Немой Пастырь

Некоторые улицы ты помнишь до последнего булыжника, а на месте других — лишь пустыри, заросшие бурьяном забвения. Семь лет, что я провёл в Затонске, теперь кажутся мне таким пустырём. Я помню общее ощущение серой безнадёги, но детали ускользают, словно их вымыло долгим, кислотным дождём. Затонск. Даже название — как приговор. Город, построенный вокруг гигантского химического комбината, умер вместе с ним в девяностые. Теперь от комбината остался лишь остов главного цеха да Чёрная гора — огромный террикон из шлака и промышленных отходов, вечно дымящийся лёгкой ядовитой дымкой и воняющий серой. Наш местный Везувий.

Я помню, как зимой тьма в семь утра была абсолютной, египетской, и единственный свет — это тусклый луч фонарика, выхватывающий из мрака обледенелый сугроб и твою собственную тень, длинную и кривую. До школы два километра по улицам без единого фонаря. Помню избы, чёрные от времени и копоти, вросшие в землю, словно гнилые зубы. Помню чувство тотальной изоляции от большого мира. Мы были городом-тупиком на ржавой ветке железной дороги. Единственной нитью, связывавшей нас с цивилизацией, была грязь на колёсах редких фур.

Жизнь здесь была вязкой, как мазут. В каждом классе был хотя бы один ученик, чей отец сидел или недавно откинулся. Была семья цыган-барыг, чью точку знала даже местная полиция, потому что их отпрыски учились с детьми этих же полицейских. Старшеклассники собирали по мелочи «на грев пацанам», и первоклашки знали, что «зашквариться» — это плохо. Здесь не было модных аббревиатур типа «АУЕ», это не было субкультурой. Это был воздух, которым мы дышали. Быт. Повседневность.

И посреди этого серого, гниющего пейзажа была Кира.

Кира была аномалией. Чудом. Как если бы на Чёрной горе вдруг расцвела сакура. Её семья переехала к нам откуда-то с «большой земли», когда её отцу, инженеру, предложили работу на единственном выжившем предприятии — маленькой ТЭЦ, питавшей город. Они поселились не в бараке, а в одной из немногих «сталинок», и этого было достаточно, чтобы считать их местной аристократией.

Но дело было не в деньгах. Кира была другой по своей сути. Когда мы все носили чёрное и серое, она могла прийти в школу в ядовито-жёлтой куртке. Она красила пряди волос в синий, слушала The Cure и Portishead, когда в каждом дворе из колонок хрипел «Бутырка». Она давала мне читать Стругацких и Филипа Дика, показывала на своём стареньком ноутбуке фильмы Линча и Джармуша. Она рисовала. Боже, как она рисовала. В её тетрадях жили целые миры: города в стимпанк-стиле, инопланетные пейзажи, меланхоличные андрогинные эльфы с огромными глазами. Она была порталом в другую вселенную.

Мы стали друзьями почти сразу, на почве нашей общей «инаковости». Моя семья тоже была «приезжей», и хотя мы не были богаты, мы тоже не вписывались в местный ландшафт. У меня были оба родителя, и никто из них не пил. В Затонске это делало тебя белой вороной.

Наша дружба была нашим спасением. Мы часами бродили по заброшенным корпусам химкомбината или сидели на берегу затопленного карьера, мечтая о том, как уедем отсюда. Уедем и никогда не вернёмся. Мы построили свой мир, сотканный из книг, музыки и разговоров до полуночи. Этот выдуманный мир был реальнее и важнее, чем улицы за окном, полные теней и тихого, застарелого зла.

Всё изменилось, когда Кира после девятого класса перешла в единственную «приличную» школу — лицей в соседнем, более крупном посёлке. Ей приходилось ездить туда на старом, дребезжащем автобусе. Мы стали видеться реже, но наша связь не ослабевала. Почти.

Именно в лицее она встретила их. Алину и Полину.

Я увидел их впервые, когда они приехали к нам в Затонск на выходные. Алина была лидером. Резкая, красивая хищной, угловатой красотой, с пронзительным взглядом и привычкой говорить так, будто она цитирует чужие, но очень умные мысли. От неё веяло заученной богемностью и плохо скрываемым презрением ко всему вокруг. Полина была её тенью. Тихая, полноватая, с бледным, одутловатым лицом и пустыми, ничего не выражающими глазами. Она почти не говорила, лишь изредка кивала в такт словам Алины, и постоянно теребила край своего свитера.

«Они классные, — говорила мне Кира. — Немного странные, но мыслят нестандартно. Наконец-то я нашла своих».

Их «нестандартное мышление» заключалось в увлечении самой дешёвой и позёрской эзотерикой. Они читали выдержки из «Некрономикона», найденные на форумах, рассуждали о Таро, рисовали на руках руны, значения которых путали. Всё это казалось мне безобидным подростковым позёрством. Очередная попытка выделиться, эпатировать. В нашем Затонске это было даже мило.

А потом Кира рассказала мне про Немого Пастыря.

Мы сидели на нашем любимом месте у карьера. Вода внизу была чёрной и неподвижной.
«Это что-то вроде местной легенды, — начала она, понизив голос, хотя вокруг не было ни души. — Алина нашла упоминания в старых сетевых архивах, на каких-то форумах диггеров. Говорят, это сущность, которая живёт в самых заброшенных и забытых человеком местах. Он не злой и не добрый. Он просто... пастух. А его стадо — это те, кто отчаялся, кто потерялся. Он приходит и уводит их к себе, в Пустоту».

«В Пустоту? Звучит как синоним слова «смерть», — хмыкнул я.
«Нет, — возразила Кира, и я впервые заметил в её голосе незнакомую, серьёзную ноту. — Не смерть. Другое место. Тихое. Где нет боли и разочарований. Алина говорит, что с ним можно связаться. Если ты действительно хочешь уйти».

Я видел, что для неё это была уже не просто игра. Алина и Полина втянули её в свою мрачную сказку. Они проводили «ритуалы» на Чёрной горе. Оставляли подношения — мёртвых птиц, которых находили на дороге, ржавые куски арматуры, выкопанные из земли. Они шептались о знаках, которые якобы посылал им Пастырь: странные узоры из трещин на асфальте, внезапный порыв ветра, завывающий в трубах ТЭЦ.

Я пытался говорить с Кирой. Пытался объяснить ей, что Алина — позёрка, а Полина — просто ведомая, пустая оболочка. Что всё это выдумки, опасный эскапизм.
«Ты просто не понимаешь, Глеб, — отвечала она, обиженно поджимая губы. — Ты слишком рационален. Ты не видишь ничего, кроме своего убогого Затонска. А мы видим больше».

Наш общий мир, который мы так долго строили, начал давать трещину. В неё просачивался холодный, потусторонний бред. Кира всё больше времени проводила с новыми подругами. Я видел, как она меняется. Её рисунки стали мрачнее. Вместо эльфов и городов будущего на страницах её альбомов теперь появлялись тёмные, бесформенные фигуры с длинными, костлявыми руками. На одном из рисунков была Чёрная гора, а с её вершины в тёмное небо уходил рой маленьких человеческих силуэтов. Внизу, у подножия, стояла огромная фигура в балахоне, без лица. Подпись гласила: «Он собирает жатву».

Последней каплей стал Стас. Парень из их лицея, смазливый, играющий на гитаре в местной группе. Он начал оказывать Кире знаки внимания. И, кажется, она отвечала ему взаимностью. Я должен был радоваться за неё. Но когда я увидел их вместе — смеющихся, смущённо касающихся друг друга руками — моё сердце сжала ледяная тревога. Я посмотрел на Алину, стоявшую чуть поодаль. Она не сводила с них глаз. В её взгляде не было ревности. Там было что-то хуже. Оскорблённое чувство собственничества и холодная, расчётливая ярость. Она смотрела на Киру так, будто та была вещью, которую у неё посмели отнять.

Наши встречи с Кирой стали совсем редкими. Она избегала меня, ссылаясь на занятость. Наши разговоры стали поверхностными, натянутыми. Я чувствовал, как теряю её. Она уплывала от меня в мутный, тёмный омут, который создали для неё Алина и Полина.

А потом наступил тот проклятый октябрьский вечер.

Двадцать девятое октября. Я сидел дома, делал уроки. Телефон завибрировал. Сообщение от Киры. Первое за две недели. Я открыл его, и у меня похолодело внутри. Пять коротких слов.
«Мы идём к нему. Сегодня ночью».

Никаких объяснений. Я тут же начал ей звонить. Снова и снова. Гудки, а потом сброс. Я позвонил Алине — телефон выключен. Полине — то же самое. Паника подкатывала к горлу. Я знал, куда они пошли. Их любимое место. Их «алтарь». Чёрная гора.

Я накинул куртку, схватил с полки самый мощный фонарь и выбежал из дома. Ночь была холодной и безлунной. Воздух пах сыростью и угольной пылью. Дорога до террикона заняла минут двадцать. Я бежал, не разбирая пути, спотыкаясь о камни, проклиная себя за то, что не смог достучаться до Киры раньше.

У подножия горы я остановился, чтобы перевести дух. Фонарь выхватывал из темноты уродливые нагромождения спёкшегося шлака, похожего на застывшую лаву. Впереди виднелась узкая тропинка, ведущая наверх. Я посветил вдоль неё. И увидел следы. Три пары. И они были свежими.

Подъём был мучительным. Ноги вязли в мелкой шлаковой крошке, дышать было тяжело. Ветер наверху завывал, как голодный зверь. Я карабкался вверх, выкрикивая её имя.
«Кира! Кира-а-а!»
В ответ — лишь вой ветра.

Вершина Чёрной горы была плоской, как стол. Здесь было их «капище». Несколько больших плоских камней, сложенных в круг. В центре — почерневшее пятно от костра. Мой луч фонаря метнулся по площадке. Никого. Пусто.

Я стоял, переводя дух, когда заметил его. В стороне от камней, почти на самом краю обрыва, лежал рюкзак Киры. Её любимый, с нашивкой «The Cure». Сердце рухнуло куда-то в желудок. Я подбежал к нему. Он был открыт. Рядом валялся её альбом для рисования.

Я поднял его. Руки дрожали. Открыл на последней странице. Это был не рисунок. Это был текст. Аккуратный, но торопливый почерк Киры. Заголовок гласил: «Завещание Пастырю».

«Я знаю, что ты видишь всё, Глеб. Ты был прав. Это не игра. Алина не играет. Она ревнует. Не к Стасу, нет. Ко всему. К моим рисункам, к моим мечтам, к самой моей жизни, которая не похожа на её. Она сказала, Пастырь ждёт жертву. Что он не примет нас просто так. Что нужно доказать ему свою верность. Нужно отдать самое ценное. Сначала я думала, она говорит про рисунки. Или про мой кулон. Но она смотрела на меня. Сегодня она сказала, что Пастырь выбрал меня. Что я стану его первой невестой. Что моя душа будет сиять ярче всех в его стаде. Полина принесёт нож. Она верит Алине беспрекословно. Она смотрит на меня такими странными глазами… будто уже не видит во мне человека. Глеб, если ты это читаешь, значит, я не смогла их переубедить. Значит, я ошиблась. Не ходи за нами. Возвращайся в город. Уезжай отсюда. Уезжай за нас двоих. Живи. Пожалуйста».

Я дочитал, и мир вокруг меня перестал существовать. Воздух кончился. Я не мог дышать. Я смотрел на эти строчки, и мозг отказывался их принимать. Нет. Не может быть. Это бред, жестокая шутка.

И тут я услышал звук. Внизу, у подножия горы, со стороны заброшенных отстойников. Тонкий, жалобный плач. И ещё… голоса.

Забыв про страх, я кинулся вниз по склону, скользя и падая, не обращая внимания на боль. Я бежал на звук, продираясь через заросли сухого кустарника. Плач становился громче. Он был перемешан с какими-то монотонными, бормочущими словами.

Я выскочил на небольшую поляну у самой кромки воды старого отстойника. И замер, как вкопанный. Свет моего фонаря выхватил сцену, сошедшую со страниц средневекового гримуара.

На земле, на подстилке из грязных листьев, лежала Кира. Её жёлтая куртка была распахнута. На бледной коже живота и груди темнели ужасные, рваные раны. Она уже не дышала. Рядом с ней, на коленях, стояла Алина. В её руке был длинный кухонный нож, лезвие которого было бурым от крови. Она не плакала. Она смотрела на тело Киры с каким-то жутким, торжествующим восторгом.

Чуть поодаль, скорчившись под деревом, выла и раскачивалась из стороны в сторону Полина. Её лицо было перемазано грязью и слезами. Увидев меня, Алина медленно подняла голову. В свете фонаря её глаза блеснули, как два осколка бутылочного стекла. Ни страха. Ни раскаяния. Только ледяное, всепоглощающее раздражение.

— Ты, — прошипела она, поднимаясь на ноги. — Ты всё испортил.

Она сделала шаг в мою сторону, всё ещё сжимая нож. Я попятился. В голове не было ни одной мысли, только животный ужас и звенящая пустота на том месте, где раньше была душа. И в этот момент тишину разорвал вой сирены. Красные и синие огни заплясали на стволах деревьев, выхватывая из темноты три фигуры, застывшие над трупом.

Суд был коротким и громким. Затонск гудел, как растревоженный улей. История о девочках-сатанистках обросла самыми чудовищными подробностями. Правда, вскрывшаяся на следствии, оказалась одновременно и проще, и страшнее.

Детектив был разгадан. Следователь по крупицам восстановил картину. Алина, амбициозная и властная, не могла смириться с тем, что «серая мышь» Кира оказалась талантливее и ярче её. Появление Стаса стало последней каплей. Ревность, смешанная с завистью, превратилась в гремучую смесь. Она решила не просто устранить соперницу. Она решила превратить её смерть в зловещий перформанс.

Показания дал и Стас. Оказалось, Алина пыталась втянуть и его, говорила, что он должен доказать свою «особенность» и помочь им с ритуалом. Парень вовремя понял, что имеет дело с сумасшедшей, и после той последней встречи у школы побежал в полицию. Они просто не успели.

Моя находка — «завещание» Киры — стала главной уликой против Алины. Её дневники, найденные при обыске, были полны ненависти к Кире и подробных планов ритуального убийства, замаскированного под поклонение выдуманной сущности.

«Немой Пастырь» был её изобретением от начала до конца. Ловкая манипуляция, на которую попалась не только Кира, но и вторая убийца.

Полину признали лишь соучастницей. На суде она молчала, плакала и твердила, что Алина ей приказала. Её изображали жертвой, попавшей под дурное влияние сильной и харизматичной личности. Психиатрическая экспертиза нашла у неё «повышенную внушаемость на фоне стресса». Ей дали минимальный срок в колонии для несовершеннолетних, с возможностью условно-досрочного освобождения. Всю вину повесили на Алину, получившую максимальный срок. Зло было найдено, названо и наказано. Справедливость восторжествовала. Так мне казалось тогда.

Я уехал из Затонска через год после суда. Уехал за тысячи километров, пытаясь сбежать от тени Чёрной горы. Родители Киры продали квартиру и тоже исчезли.

Пару лет назад мне написал мой старый адвокат, который представлял меня на суде как главного свидетеля. Он разбирал свой архив и наткнулся на некоторые материалы дела, которые не были обнародованы в зале суда, чтобы «не травмировать общественность». Он решил, что я имею право их увидеть, и прислал мне по электронной почте несколько отсканированных страниц.

Это были выдержки из личного дневника Полины, который нашли у неё дома. Того самого дневника, который на суде почти не фигурировал, так как адвокат настаивал на её невменяемости.

Первая запись была сделана за три года до убийства. Задолго до того, как она вообще познакомилась с Алиной.

«Сегодня Он приходил снова. Сидел на краю моей кровати. Он не говорит. Он просто смотрит. И мне не страшно. С ним тихо. Он похож на длинную тень от дерева. Мама опять кричала на меня, а потом Он пришёл, и стало хорошо. Я назвала его Пастырь. Потому что мне кажется, он пасет таких, как я. Тихих и потерянных».

Я листал страницу за страницей. Весь дневник был наполнен этими беседами с Ним. С её Немым Пастырем. Это была её реальность, её единственная опора в мире, который её не замечал.

А потом в её жизни появилась Алина.

«Сегодня я рассказала Алине про Пастыря. Она меня поняла. Она сказала, что Он особенный и что мы должны служить Ему. Она такая умная. Она знает, как правильно».

И последняя запись, сделанная утром в день убийства Киры.

«Пастырь давно не приходил. Алина говорит, Он голоден. Он хочет подарок. Самый лучший, самый яркий. Чтобы он засиял в Его стаде, как новая звезда. Я сначала не хотела. Кира хорошая. Но Алина сказала, что это высшая честь. Что я должна помочь Кире уйти к Нему, туда, где тихо. Что я должна отдать Ему свою лучшую подругу. Это будет самый лучший подарок для Него. Он будет доволен. Он снова придёт ко мне ночью и будет сидеть на краю кровати. Мы будем молчать вместе. Я уже приготовила нож».

Я закрыл файл, и комната вокруг меня поплыла. Детектив был разгадан неправильно. Мы все ошиблись. Алина не была создателем монстра. Она была просто катализатором. Позёрка и манипулятор, она нашла чужое, тихое, глубокое безумие и решила использовать его в своих мелочных, ревнивых целях. Она нажала на курок, но оружие уже было заряжено.

Суд наказал громкое, очевидное, человеческое зло. И отпустил на волю, посчитав жертвой, нечто иное. Тихое, искренне верующее в своего тёмного бога и готовое приносить ему кровавые жертвы. Я не знаю, где сейчас Полина. Но иногда, просыпаясь посреди ночи в холодном поту, я представляю, как она сидит в своей комнате, смотрит в угол и улыбается. Потому что её Пастырь наконец-то доволен. И я с ужасом понимаю, что он может снова проголодаться.