Ненастоящий поцелуй

— Ну вот. Понятно, что ли? Давай следующий вопрос.

— "Вскоре после отмены крепостного права в ряде регионов России начались крестьянские бунты. Как вы думаете, чем они могли быть вызваны?".

— И чем?

— Не знаю.

— Как не знаешь!? Разбирали ведь сегодня!

— Ну не знаю...

— Ё-моё...

— А! Погоди! Наверно, им не нравилось, что их освободили?

— Не нравилось, что их освободили?!

— Да, а что? Привыкли жить рабами и вдруг стали сами по себе. Раньше за них барин всё решал, а теперь самим думать приходится. Я слышала, у некоторых заключённых депрессия начинается, когда их из тюрьмы выпускают — до того они уже к ней привязались!.. Думаешь, Мария Юрьевна зачтёт такой ответ? А? Ну что ты молчишь? И не надо смотреть на меня с таким выражением!!!

— Мдя... — Парень многозначительно ухмыльнулся. — Вы, барышня, с каждым днём удивляете меня всё больше и больше! Такие интеллектуальные способности, такая осведомлённость — и полное отсутствие способности к анализу!

— Пф-ф-ф! Слов-то, слов-то умных! — только и смогла ответить девушка.

Учитель и ученица сидели за круглым столом, заваленным поверх скатерти учебниками, книгами, пособиями, атласами, схемами, конспектами, печатными листками разной степени потёртости и рваности. Из открытого окна, над которым надувался, как парус, белый тюль, пахло весенней свежестью, влажной землёй и молодыми листочками. Гулять было нельзя. Даже просто смотреть на улицу было нежелательно. Приближался конец учебного года, предпоследнего года школы. Исправить четвёрки по русскому и литературе, портившие почти полностью отличный дневник, уже не представлялось возможным; единственным способом не лишиться надежды на серебряную медаль оставалось подтянуть историю. Хлипкое "хорошо", на которое Мария Юрьевна оценила знания о прошлом человечества, на самом деле было почти тройкой. Совершить рывок на два балла всего лишь за пару недель — наверное, это было так же трудно, как заставить привыкших к рабству крестьян быть свободными.

— Что ж. Начнём с начала. Итак, барышня, прошу Вас вспомнить, на каких условиях освобождалось крепостное крестьянство!

— Да ну тебя...

— Мадемуазель! Не хамите учителю!

— Хватит выпендриваться! Сам ты "мадемуазель"!

— Блин, Созонова! Вспоминай давай условия уже, кому сказал! Ты тройку хочешь?

— Ох... Во-первых, личная свобода. Это сразу. Во-вторых...

Девушка послушно начала перечислять положения Манифеста 19 февраля 1861 года. Приподнятые, как у Гагарина, уголки губ, создавали впечатление, что она улыбается, несмотря на усталость. Слишком высокие и чересчур тонко выщипанные брови придавали круглому лицу, казавшемуся из-за прямого каре ещё более круглым, выражение наивно-удивлённого смущения. О небольшом росте и некоторой упитанности — нет, не полноте, а именно упитанности! — сидящей за столом ученицы можно было догадаться разве что по лежащим на учебниках пухлым ручкам с короткими пальцами. Девушку звали Вера. Имя парня — рыжая шевелюра, веснушчатый нос, смешные оттопыренные уши, несколько волосинок под носом, жидкое подобие бороды и ужасно важное выражение лица — было Михаил.

— И что? — назидательно спросил он, когда перечисление положений Манифеста было кончено. — Сама бы ты не стала бунтовать в таких условиях? Объявить свободу — объявили, а пахать по-прежнему приходится на барина, да ещё и оброк ему платить, пока землю не отработаешь! При том, что в результате эту землю тебе ещё и урежут: "лишние" участки отдадут старому хозяину, а сам — живи на шести сотках! И кормись с них как хочешь!

— Шесть соток? Погоди... Тут разве говорилось, что шесть соток? — Вера, удивившись, начала листать учебник.

— Ох, наивная Вы барышня! — сказал со смехом Миша. — Я же не всерьёз! Я ж фигурально! Ну? Шесть соток — это дача. Неужели Вы не знаете? Ха-ха-ха!

Девушка захлопнула учебник:

— Фу-ты, ну-ты! Хватит ржать! Слышь? Хватит ржать!

Учитель хохотал.

— Всё! Хватит! Надоел! Давай, учи уже!

Миша схватился за живот. Его смешило уже не столько недоразумение с шестью сотками, сколько возмущение ученицы. Без приколов и подколов, тычков и толчков, театральных интонаций и учительских поз не проходило ни одно занятие. Михаил любил выпендриться. Любил подразнить девочку. Обожал продемонстрировать свой ум. Вообще, он был оригинальный тип, этот Михаил.

С Вериной семьёй он — сосед по лестничной клетке — познакомился год назад, вскоре после переезда Созоновых в теперешнюю квартиру. Он просто гулял возле дома, когда новым жильцам привезли только что купленный шкаф, и вызвался помочь его тащить — совершенно неожиданно и совершенно бесплатно. "Я и не думал, что в наше время ещё остались такие отзывчивые молодые люди", — говорил тем вечером папа. "Хороший, только жаль, что такой страшненький", — добавляла сестра Кира, ложась спать. Сначала оказалось, что Миша из одного дома с Созоновыми, потом — что из одного подъезда, потом, что с одного этажа. После таких новостей помощника нельзя было не пригласить в гости. Он согласился и безо всякого стеснения гонял чаи до самой темноты, на равных держась с Вериными предками и рассуждая о "феодальной формации" и "колониальном империализме". Только часа через два Вере стало понятно, что новый знакомый имеет в виду что-то из старинной жизни.

Через пару недель она узнала, что Миша живёт с матерью, которая нередко уезжает в длительные командировки, оставляя его одного, охотно называет себя по отчеству — Вениаминович, любит гулять по ночам, готов придти на помощь кому угодно, крутится во взрослых компаниях, иногда по неделе не выходит из дома и больше всего на свете увлечён исторической реконструкцией. Время от времени Мишу видели с муляжом старинного меча, один раз даже засекли в средневековом костюме. Соседи считали паренька хорошим, но странным; относились с добротой, но предпочитали держаться на расстоянии.

Почти всегда Михаил был в окружении девчонок: фехтовал с ними в парке, галантно целовал ручки, смешил и часами просиживал на веранде ближайшего детского садика в компании четырёх-пяти ровестниц. "Видела, каков? — с удивлением говорила сестра. — Ушастый, рыжий, и при этом ловелас! Крутит сразу с несколькими! Никогда таких не встречала! И чего в нём находят?". Вера тоже поражалась успеху соседа: поражалась до тех пор, пока Миша, как обычно сидевший с кучкой подруг, не заметил её во дворе и не махнул рукой, приглашая присоединиться. Вера подошла, пристроилась на скамейке и вскоре разгадала загадку галантного обольстителя. Подруги говорили с ним об истории, о прежних и грядущих реконструкциях, о весёлых тусовках, об общих знакомых и... своих бойфрендах. Они вели себя с ним как с девчонкой. Миша находился в женском окружении не вопреки своей неказистой внешности, а из-за неё: похоже, что ровесницы просто не воспринимали его как парня.

Вскоре и Вера с Кирой усвоили такую манеру. Сестра, хотя ей было уже двадцать, не гнушалась поделиться с шестнадцатилетним мальчишкой своими любовными переживаниями. "Умеет поддержать, неглупый парень, — объясняла она Вере. — Хотя страшненький. Теперь он как подружка мне". "И не обидно ему так жить?" — удивлялась про себя младшая Созонова. Но Миша, похоже, совершенно не тяготился своим положением "не-мальчика". Он гордился знанием женской психологии, покровительственным тоном намекал девчонкам, что читает их мысли, и при всякой возможности спешил известить подругу о потёкшей туши или посыпавшейся штукатурке.

Грядущее поступление на исторический факультет было для Михаила вопросом решённым. И к кому же, как не к нему, было обращаться, когда из-за "дел давно минувших дней" под угрозой оказалась Верина медаль! Обожающий играть роль учителя, Миша согласился быстрее, чем его успели толком попросить. Никаких денег он, разумеется, не потребовал: "Это мне и самому полезно будет, — сказал рыжий. — Повторение — мать учения". Теперь Михаил каждый день сидел за круглым столом Вериных родителей и испытывал свои преподавательские способности.

— ... Он, значит, едет, а эти стоят вдоль дороги все четверо с бомбами! Карета подъехала к первому. Девушка машет платком — мол, бросай! Первый струсил. Царь катится дальше. Она машет снова. Второй кинул бомбу. БАБАХ! — Вера пересказывала Михаилу не сюжет недавно увиденного боевика, а историю убийства царя Александра II. — Дым, грохот, всё дела... А царь живой! Ему кричат: спасайтесь, быстро дуйте во дворец! А он: сейчас, только окажу первую помощь пострадавшим! И тут третий с бомбой подбегает... Это нам Мария Юрьевна хорошо рассказала, я с первого раза запомнила!

— Ну, вот и славно. Хоть этому тебя не придётся учить.

— Кстати, а за что его убили? За то, что выделил крестьянам мало земли и оставил временнообязанными? Но мог ведь и вообще не освобождать!

— Добрый слишком был, вот и убили! — отвечал Миша, поморщившись. — В каком это году было?

— В тысяча восемьсот, — Вера пошарила глазами по столу в поисках подсказки, но не нашла таковой. Пришлось вспомнить самостоятельно: — восемьдесят первом!

— Молодец. А что случилось дальше?

— Дальше... На трон взошёл Николай II.

— Мадемуазель! Николай в то время был моложе Вас! Соображайте!

— Разве... — Вера растерялась. — Разве Николай не был сыном Александра? Он же вроде Александрович?

— Николай был сыном Александра III! — закричал Михаил, возмущённый дремучестью ученицы.

— А-а... — только и смогла ответить девушка.

Миша, довольный очередной демонстраций своего превосходства, смягчился и решил добавить:

— Кстати, Николашка в один день с тобой родился — 18 мая. Позовёшь на день рождения?

Он был доволен тем, как сумничал, ожидал благосклонной реакции и, сильно удивился, когда Вера неожиданно помрачнела.

— Не будет никакого дня рождения! И нечего об этом вспоминать! — сказала девушка.

— Ты что, Вер?..

— А что слышал. Дня рождения не будет. Мне останется пятнадцать. Навсегда. Закроем эту тему.

— Да в чём дело? Что, родители гостей звать запрещают? Быть не может... Передумают, увидишь!

— Ничего не запрещают... Предлагают и настаивают даже, чтоб звала...

— Так что случилось-то?

— Да просто... Как-то грустно... Ладно, хватит, Миш. Похоже, я устала. Завтра встретимся.

Из дневника Веры Созоновой за 15 мая 2008.

"День так себе. На химии была лабораторная, и мой придурочный сосед по парте как всегда выкрутил горелку до такой степени, что огонь поднялся до самого потолка. Знает, что я боюсь, и поэтому специально так делает! Пришлось отсесть от него за другую парту. Естественно, мне же за это ещё и досталось от химички: почему, мол, не работаю, сижу не там, где надо, и какая же я после этого отличница! Тьфу... Скорей бы закончился этот год...

На танцах тоже облом. Пришла туда, как дурочка, а администратор сказал, что занятие перенесли на завтра. В результате потеряла целый час.

Потом занимались с Мишей. Он, как всегда, умничал и вепендривался, а я, тоже как всегда, делала вид, что злюсь и что поражена его познаниями: ему это ужасно нравится. Всё шло нормально, но вдруг он зачем-то не к месту ляпнул про мой день рождения. И тут слова нахлынуло... Чуть было не расплакалась при нём. А этот болван ещё и допытываться начал, что меня такое расстроило!

Мама, конечно, говорит, что всему своё время. Но не очень-то легко жить на свете, когда у всех это время уже наступило, а у меня одной ещё нет! Может быть глупо расстраиваться от того, что у тебя нет парня в двенадцать или тринадцать, но ведь мне уже... Не хочется даже писать эту цифру — сколько мне уже лет. Кира первый раз поцеловалась в четырнадцать с половиной. Неужели я так сильно отличаюсь от неё?! Мы же почти на одно лицо.

Иногда мне кажется, что вторые половинки есть уже у всех, а для меня никого не осталось. Ещё иногда — что обнимающиеся парочки на остановках смеются надо мной, когда я поворачиваюсь к ним задом. Разве это нормально — быть одинокой в моём возрасте? Кто ещё без половинки? Карасёва? Так она же умственно отсталая! Фатиева? У этой строгие родители, живут по своим правилам: не разрешают ей встречаться с парнями, зато выдадут замуж, как только исполнится восемнадцать... Миша — подружка всеобщая? Ну, разве что он. Хотя много ли я понимаю в этих делах? Может, он только так выглядит, а на самом деле у него есть девушка, просто он это не афиширует?

Тогда получается, что одна только я...

Ладно, заканчиваю писать, а то совсем раскисну и не усну..."