойщик завис прямо передо мной. В это раз он был без униформы – еще одно нарушение. Надо не забыть перечислить все, чтобы их взгрели по полной.

- Значит, тебе понадобилось меня уволить?

Я так удивился звуку его голоса, что перестал трясти рукой и уставился на гостя.

- Тебе хорошо живется на твоем 150-м этаже. Нет пыли, нет насекомых. Зачем тебе мойщик окон. И даже если понадобится протереть окно, оно самоочистится. Ты ведь за это платишь большие деньги, да?

Я кивнул.

- Хорошо, что они у тебя есть. И тебе нет дела до таких, как я. Так?

Я снова кивнул, загипнотизированный неожиданностью ситуации. Как кролик перед удавом, вспомнил я лекцию экскурсовода в центральном зоопарке.

Потереть висок, это всегда помогает!

- Да что вы…?! Да кто ты такой? Пошел отсюда!

Почему-то я утратил способность формулировать мысль и ясно ее излагать собеседнику. При стрессе когнитивные способности резко снизились.

- Сейчас, сейчас.

Я стукнул по браслету.

- Не трудись, писатель, меня уже уволили.

- Ах вот как! Тогда какого черта тебе нужно?

- Меня уволили, – продолжал он, будто не слыша меня, – и я остался без денег. Если бы сократили, мне бы выплачивали несчастное пособие три недели. Но меня уволили по жалобе, и пособия нет. Заплатили за последнюю смену по дружбе. «Это все, что я могу для тебя сделать» - сказал босс. «Иначе трудовая инспекция сожрет. А я должен думать о тех, кто остался».

Где-то я уже это слышал сегодня.

- Послушай, - сказал я примирительно, - Если ты хотел мне объявить о своем увольнении, я тебя услышал. И рад, что ваша контора, как ее? - «Сияние», что она законопослушна. Но то, что ты явился сюда, вечером, вторгся в мое приватное пространство может грозить тебе большими неприятностями. Ты понимаешь, что я говорю?

Я вдруг подумал, что эти малоинтеллектуальные маргиналы не всё могут уловить из сказанного им в высоком темпе. Тем более, что мои формулировки требуют определенного уровня разви…

- Твою мать! Какого хрена?!

Я отскочил от окна. В лицо мне смотрело дуло допотопного пистолета. Уже лет семьдесят, как такие стволы вышли из обихода. Им на смену пришло ультразвуковое и свето-шумовое оружие, а эту рухлядь можно было найти разве что в музеях и на свалках.

- Ты думал, что можно вот так легко лишить человека работы и потом попивать кофе, любуясь видом. Да? Так ты думал? – в голосе Мойщика несмотря на хрипоту появились визгливые нотки. Темп речи убыстрился. - Ты считал, что можно выкинуть человека за борт и он спокойно с этим смирится?

Я не знал, что ответить на прямо задаваемые вопросы, но, кажется, этого и не требовалось. А если уж отвечать, то да, примерно так я и считал. Однако, в эту секунду, когда металлическое дуло смотрело мне в переносицу, утвердительный ответ казался не совсем уместным.

- Так вот, чувак, (странное слово, не слышал, запишу) ты ошибался.

Я ошибался? В чем? Я не совсем понял фразы и решил уточнить.

- В чем, простите?

- …и теперь ты - покойник. – игнорируя мой вопрос закончил Мойщик. В следующую секунду он нажал на курок.

Щелк.

XI

Сухой звук вызвал недоумение у нас обоих и эти схожие чувства отобразились на лицах каждого. Но если мое лицо выразило чистое удивление, то лицо Мойщика выражало целую гамму чувств, в которых недоумение смешалось с досадой, через мгновение сменившееся злостью. Он на секунду повернул дуло, рассматривая спусковой механизм, и тут в моей голове прояснилось.

До этой секунды я словно пребывал в реалистичном рапиде. Неспешная беседа, закат, странный разговор с редактором. И вдруг… этот «щелк» словно включил в моей голове новую программу. «Теперь ты покойник» - сказал гость. Покойник. Это он обо мне? Это значит, что сейчас я еще разговариваю, и по моему пищеводу течет полезный зеленый кофе, а в затылке я до сих пор ощущаю приятную легкость, которую оставляет капсула сна. Но через секунду, после более громкого щелчка этого допотопного пистолета моя голова, которая сегодня собралась работать по-новому, моя голова разлетится на множество багровых разновеликих ошметков, шелковый ковер пропитает безобразная лужа крови, кружка выпадет из рук и тоже добавит пятен, а это одутловатое лицо, удовлетворившись произведенными изменениями реальности, снова мерзко щербато улыбнется и уплывет в неизвестность. Возможно, даже плюнет в оставленную кашу. А я будут лежать здесь… сколько? Пока меня не найдет уборщица. Но я велел ей приходить только когда я делаю запрос. То есть скорее всего, я пролежу здесь долго, я не поеду в сторону заката или еще дальше, а напротив, буду медленно истлевать и издавать ужасающий запах, похлеще жареных лепешек.

Все это пронеслось в моей голове в долю секунды и нарисованные перспективы справедливо показались отвратительными. Я не хотел так. А значит, ситуацию нужно было изменить.

Мойщик снова повернул на меня дуло. И я прыгнул.

Не знаю, в каком романе великого литературного прошлого, могла бы возникнуть такая сцена. Тем более с участием высокооплачиваемого писателя средних лет, на носу которого сверкали элегантные очки, а зеленый кофе оптимальной температуры все еще плескался в кружке. Но она возникла. Я прыгнул из окна квартиры, находящейся на 150-м этаже на Мойщика окон, который парил перед подоконником во флаере кустарного производства с направленным в моё недавно омоложенное лицо пистолетом. Я хотел изменить в ситуации хоть что-то. И я прыгнул.

Одутловатый не ожидал. Поскольку флаер был рассчитан только на одного пассажира, лишнего места на платформе не оказалось. Детально продуманного плана тоже не было. Доминирующей мыслью стало стереть гадкую ухмылку с одутловатой морды, попутно уйдя с линии огня.

Когда мои пальцы вцепились в сальную голову (полное отсутствие гигиены – один из признаков низкого социального статуса), Мойщик взревел и ухватился за поручни. Флаер накренился, я потерял точку опоры и повис. Рев перешел в вопль, думаю, его не было слышно внизу. Конечно, могли обратить внимание соседи, если бы окна были звукопроницаемыми. Но у нас в элитарном сегменте, слава Богу, было иначе.

Из-под моих ногтей на лысеющем черепе выползали кровавые борозды, и я понимал, что долго так не продержусь. Нога пыталась найти опору, однако закинуть ее на поручень не получалось. Флаер издал предупреждающий сигнал. Мойщик, сделав усилие, вывернул руку с пистолетом.

Бах!

Полноценный выстрел кардинально отличался по уровню децибел от осечки. Я оглох, в ушах зазвенело, на долю секунды ориентиры смешались. В правом плече стало горячо, и это придало силы. Я закинул ногу на поручень, перехватил Мойщика за воротник, подтянулся…

- Ааааааааааа!

На падение соперника я не рассчитывал. Просто боролся за эту определенную секунду и – вдруг он выпал. Низкие поручни кустарного флаера не помогли хозяину удержаться на платформе.

Крик улетевшего вниз Мойщика затих.

Флаер стабилизировался. А я все висел с внешней стороны, с закинутой на поручень левой ногой. Закат догорал. Улиц практически не было видно, на сотни километров вокруг разливался поток огней и только далеко на линии горизонта еще виднелась полоска светлого неба с багряной кромкой. Будет ветрено, подумал я.

XII

- Неожиданная волна протестов, прокатившаяся по улицам полиса на этой неделе, вылилась в мультипрофессиональную стачку. К забастовке, объявленной советом профсоюзов, в числе прочих примкнули предприятия общепита, представители транспортной сферы и колонисты-озеленители, чья основная деятельность протекает на окраинах нашего полиса. Особо чувствительной для граждан оказалась остановка предприятий по переработке мусора. В связи с остановкой перерабатывающей цепочки автоматически отключились утилизаторы по всему городу. В результате миллионы людей столкнулись с давно забытой проблемой. Сейчас бытовые, и в частности, пищевые отходы складируются дома, что напрямую противоречит экологическому законодательству. К тому же пищевые отходы стремительно портятся, что приводит к небывалому по концентрации выбросу сероводорода, который получается в процессе гниения. Послушаем мнение экспертов по данному вопросу.

- Что ж, этого следовало ожидать. Ситуация дошла до своей критической массы. Люди, столкнулись с проблемой, которой, как говорили мои оппоненты, просто не существует. В результате сегодня она приобрела неконтролируемый характер. Социальная сфера перестала справляться с возникающими задачами, и мы вынуждены иметь то, что имеем – тотальную безработицу. Требовались экстренные меры по перепрофилированию огромного числа сокращаемых людей. Но их не было. В результате люди нашли способ обратить на себя внимание. Наши социальные завоевания, к которым человечество шло не одно столетие, рухнули под напором научно-технического прогресса, который, к слову сказать, призван облегчать, подчеркиваю, облегчать, а не усложнять жизнь людей. Подытожу перефразированными словами классика: забастовка, о которой всё время говорили профсоюзы, началась!

- Благодарю вас за озвученное мнение. А что по этому вопросу думают в другом лагере.

- То, с чем мы сегодня сталкиваемся можно назвать одним словом – безответственность.

- То есть вы согласны с коллегой-экспертом?

- Не торопитесь. Мы столкнулись с безответственностью тех, кто устраивает забастовки, парализуя тем самым работу, и я даже не побоюсь этого слова, жизнь целого полиса. Конечно, люди всегда сталкиваются с теми или иными проблемами, кто-то бывает уволен, в ком-то перестают нуждаться, но ведь, согласитесь, это вопрос личной заинтересованности. Кто, как не мы сами, должен беспокоиться о собственном будущем? Уже два года в полисе работают программы по психологической и профессиональной адаптации кадров. Однако, большинство людей не спешили принимать в них участие. Предпочитая надеяться на любимый авось. Ведь мы же все прекрасно понимаем, проблема возникла не сегодня. Однако профсоюзы вместо того, чтобы активизировать работу с трудовыми коллективами по их подготовке к переходному периоду, просто закрывали глаза на грядущие перемены. Удобнее было думать, что при необходимости мы соберемся и нанесем удар, отстоим свои права и все вернется на круги своя. Но прогресс неотвратим. Тектонические сдвиги, которые происходят с внедрением искусственного интеллекта, современных производственных технологий, уже вовсю идут. Нельзя остановить движение континентов. Нельзя запретить повсеместное внедрение автоматизации. Нужно как древние подстроиться под перемены, эволюционировать. Только в этом случае мы сможем двигаться в одном направлении со всем миром.

Я отключил портативный визор в такси и вышел у входа в «Форум». Парадный вход с золотыми светящимися ступенями был измазан краской. Мусорные кучи ворошил ветер. Пришлось перешагнуть завал, чтобы войти в здание.

Я был зол. Половину ночи и утро было потрачено на объяснение с полицией. Пришлось многократно рассказывать о конфликте с Мойщиком, жалобе и его вечернем визите. У меня дико болели руки, оцарапанное пулей плечо саднило, пришлось снова прибегнуть к восстановителю, но помогло слабо. Любое усилие отдавалось непривычной ломотой в мышцах. После завтрака нагрянули репортеры. Пара журналистских беспилотников все утро летали перед поим окном.

Естественно обещанное предисловие так и осталось в черновике.

Утренние попытки дозвониться до Сэма не увенчались успехом. Он был недоступен. Я даже решил, что это очередные последствия забастовки. Всё стало нестабильным и пошло кувырком.

Но переговорить с шефом требовалось, и я, не выспавшись, все же поехал в «Форум».

Вопреки сложившейся традиции привычной лучезарной атмосферы в башне не наблюдалось. Народу было мало, а те, кто попадался, имели сумрачный и озабоченный вид. Я поднялся наверх.

Секретарши на месте не было, и этот момент сильно меня обеспокоил. Всё, что протекает привычным образом и вдруг – вдруг! - меняет свое русло, вызывает беспокойство. Если реки начинают течь вспять или горы меняют свои очертания – это рождает тревогу. Не за горы мы в тот момент тревожимся, нет. Тревога за завтрашний день начинает обуревать всех, ибо, если нечто повлияло даже на горы, стоящие незыблемо миллионы лет, то что говорить о нас, простых людях, мягких и уязвимых, которые даже при современном развитии медицины едва дотягивают до ста пятидесяти.

Секретарши Сэма, незыблемой, как Эверест, вдруг не оказалось на месте. Тревога росла.

Дверь в кабинет Сэма блокировал электронный секретарь. Я представился, легкий щелчок дал понять, что входить можно.

Сэм без привычной улыбки и потока слов указал на кресло.

- Кофе?

Я кивнул, шеф нажал кнопку на панели стола.

- Кофе, со сливками и сахаром.

- Сливки и сахар могут нанести вред вашему здоровью при регулярном употреблении. – произнес искусственный голос. – рекомендую отдать предпочтение черному кофе температурой не выше 70 градусов по цельсию.

- Нет. – Сэм потер переносицу с чрезмерным, как мне показалось, усилием. – Кофе, сливки, сахар.

- Подтвердите выбор.

- Да, подтверждаю! – затылок говорящего пошел пятнами.

Где-то зажужжало. Я потрясенно смотрел на происходящее, а Сэм упорно не хотел встретиться со мной взглядом.

- А где …? – Я указал взглядом на дверь в приемную.

Сэм зло взглянул в мою сторону, но не ответил – в этот момент в стене открылась панель и выдвижной столик выкатил кружечку с кофе.

- Мне пришлось сократить секретаршу. Решение было принято вчера вечером на узком заседании Совета директоров.

В моем сознании прогремел гром.

- Почему? – я отхлебнул. Кофе был отвратителен и вкусом, и консистенцией.

- Потому что мы не можем позволить себе лишних трат, - Сэм закавычил пальцами произносимую цитату. - Поэтому мы все оптимизируем. Чертовы профсоюзы подали в суд. Они буквально взяли меня за горло.

Я молчал и отхлебывал из кружки. Было очевидно, что секретарша – это не последняя и не самая крупная гора, которая сегодня пошатнулась. Кто же еще?

Сэм бесцельно передвигал предметы по столу. Я ждал. Воздух сильно уплотнился.

- Собственно, поэтому я тебя и вызвал.

Кружка брякнула об стол.

- Ты меня не вызывал, я сам пришел. – напомнил я. – И, кроме того, все утро я пытался до тебя дозвониться. Что-то с телефоном?

Сэм повозил телефон по столу, видимо, проверив таким образом, все ли с ним в порядке.

- Итак…?

- Итак, - Шеф, украшенный по затылку крупными пятнами, повернулся всем телом и как-то очень решительно уперся в меня взглядом. – Итак, мы не можем себе позволить скандалы, тем более сейчас. Я приостанавливаю контракт с тобой.

Воздух стал так плотен, что вдохнуть его никак не получалось. Странно, ведь я, кажется, даже, не принял эти слова всерьез. Да и как можно всерьез воспринять слова о расторжении десятилетнего контракта издательства с самым читаемым мастером человекопрозы во Вселенной.

- Ты разрываешь со мной контракт? – произнес я, после чего воздух пошел в легкие. Вероятно, занял освободившееся от несуразных, нелепых, корявых слов место.

- Не разрываю, а приостанавливаю. Согласно пункту…Секретарь! Какой пункт нашего Устава регламентирует разрыв контракта.

- Разрыв какого именно контракта вас интересует? Предлагаю изменить запрос и повторить попытку.

- Пошел к черту! – заорал Сэм на разговорчивую панель. - Вельдамир, (это уже мне), ну серьезно, есть, есть такой пункт.

- Но как ты будешь без меня! – воздух пошел в меня с такой силой, что я, казалось, готов был взорваться. - У нас же следующий роман. Сроки! Я ничего не понимаю!

Сэм меня словно не слышал и монотонно продолжал:

- Юристы покопались, и ведь правда, мы можем переиздавать тебя достаточно долго. Подпункт о том, что в случае дискредитации доброго имени издательства договор с автором и другими сотрудниками издательства, а ты сотрудник…

- Какой я тебе сотрудник?! Ты с ума сошел? Я автор элитарной прозы. У меня эксклюзивный материал, который ценится на вес золота. Буквально!

- … в случае дискредитации доброго имени издательства договор с автором и другими сотрудниками издательства аннулируется.

В животе похолодело, браслет запищал, рассказывая миру о повышенном содержании адреналина в моей крови.

- Но, ты не можешь так со мной поступить.

Слова прозвучали так жалко и жалобно, что мне должно было бы стать противно, но интонация, произнесенного мной, оказалась смутно знакомой и любопытство перекрыло отвращение к самому себе. Где я это слышал?

- Могу.

Я осел на диване.

- Вельдамир, я уверен, что это продлится недолго. Мы приостановим контракт до тех пор, пока все не уляжется. Твоя последняя книга готова. Предисловие... да черт с ним, с предисловием, сойдет и черновой вариант. Твой уход заставит замолчать профсоюз, а заодно станет нашей самой мощной скрытой рекламой. Мы так и напишем на обложке «Последняя книга Вельдамира Волонского». Я уверен, мы побьем все рекорды продаж и войдем в историю.

XIII

Завершение разговора с издателем я почти не запомнил. Сэм что-то говорил, а я вдруг утратил силы. Нужно собраться с мыслями.

Уже в такси я понял, что лечу домой, сделал глубокие вдох-выдох и решил, что так просто они меня не возьмут. Не может быть, чтобы с человеком, тем более со мной могли поступить подобным образом – просто выкинуть на улицу. Нет-нет, это какой-то розыгрыш!

---

Консьерж на входе преградил дорогу.

- Господин Волонский, добрый вечер! Рад вас приветствовать и спешу сообщить, что вашу квартиру опечатала полиция. Доступ ограничен.

- То есть как?

- Проводятся следственные действия. Подробности вы можете узнать у представителя полиции. Стало известно, что несчастный, тот, который упал, потерял работу, благодаря вашей жалобе. И полиция сочла, что это может быть расценено как доведение до самоубийства. А это уже преступление, и поэтому они…

- Но мои вещи?! – крикнул я быстрее, чем подумал. - Там же вещи мои!

- Да, понимаю. Доступ к вещам будет открыт в присутствии управляющего. Но уже вечер, управляющий приступит к своим обязанностям завтра утром.

- Сумасшедший дом! Мне нужно попасть в мою квартиру, понимаете?

- Понимаю. Господин Волонский, вы наш вип-жилец, удовлетворение ваших желаний – наш приоритет. Однако, если правоохранительные органы опечатали квартиру, система блокирует вход. Снять блокировку может только управляющий своим ключом, но сейчас он отдыхает. А электронная система сама не может принять решение отменить решение полиции. Поэтому нужно ждать завтрашнего утра.

- А сегодня мне куда?! Где мне ночевать?

- Вопрос должен быть переадресован социальным службам. Благодарю за обращение. Отбой.

Я негодовал и это еще мягко сказано. Уровень кортизола превышал привычные показатели вдвое. Как это возможно? Так поступать с человеком. Выкидывать буквально на улицу.

На улице, куда меня выкинули, было неуютно. Браслет показал падение сахара в крови, живот поддержал сообщение урчанием.

К сообщению о блокировке гонорарного счета я отнесся почти спокойно. Но что делать дальше?

«Что делать, если ты остался на улице и ночевать тебе негде?»

«Позвоните родным. Обратитесь в ближайшую гостиницу».

Не годится.

«Что делать, если ты остался один на улице без денег?»

«Укройтесь в ближайшем общественном пространстве, например, в гипер-маркете и сообщите о проблеме в социальную службу»

Этого еще не хватало.

«Что делать, если тебе негде переночевать, нечего есть, нет денег и ты не хочешь это афишировать?»

«Позвоните родным или знакомым и попросите о помощи»

«Черт, есть другие варианты?!»

«Попытайтесь обзавестись теплой одеждой. Если вам хочется спать, найдите любую горизонтальную поверхность в защищенном от ветра и осадков месте. Если температура ниже 15 градусов, спать на открытом воздухе не рекомендуется».

Температура воздуха составляла 17,25 градуса, но вряд ли можно говорить о том, что мне тепло. Особенно, если я лягу на горизонтальную поверхность без ортопедического матраса, нано-подушки и гравитационного одеяла.

Живот урчал.

«Где искать еду, если ты остался на улице без денег?»

«Еду можно найти в благотворительных столовых. Их месторасположения в полисе по ссылке. Также остатки еды ищут в мусорных контейнерах, расположенных возле кафе, магазинов».

Первый вариант мне подходил больше. Но, как выяснилось, в элитарном районе, в центре которого стоял мой дом, благотворительных столовых не было. Как и ночлежек. До ближайшей, согласно навигатору, идти 12600 метров.

Силы покидали. На их место заступали отчаяние и голод. В это же время в моей квартире на дверце холодильника стоял прекрасный витаминизированный коктейль, в шкафу лежали теплые эко-вещи, а кровать нагревалась или охлаждалась до нужной температуры. Но в это прекрасное место мне путь закрыт, а через окно, как в детстве, не залезешь. Высоко. А летать я пока…

---

…Когда я висел, зацепившись ногой за поручень кустарного флайера, вариантов спасения было немного. Забраться на платформу не хватало сил, забраться на окно было можно, но в прыжке я задел сигнальную линию, и рама заблокировалась. Но благо, убогий флаер был снабжен голосовым управлением. Я скомандовал «вниз» и медленно приземлился.

Внизу было людно. Служащие дома вытаскивали из гравитационной сети упавшего Мойщика. Сети были внедрены лет двадцать назад и их основной целью было предотвращение последствий суицидов. Прыгуны, как правило, все равно разбивались, но сеть предотвращала появление на асфальте безобразной, бесформенной массы. Кроме того, прыгуны могли повредить транспортные средства других граждан или упасть на голову прохожему. Максимальная высота, падение с которой не приводило к летальности, составляла тридцать этажей. Со сто пятидесятого не выжил бы никто.

…Я бросил флаер за углом дома, подошел к полицейскому. Меня допросили довольно быстро и казалось, что чудовищный и вместе с тем дурацкий инцидент исчерпан. Как выяснилось, тогда всё только начиналось…

XIV

Темнело. Флаер я нашел там, где его оставил – за углом. Какое счастье! Кто-то поставил его боком, наверное, местные мальчишки. Я с трудом перевернул посудину, забрался на платформу. Голосовое управление сработало и корыто довольно уверенно набрало высоту. Я летел домой!

А разблокировал ли я окно?! Паника на секунду охватила меня, но я тут же вспомнил, что, когда после разговора с полицией вернулся в квартиру, снял блокировку, чтобы осмотреть оторванный с одного края карниз.

Найти свои окна не составило труда. К счастью, карниз так и не починили, и он висел, позвякивая о стену. Я влез в окно, флаер остался за бортом. Очевидно, что выходить на свет божий мне придется этим же путем.

Как только я зашел в квартиру, в нос ударил сильный запах чего-то невероятно вкусного – жареного в масле теста. Лепешки! Я закрыл входную дверь изнутри и разорвал бумажный сверток.

Пока зубы писателя впивались в подсохшее тесто и остервенело его пережевывали, голова лихорадочно работала.

Я, Вельдамир Волонский потерял работу, имя, средства к существованию, дом. Я нарушил предписание полиции и проник в опечатанную квартиру. Меня могли обвинить в доведении до самоубийства или того хуже. Надо было что-то решать.

Позвонить родным или знакомым? Просить помощи у своих знакомых я бы не стал даже в случае апокалипсиса. Вторжение в личное пространство в нашем мире всегда считалось дурным тоном. Приличные люди так не делают.

Остаются родные.

Я набрал номер абонента «О». Телефон не отвечал. Видимо, отец решил играть в отказ до конца. Позвонить бы матери, но ее номера я не знал. Никогда не звонил, не было необходимости.

Сколько лет не звонил? Двадцать, тридцать? Я остро ощутил, что там, в заброшенном районе полиса, за низким заборчиком стоит дом – мой дом. Там двор и куст с жужжащими пчелами. Там горячие лепешки и варенье в вазочке. Там мать и отец.

В квартире стало совсем темно. Свет я не включал, чтобы не быть замеченным. Кем? На моем этаже освещенное окно не могло быть увиденным, однако чувство опасности прочно поселилось под рубашкой. 24 часа назад я был представителем интеллектуальной элиты, а сейчас я аутсайдер с рухнувшей репутацией.

Дверной замок защелкал, кто-то пытался открыть его снаружи. Возможно, управляющего все-таки вызвали? Но теперь из вип-жильца я превратился в нарушителя закона и это меняло дело. Несколько секунд мне потребовалось на то, чтобы схватить куртку, сунуть в карман сверток с лепешками и еще столько же, чтобы перелезть через подоконник. Флаер отделился от края дома. Небо на востоке посветлело и окрасилось в розовый. Я прикинул примерный курс и направил посудину, ставшую мне родной, в сторону рассвета.

XV

Открытая калитка и тишина – не утренняя, сонная, а мертвая, пустая встретили подлетевшего блудного сына. Я зашел в дом, уже зная, что никого там не найду. Внутри почти всё стояло на своих местах, разве что кресло отца было развернуто внутрь комнаты, да тканные дорожки лежали скомканными возле стены. Возле кресла на низком столе было пусто. Под ним лежал отцовский телефон. Семь пропущенных от абонента «Володька». От меня.

…Сколько я просидел, глядя на этот нелепый пустой стол, сказать сложно. Но когда легкие шаги заставили меня поднять голову, дом был залит солнечным светом.

В дверях стояла Чумазая. Она робела, и озорная улыбка до поры пряталась за серьезностью.

- Ему стало плохо.

- Кому? – по сложившейся традиции я задал девчонке глупый вопрос.

- Вашему папе, Сергею Владимировичу. Скорая увезла его в больницу. – собеседница отправила зерно в рот.

Я от волнения на секунду зажал свой. Теперь всё понятно. И не всё потеряно!

- В какую больницу? Мать поехала с ним?

- Да. Моя бабушка им помогла собраться. Семки будете? – она протянула мне ладонь с семечками, а в другую сплюнула шелуху.

- Давай.

Рассказ Чумазой прояснил следующее: у отца случился приступ вечером. Скорая забрала его в больницу. В какую Чумазая не знала. Но, вероятно, знала ее бабушка, которая сейчас спала. Дело осложнялось тем, что у отца не было страховки. Но если я узнаю, где он, то смогу оплатить лечение.

Мысль о том, что платить мне теперь нечем, пронзила насквозь. Страх за родителей на время вытеснил переживания о себе, но сейчас оба чувства сплелись и усилили друг друга.

Что же мне делать? Что НАМ делать? Где искать друг друга и как друг другу помочь?

Ответов на эти вопросы у меня не было. Единственное, что пришло в голову, это сделать запрос ИИ. Я открыл было рот, но в этот момент телефон выдал входящий видеозвонок.

- Господин Волонский? Здравствуйте.

Я кивнул.

- Я представляю интересы «Разума». Мы в курсе вашей ситуации и хотим сообщить, что издательство по-прежнему заинтересовано в ваших услугах. Потерять такого автора мы не можем.

- Но Сэм… Сэм Михайлович сказал…

- Сэм Михайлович принял поспешное решение. Мы в свою очередь считаем, что руководитель издательства своим недальновидным управлением, и также вызывающим образом жизни дискредитировал репутацию организации. Его траты были чрезмерны. Поэтому нами принято решение отказаться от его услуг.

Сказанное дошло до меня не сразу.

- Отказаться от его услуг? Он уволен?

- Совершенно верно. Мы должны думать о тех, кто остался.

- Но я считал, что Сэм самый главный.

- Всегда найдется кто-то выше, господин Волонский. Итак, вы готовы вновь стать автором «Разума»?

Воздух заполнил мои легкие до предела.

- Да, безусловно.

- В таком случае ждем вас завтра в офисе. И будьте готовы предоставить замысел нового романа.

Телефон отключился. Я ошеломленно глядел в пространство не до конца осознавая произошедшее. Ждем вас в офисе – это значит, что все события последнего времени остались в прошлом? Значит, я снова Вельдамир Волонский, писатель мирового масштаба со всеми вытекающими отсюда гонорарами? Я был готов возликовать, но радость споткнулась о непреодолимую преграду - застарелый творческий кризис мастера человекопрозы по-прежнему был здесь. Он никуда не делся, а единственный, кто помогал мне преодолеть его, подбрасывая год за годом новые оригинальные идеи, сегодня был увезен с приступом в неизвестном направлении, перед этим категорически отказав мне в дальнейшей помощи. Как я теперь буду писать?

- Можно мне лепешку? – Чумазая все еще была в комнате и с интересом поглядывала на торчащий из кармана разорванный, промасленный сверток.

- Лепешку? Конечно!

Я положил сверток на стол, достал последнюю из материнских лепешек и протянул девчонке.

- Спасибо! – уже жуя, крикнула она. Босые грязные ноги вынесли ее на улицу.

Я остался один. В открытую дверь влетела пчела и медленно закружила по комнате. Может это та самая, подумал я. Может, ее не сожрали муравьи, она разлепила свои крылья и вновь готова жить и работать, собирая пыльцу и делая мед. Хорошо, если так.

Машинально я разгладил на столе оставшуюся от лепешек бумагу. Рваные листы были исписаны знакомым почерком. Черновики отца! Большинство строк расплылись под воздействием масла, и все же кое-что можно было разобрать. Я расправил один из верхних листов, наименее пострадавших от масла. И начал читать.

Всегда панически боялся белого листа. Он отражает пустоту, которая царит в голове писателя перед началом новой работы. Что появится на этом чистом поле? Откуда возьмутся мысли, которые выстроятся в образы? Где отыщутся слова для персонажей? Нередко мне кажется, что эта пустота не способна родить ни строчки. Но как из ничего появляется человек, способный впоследствии на великие свершения, так и из пустоты сознания вдруг начинает рождаться история. Пускай сначала она крохотная, несмелая. Пускай неуклюжая и не способная сделать самостоятельный шаг также, как несмышленое дитя, как вон тот мальчишка, что ползает по ковру, пытается встать, падая то вперед, то назад. Но со временем рожденная твоим сознанием идея окрепнет, она станет сильной и значимой. Она сможет жить! Главное, знать, что она есть, она уже существует, нужно лишь постараться найти ее внутри себя и поверить в ее силы всем сердцем. Пожалуй, это всё, что нужно знать об авторе.