Немой на понтах

У вас бывало такое, когда идешь с работы, уставший как собака, думаешь только о том, чтобы доползти до дивана и выключить мозг, а тут — бац! — и твоя жизнь кардинально меняется? Обычно это происходит в кино: герой спасает котенка, прыгает под поезд или принимает пулю за президента. У меня всё было прозаичнее и, я бы сказал, обиднее.

Я, Денис Немов, тридцатипятилетний менеджер среднего звена из Екатеринбурга, вышел в обеденный перерыв за кофе. Обычный день, обычный перекресток. Ничто не предвещало. И тут — хрусть! — что-то тяжелое и холодное обрушилось мне на голову. Последняя мысль была: «Сосульки, чтоб вы провалились, идиотские коммунальщики...»

А дальше — темнота. Не та темнота, в которой снятся сны, а абсолютная, вакуумная. И вдруг — свет. Яркий, режущий глаза. И голос: «Ну вот, еще один. Документы оформим потом, а сейчас — вперед, там тело освободилось».

Я попытался возмутиться, но меня уже куда-то тащило. Как в трубе, знаете? Как будто ты на аттракционе, который забыли смазать. А потом — бах! — и я уже не лечу, а лежу. И чувствую под собой что-то мягкое и пахнущее деревом.

Открываю глаза. И первое, что вижу — потолок. Не натяжной, не побеленный, а из настоящих деревянных бревен, с балками, на которых висят пучки засушенных трав. И птички поют за окном. Не электронные, а живые, с трелями и пересвистами.

«Господи, — думаю, — я умер? Или меня в санаторий отправили? Но у меня же денег на санаторий нет, я ж ипотеку плачу».

Пытаюсь почесать затылок — и натыкаюсь на волосы. Много волос. Длинных. Я, с моей начинающейся лысиной и привычкой стричься под машинку раз в месяц, вдруг обнаруживаю шикарную гриву до плеч! Вскакиваю с кровати (кстати, кровать деревянная, широкая, с периной, в которой можно утонуть) и бегу к тому, что здесь явно служит зеркалом. Мутная поверхность, видимо ручной работы, показывает мне... подростка. Лет шестнадцати, с огромными испуганными глазами, курносым носом и этими самыми волосами, которые сейчас торчат в разные стороны, как у помеси хиппи и пуделя.

— Твою ж дивизию, — говорю я вслух. Голос тонкий, ломающийся. Кошмар.

— И тебе не хворать, — отвечает голос из угла.

Подпрыгиваю на месте и со всей дури прикладываюсь головой о притолоку. Искры из глаз. А в углу, на сундуке, сидит... мужик. Ну как мужик – мужичок. Маленький, лохматый, в каком-то армяке, и смотрит на меня с выражением глубокой, вековой обиды. Знаете, бывают такие люди, которые всем своим видом показывают, что вы им должны, но они слишком гордые, чтобы напомнить. Вот это был он.

— Ты кто? — спрашиваю, потирая ушибленную макушку.

— А ты не признал? — голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Я Прохор. Домовой тутошний я. Третье поколение у вас в роду служу, а ты меня даже не поприветствовал с утра. Молока не налил. Валенки не почистил. Сразу к зеркалу бежать. От молодежь пошла...

Я моргаю. Домовой. Настоящий домовой. Существо из славянской мифологии, которое должно жить за печкой и помогать по хозяйству, сидит на моем сундуке и предъявляет мне за валенки.

— Слушай, — говорю я, садясь обратно на кровать, потому что ноги подкашиваются. — Давай по порядку. Я Денис Немов. Я из Екатеринбурга. Работаю в отделе закупок. На меня сосулька упала. Я вообще не понимаю, где я, кто я и почему ты со мной разговариваешь.

Домовой смотрит на меня с еще большей обидой. Если бы обида была олимпийским видом спорта, он бы взял золото без допинг-проб и предварительной разминки.

— Ох, беда, — вздыхает он. — Опять эти попаданцы. Третий уже за столетие. Вечно вас судьба заносит, а мне потом убирай, стирай, молоко наливай... Ладно, слушай сюда, мил-человек. Ты теперь не Денис, а Святослав Немой, единственный наследник древнего, но обедневшего боярского рода. Твой предыдущий владелец, то есть ты в прошлой версии, неудачно упал с лошади. Видно, судьба. А тебя, видать, взамен прислали. Бывает.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— А... лошадь? — только и могу выдавить.

— Лошадь цела, — успокаивает Прохор. — А тебя только за смертью посылать — сам встал и побежал. Ты давай, в себя приходи, а я пойду в едальню. И чтоб через час молоко было на столе! — и он растаял в воздухе. Буквально. Сидел — и нету. Только легкий сквозняк.

Я сижу еще минут пять, переваривая. Сосулька. Екатеринбург. Ипотека. И теперь я — боярин Святослав, с домовым и, судя по обстановке, без интернета. Мысль о том, что я никогда больше не увижу свой дурацкий офис с вечными отчетами и кофе-машиной, почему-то вызывает не грусть, а странное облегчение. Но тут же приходит осознание: а что я буду делать здесь? Я же менеджер по закупкам! Моя главная суперсила — умение находить лучшую цену на офисную бумагу и убеждать поставщиков дать отсрочку платежа. Какая от этого польза в средневековье?

Встаю, подхожу к окну. За окном — деревянная мостовая, куры в пыли, мужик в лаптях тащит сено. Вдалеке виден чей-то терем. Атмосфера полного погружения в историю, без скидок на реконструкцию.

И тут в голову начинают лезть обрывки чужой памяти. Не моей — его, Святослава. Пацан был добрый, но, скажем так, недалекий. Учиться не любил, мечом махать не умел, всё норовил сбежать в лес или на речку. Родители умерли давно, остался только дед, который и держал род. Но дед, как выясняется из воспоминаний, тоже недавно преставился. И оставил внуку кучу долгов, полупустую усадьбу и... обязательство участвовать в каком-то Турнире Чести через месяц. Если Святослав не подтвердит статус рода, их земли отойдут князю Всеволоду, который на них давно зубы точит.

— Турнир, — говорю я вслух. — Месяц. Я, менеджер по закупкам, который последний раз дрался в третьем классе из-за жвачки. И это называется перерождение? Читал, слышал про попаданцев и эти рассказы обещали эльфов, магию, гарем! А тут — долги, турнир и домовой-тиран.

Но ностальгировать некогда. В дверь стучат. Точнее, не стучат, а долбят чем-то тяжелым и металлическим.

— Боярин Немой! Я войду! — голос женский, но такой, что сомнений не оставляет: либо открываешь, либо дверь снесут.

Кричу «да», и в горницу влетает... девушка. Красивая. Высокая, статная, русая коса уложена короной, глаза серые, холодные, как уральская осень. И вся в доспехах. Настоящих, блестящих, с мечом на поясе. Она окидывает меня взглядом, от которого хочется прикрыться одеялом, и без лишних слов бросает на стол свиток.

— Подписывай.

— Что это? — спрашиваю осторожно.

— Брачный договор. Я — Ярослава, сотник гренадёров князя Всеволода. По старому обычаю, если род угасает, соседи обязаны поддержать его браком. Я согласна стать твоей женой. Временной. До турнира. Потом разберемся.

Я моргаю. Снова. Сегодня это стало моим коронным упражнением.

— Погоди, — говорю я, поднимая свиток. — Ты сотник гренадёров, говоря по-нашему – капитан гвардии того самого князя, который хочет отобрать мои земли?

— Да, — отвечает она спокойно. — Но по закону я обязана предложить тебе союз. Если ты откажешься, я уйду. Если примешь — буду защищать твои права до турнира. После турнира, если ты проиграешь, брак аннулируется, а земли отходят князю. Если выиграешь — останешься при своем, и я буду считать, что выполнила долг.

Логика железная. Разворачиваю свиток и начинаю читать. Пункт первый: «Жена обязуется чтить мужа и слушаться его во всем». Пункт второй: «Муж обязуется обеспечить жену содержанием, достойным ее рода». Пункт третий: «В случае смерти мужа все имущество переходит жене». Пункт четвертый: «В случае смерти жены муж обязуется выплатить роду жены отступные в размере...» и так далее. Классический средневековый контракт, где женщина — вещь, а мужчина — владелец, но с кучей обязательств.

— А ты читала это? — спрашиваю, поднимая глаза.

Ярослава удивленно поднимает бровь. Похоже, раньше женихи таких вопросов не задавали. Они либо сразу соглашались, либо падали в обморок от страха перед ее мечом.

— Это стандартный договор, — отвечает она. — Все так подписывают.

— Ну, я не все, — говорю и сажусь за стол. — Давай-ка мы его немного отредактируем. У тебя перо есть?

Она смотрит на меня так, будто я предложил ей станцевать лезгинку. Но перо достает. Из-за голенища. Острое, между прочим.

Начинаю править. Пункт первый зачеркиваю и пишу: «Стороны обязуются уважать личное пространство друг друга и не вмешиваться в дела без взаимного согласия». Во втором пункте убираю слово «обязуется» и заменяю на «стараются по мере возможности». В третьем дописываю: «за исключением имущества, нажитого совместно до брака». И так далее.

Ярослава стоит надо мной, и я чувствую, как ее взгляд сверлит мою макушку. Когда заканчиваю, она берет свиток, читает и замирает. Минуту. Две.

— Ты... отказываешься от права на мое приданое? — спрашивает она наконец. — Там же три деревни и табун лошадей.

— А зачем мне твои деревни? — удивляюсь я. — У меня своих полно, и все в долгах. Я лучше возьму на себя обязательство не лезть в твои дела, а ты — в мои. Идет?

Ярослава смотрит на меня с таким выражением, будто перед ней стоит не жених, а пришелец из другого мира. Что, в общем-то, недалеко от истины.

— Ты странный, Немой, — говорит она наконец. — Но договор меня устраивает. Подписывай.

Подписываю. Она прикладывает перстень с печаткой. Обмениваемся свитками. Один остается у меня, другой она сует за пазуху, под кольчугу.

— Через три дня приду учить тебя биться на мечах, — бросает на пороге. — Не подведи род.

И уходит. Так же стремительно, как появилась.

Выдыхаю и только сейчас замечаю, что все это время сидел в одной рубахе, босиком. И тут же вспоминаю про молоко для домового. Вскакиваю, начинаю искать кухню, едальню, как он выразился. Нахожу быстро — запах еды ведет, как навигатор. В сенях стоит крынка, явно только что надоенная. Хватаю ее и несу обратно в горницу.

— Прохор! — зову. — Молоко!

Из воздуха материализуется рука, забирает крынку и снова исчезает. Из угла доносится довольное урчание.

— Ладно, хоть молоко налил, — ворчит домовой. — А то думал, опять с валенками бегать. Валенки, кстати, вон там, под лавкой. Надень, пол холодный.

Послушно натягиваю валенки. Теплые. Овчина качественная.

— Прохор, — спрашиваю, садясь на лавку. — А что за турнир такой? И почему я должен в нем участвовать?

Домовой появляется полностью, сидит на своем сундуке, прихлебывает молоко и смотрит на меня с высоты векового опыта.

— Турнир Чести, — начинает он. — Раз в пять лет собираются все бояре и князья, кто при делах. Молодые показывают, на что способны. Кто победит — тому почет, земли, новые долги. Твой дед, царствие ему небесное, был мужик сильный, на турнирах всегда в первой десятке. А ты... — он окидывает меня критическим взглядом. — Ты и меч-то в руках держать не умеешь. Ну, в прошлой версии, то есть.

— А что будет, если я не пойду или проиграю?

— Князь Всеволод заберет земли. По закону имеет право. У него на них виды давно. Говорят, он там хотел охотничье угодье сделать. А вас, Немых, выселят в дальнюю вотчину, если она еще останется. Или вообще в холопы запишут. Род угаснет.

— Весело, — вздыхаю. — И у меня месяц, чтобы научиться драться так, чтобы победить профессиональных воинов?

Прохор хмыкает.

— Не обязательно драться, — говорит он загадочно. — Можно хитростью. Ты, я смотрю, грамотный, договор вон переписал. Может, и тут придумаешь чего. А я помогу. Если молоко будешь носить.

Улыбаюсь. Домовой оказался не таким уж вредным.

— Договорились, — киваю. — А сейчас мне надо осмотреть хозяйство. Понять, с чем я имею дело.

Прохор одобрительно кивает и снова исчезает.

Одеваюсь — нахожу в сундуке кафтан, порты, сапоги — и выхожу во двор. Первое, что бросается в глаза — запустение. Забор покосился, крыша на сарае прохудилась, куры бродят где хотят, включая крыльцо. Мужик, который тащил сено, оказывается парнем лет двадцати, тощим и лохматым, с вечно испуганным лицом.

— Эй! — окликаю его. — Ты кто?

Парень вздрагивает, роняет сено и смотрит на меня, как на привидение.

— Я... Епифан я, боярин, работник я... — лепечет он. — А вы... вы живой? А то слух прошел, что вы...

— Живой, живой, — перебиваю. — Слушай, Епифан. Мне нужно знать, что у нас есть. Сколько скота, сколько зерна, сколько людей. Собери всех во дворе через час. Понял?

Епифан кивает и убегает, прихватив сено. Иду осматриваться самостоятельно.

Усадьба небольшая. Главный дом деревянный, рубленый, в два этажа. Рядом — людская, конюшня, амбары, погреб. За огородом — поле, на котором что-то растет, но судя по сорнякам, за ним никто не ухаживает. Запущенное хозяйство, где хозяин либо пьет, либо болен, либо умер.

Через час во дворе собирается человек десять. Епифан, две бабы в платках, дед с клюкой, мальчишка лет двенадцати и еще несколько мужиков, которые смотрят на меня с подозрением. Выхожу к ним, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё дрожит.

— Здравствуйте, — начинаю. — Меня зовут Денис... то есть Святослав Немой. Я ваш новый хозяин. Хочу понять, как у нас дела. Кто за что отвечает?

Тишина. Они переглядываются, но молчат. Потом выходит вперед одна из баб — бойкая, с хитрым прищуром.

— А вы, боярин, не из новых? — спрашивает она. — Которые сначала спрашивают, а потом налоги повышают?

— Я сначала спрашиваю, а потом пытаюсь сделать так, чтобы налоги не пришлось повышать, — отвечаю. — Как тебя зовут?

— Фекла я, — представляется баба. — За скотиной смотрю. Только скотины той... две коровы, пять овец да куры. Было больше, да прошлой зимой часть пала, часть продали за долги.

— Понял, — киваю. — А зерно?

— Зерно в амбаре, — подает голос дед с клюкой. — Мешков двадцать ржи, десять овса. На зиму не хватит, докупать надо. А денег нет.

— Долги? — спрашиваю.

— Долгов, — вздыхает дед, — много. Князю Всеволоду должны за прошлогодний оброк, купцам за товары, даже соседнему боярину за сено. Список у старосты был, да староста сбежал месяц назад.

— Отлично, — говорю. — Просто замечательно.

Прохаживаюсь по двору, собираясь с мыслями. Ситуация классическая: активы почти нулевые, пассивы огромные, кадровый состав неясный. Но я же десять лет проработал в закупках! Я такие колхозы разбирал и собирал по несколько раз в год.

— Так, — останавливаюсь. — Епифан, веди меня в амбар, буду считать зерно. Фекла, покажешь скотину. Дед, ты где жил при старосте? Будешь новым старостой. Временно. Остальные — по рабочим местам, но, чтобы были на месте, через час всех опрошу.

Они смотрят на меня с удивлением. Похоже, прошлый Святослав хозяйством не интересовался, и такой подход для них в диковинку.

— А вы... считать умеете? — спрашивает дед с сомнением.

— Умею, — усмехаюсь. — И не только считать.

Дед хмыкает, но кивает. Епифан ведет меня к амбару.

В амбаре пахнет зерном и мышами. Открываю мешки, пересчитываю. Дед не соврал — двадцать ржи, десять овса, плюс немного проса. На полях, судя по словам Феклы, еще растет гречиха, но урожай так себе из-за засухи.

Достаю кусок бересты и уголь, которые нашел в кармане кафтана, и начинаю записывать. «Рожь — 20 мешков, овес — 10, просо — 3. Коровы — 2, овцы — 5, куры — 12 (из них петух — 1). Люди: работников — 4 (Епифан, два мужика, мальчик), баб — 3, дед — 1, дети малые — 2 (не работники)».

Епифан смотрит на мои каракули с ужасом и восхищением.

— Боярин, а что это вы рисуете? — спрашивает шепотом. — Это порча какая? Или заговор на урожай?

— Это таблица учёта, Епифан, — объясняю, не отрываясь. — Чтобы знать, сколько у нас есть и сколько нам нужно.

— А... зачем? — не понимает он.

— Затем, чтобы не умереть с голоду зимой, — отвечаю.

Он замолкает, переваривая эту сложную концепцию.

Когда заканчиваю ревизию, уже темнеет. День пролетел незаметно. Успеваю пересчитать кур (двенадцать, но после моего визита одна сносится, так что тринадцать), осмотреть конюшню (одна лошадь, старая, еле живая), поговорить с каждым работником и записать их имена и обязанности. В голове складывается примерная картина.

Долгов тысяч на пять серебром — по местным меркам, сумма огромная. Основной долг — князю Всеволоду, три тысячи. Остальные — купцам и соседям. Доходов — ноль. Урожай гречихи, если продать, даст от силы тысячу. Зерна на зиму не хватит, надо покупать еще на две тысячи. И всё это, если не считать корма для скотины, налогов в казну и прочих расходов.

Предприятие «Род Немых» — банкрот. Если бы я был антикризисным менеджером, предложил бы продать активы, расплатиться с долгами и закрыть юрлицо. Но здесь нельзя. Здесь нужно либо выживать, либо погибать.

Сижу на крыльце, смотрю на закат и думаю. В голову лезут мысли о прошлой жизни: офис, дедлайны, кофе из автомата, начальник-идиот, коллеги-интриганы... И вдруг понимаю, что не хочу назад. Там у меня была квартира в ипотеке, кредит за машину и подруга, которая встречалась со мной, потому что я платил за рестораны. А здесь — дом, пусть старый, но свой. Люди, которые от меня зависят. Домовой, который обижается, если не налить молока. Странная невеста в доспехах, которая через три дня будет учить фехтовать. И турнир, на котором надо доказать, что я чего-то стою.

— Ну что, Немов, — говорю себе. — Вляпался ты по полной. Теперь выплывай.

Из-за угла вылезает Прохор. Садится рядом. Протягивает крынку с молоком.

— Пей, — говорит. — Полезно. И не дрейфь. Я таких, как ты, видывал. Кто с мечом не дружит, тот головой думает. А ты, я погляжу, думать умеешь.

— Спасибо, Прохор, — улыбаюсь. — А ты, значит, всегда тут был? С предыдущими хозяевами?

— А то, — кивает. — Еще с твоим прадедом начинал. Хороший мужик был, царствие небесное. Дед твой тоже ничего, только строгий. А батюшка твой... — вздыхает. — Батюшка твой рано ушел. На войне. Так что ты теперь последний. Не подведи.

Отпиваю молоко. Теплое, парное. Вкусное. Не то что пакетированное из магазина.

— А что за дар у меня такой? — вспоминаю. — Лекарь говорил — травочувствие. Это что вообще?

Прохор хмыкает.

— А ты не знаешь? Дар древний. Редкий. Трава, она живая. Ее слышать — великое дело. Только в бою от него толку мало. А вот в хозяйстве — самое то. Урожай предсказывать, травы лечебные искать, погоду чуять. Дед твой, бывало, всегда с тобой советовался... ну, с тем, кто был до тебя. А тот, — кивает в сторону дома, — тот свой дар не развивал. Ленивый был. А ты попробуй.

— Как? — спрашиваю.

— Сядь на землю, закрой глаза, послушай.

Слезаю с крыльца, сажусь прямо на траву. Закрываю глаза. Сначала ничего. Потом — шорох. Еле слышный. Потом — шепот. Как будто ветер, но не ветер. И вдруг понимаю, что слышу каждую травинку. Они растут. Тянутся к солнцу, перешептываются, жалуются на сухость, радуются вечерней прохладе. Это оглушительно. Как будто попал на стадион, где сто тысяч человек говорят одновременно.

Открываю глаза и выдыхаю.

— Громко, — говорю.

— Привыкнешь, — обещает Прохор. — Со временем всё будешь слышать. А пока отдыхай. Завтра новый день.

Он исчезает. Сижу еще немного, слушая, как растет трава. Теперь различаю отдельные голоса. Вон та травинка у забора жалуется, что ей мало солнца. Вон та, у крыльца, хвастается, что ее полили. А те, под окном, сплетничают о курах.

— Жизнь налаживается, — говорю и иду спать.

В доме темно, но уютно. Пахнет деревом и травами. Забираюсь на кровать, накрываюсь овчиной и проваливаюсь в сон без сновидений. Последняя мысль: «Завтра начну составлять бизнес-план. А через три дня — фехтование. Дожил...»

Утром меня будит грохот. Кто-то бьет в дверь так, будто хочет вынести ее вместе с петлями.

— Боярин Немой! Вставай! Долги отдавать будем! — орут с улицы.

Вскакиваю, натягиваю порты и выбегаю на крыльцо. Во дворе трое. Здоровенные мужики, в кожанках, с дубинками. А впереди — тощий, вертлявый тип в богатом кафтане, с длинным носом и хитрыми глазками.

— Купец Плющихин, — представляется он. — Ты мне должен триста серебром за товары, поставленные твоему деду еще полгода назад. Срок вышел. Плати.

Чешу затылок. День начинается отлично.