Ненастье

Матери моей, Раисе Григорьевне,

труженице вечной посвящаю.

Владимир Шнайдер

Брызжет дождик через сито.

Крепнет холода напор.

Точно всё стыдом покрыто,

Точно в осени – позор.

Б. Пастернак

Н Е Н А С Т Ь Е

повесть

1

Статус города Берёзовское получило в 1909 году благодаря железной дороге, соединившей Сибирь с Казахстаном. До этого Берёзовское было обыкновенным селом, правда, крупным: в нём имелось две церкви, часовня, фельдшерский пункт, два маслодельных завода, один пивоваренный, шорная мастерская, две кузницы, две мельницы (одна из них крупчатая). Пимокатная и кожевенная мастерские, а также скупочные конторы, которые скупали у населения кожи скота, масло, мёд, пшеницу. О мелочных лавках, закусочных, пивных и деревянных магазинчиках говорить не будем, их везде с избытком, а каменных магазинов - два. Ещё были аптека, заезжий двор и даже школа. И душ обоего пола насчитывалось чуть более четырёх тысяч.

С открытием в 1901 году железной дороги население стало расти, а предпринимательская деятельность шириться: местным добавилась возможность торговать на стороне, а сторонним - у них. Появились крупные бакалейные и мануфактурные магазины, склады; различные конторы; отделение банка; представительство крупных санкт-петербургских и других фирм; телефонная станция; электричество. И, как уже говорилось, в 1909 году село Берёзовское стало именоваться городом Берёзовском. Рос город, ширился, менялся и его облик: вместо привычных деревянных особняков всё чаще стали расти кирпичные, появились водоотводные канавы, для пешеходов по обеим сторонам улиц мостили деревянные тротуары. Возле магазинов, контор, а также других заведений и личных домов состоятельных господ вывешивались уличные фонари. Правда, светили они не по всей ночи, но всё-таки приятно. Одним словом, жизнь в Берёзовском пошла, что называется, в светлое будущее.

В поисках лучшей доли приехал в Берёзовск вызванный тётей из ближнего села и фельдшер Семён Поликарпович Слёзушкин. Росток он имел маленький - два аршина да три вершка, тело щупленькое и голос тихий, как бы придавленный. С подбородка свисала жиденькая, с проседью, клинышком бородка. В деревне про него говорили: сам с лапоток, а борода с ноготок. Нрав он от рождения имел кроткий. Никогда и никому не говорил слова поперёк и тем более грубого. Спорить тоже ни с кем не спорил. Если оппонент был не прав, но начинал брать горлом, он просто умолкал и старался побыстрее уйти. Да у него и случаев-то спорных отродясь не бывало.

Несмотря на то, что шёл ему тридцать седьмой год, он был не женат - из-за своей чрезвычайной застенчивости даже в женихах никогда не ходил. А потому тётушка настояла, чтобы первое время он пожил у неё.

- Женщина я одинокая, - сказала она, показывая Слёзушкину отведённую комнату, - в годах, здоровьице неважное, а потому мужская помощь по хозяйству (при этих словах она как-то недоверчиво осмотрела его), да и доктор в доме, - как нельзя кстати.

Слёзушкин, учитывая свой пустой от кредиток и даже меди карман и совершенно не приспособленную к самостоятельной жизни натуру, принял предложение тётушки с огромной радостью.

Но на этом благодеяния тётушки не закончились. По её протекции он был устроен во вновь открывшуюся городскую лечебницу, где жалованье ему определили триста рублей в год! Для Слёзушкина, до этого практиковавшего в селе, где всем докторам предпочитают бабок-знахарок, такая сумма показалась краем желания. Но тётушка деловито охладила его радость.

- В месяц с тебя, Сёмушка, - добродушно сказала она за ужином, - учитывая наше родство и твою помощь по хозяйству, я буду брать за проживание и стол всего восемь рублей.

Слёзушкин аж поперхнулся чаем. Но против ничего не сказал.

Хозяйство у тетушки, оказалось - дай Бог каждому: три коровы, бык, дюжина свиней, столько же овец, две лошади. Птица не в счёт. Чтобы управиться до работы по «скромному» хозяйству, ему приходилось вставать в пять утра. А спать ложиться чуть ли не в двенадцатом часу ночи. Зимой работы, соответственно, добавилось: снег, дрова. К весне Слёзушкин так умотался, что жить у тётушки ему стало невмоготу. И он, племянничек неблагодарный, за все тётушкины заботы и хлопоты о нём, грешным делом, стал подумывать, как лишиться этой опеки. Но ситуация в один вечер разрешилась сама собой. Тётушка сделала для него ещё одно благое дело – подыскала невесту.

- Хватит жить бобылём, - назидала она, - скоро сединой пойдёшь, а своего ни кола, ни двора нет. А она (это о невесте) хоть и перезрелая девка, да зато чистая душой и телом. И потом, двадцать девять годков (четыре года, как потом выяснилось, тётушка по старости упустила) это, прям скажем, – самый сок! Но самое-то главное это не лицо и талия, этим сыт не будешь, а иё материальное положение: дом свой, - и тётушка стала загибать перед носом племянника свои маленькие, пухленькие пальчики. - Лавка мелочная с товаром под самый потолок, лошадёнка со всей сбруей, плуг, борона. Всё по завещанию иё. Наследница-то у родителей она одна. И родни никакой. Ни двоюродных, ни троюродных – как перст одна. Прям скажем – не невесту Бог послал, а клад! А то, что малость чудаковатая, так оно даже и к лучшему – послушней будет. Домом будешь сам править. Так что, в какую сторону умишком ни кинь, а пара она тебе самая подходящая.

Женитьбу племянника тётушка обстряпала со свойственной только ей проворностью: смотрины, на следующий день запой, а на третий - венчание.

- А чего ждать-то? – рассудила она. – Пока мы будем тележиться, блюсти какие-то дурацкие порядки, невесту и уведут. Ухарей на чужое добро всегда хватало.

Венчание прошло тихо, скромно. Вот только Слёзушкин не понял, на обстряпывание каких дел тётушка стребовала с него две красненьких? Спросить постеснялся. А впрочем, ему всё равно. Дело-то она ему сделала вон какое доброе, самому ему бы не жениться.

Ксения Степановна, супруга, пришлась ему по душе. Характером спокойная и телом пышная, дефектов никаких. Больше всего Слёзушкин почему-то боялся, что она окажется с каким-нибудь физическим недостатком. Но нет, слава Богу, здорова. И никакой чудаковатости он в ней не обнаружил. Наоборот, одни только положительные качества: говорит мало, грамоте – письму и чтению – научена. Вот только иногда может задуматься на ходу или за каким-нибудь делом. Или пойдёт за чем-нибудь в сени и забудет, зачем пошла. Так это с кем не бывает. А ей-то сам Бог велел – в один день обоих родителей лишилась. Упаси, Боже, от таких нервных потрясений. Слёзушкин не переживал подобного, а и то иной раз или босиком на работу выйдет, или за едой вместо хлеба палец куснёт.

Так что жизнь у Слёзушкина, по его мнению, на тридцать восьмом году сладилась как нельзя лучше: место с хорошим жалованьем, жена с домом и небольшим дельцем – всё как у людей. И всё это благодаря непомерной тётушкиной заботе, её беспрестанным хлопотам о сиром и убогом родственнике, как говорит она. Так думает и сам Слёзушкин.

В доме новобрачных тётушка стала бывать каждый день. И Слёзушкин в знак благодарности всячески ей угождал. Первое время, пока она подыскивала работника, он даже бегал к ней управляться по хозяйству. Тётушка принимала это как должное. А через месяц, может быть, попозже, как бы между прочим, предложила свои услуги в догляде за лавкой.

- Что же вы будете себя утруждать-то? – попытался отказаться Слёзушкин. – В ваши годы да с вашим здоровьем… мне, право слово, совестно даже… вы и так сколько мне добра сделали. Век не забуду.

Тётушка скромно опустила глаза.

-Чо уж об этом говорить. Всё ж ты мне не чужой. А с лавкой я вам всё одно подсоблю. Ты занятой, Ксения ишо вон в себя от горя прийти не может. А лавку без хозяйского догляда и на день оставлять нельзя.

- Так сиделец там, - опасливо попытался возразить Слёзушкин, - вроде как не первый год сидит. Всё у него поставлено.

- И-и! – громко не согласилась тётушка. - Эт при старых хозяевах было поставлено, а теперь, при сиротинушке-то, - и, всхлипнув, она кончиком платка промокнула сухие глаза, - вмиг ироды растащат всё. По миру пустят и не оглянутся.

Слёзушкин смолчал. Ксении Степановны при этом разговоре не было. С ней тетушка разговаривала отдельно, когда Слёзушкин был на работе, и о чём они там беседовали, ему не известно, но только разрешение на догляд за лавкой тётушка получила. После этого не прошло и недели, как сиделец прибежал к Слёзушкину искать на тётушку управу. Она примчалась следом. В один голос они принялись то костерить друг друга, не стесняясь в выражениях, то жалиться Слёзушкину друг на друга. Гвалт подняли – хоть святых выноси. Слёзушкин даже напугался, как бы они друг друга не отвалтузили. Победа осталась за тётушкой. Сиделец, видя, что хозяин сам готов под печь залезть, махнул рукой и ушёл. Через неделю сцена повторилась и на следующий день сиделец попросил у Ксении Степановны расчёт. Слёзушкина он больше не замечал. Но расчёт ему после двухдневной передачи товара при беспрестанной ругани выдала тётушка. И не столько, сколько полагалось, а по своим подсчётам. Новый, нанятый уже тётушкой сиделец продержался тоже недолго. Лавка, по сетованиям тётушки, стала нести убытки.

- Время ушло, - тяжело вздыхая, говорила она, - надо было раньше этого прохиндея гнать. Запустил он всю торговлю. Товару понавёз дрянного, зряшного, лежит, на него и не смотрит никто.

Слёзушкин, не понимая в коммерции ни бум-бум, только кивал головой. На душе было пакостно – чувствовал, что-то здесь не так. Но не верить тётушке не мог.

В один из мартовских вечеров тётушка, как всегда отужинав и напившись чаю, уже в который раз завела разговор об убыточности лавки. И после получасовых ахов и охов, вдруг заявила:

- Продавать иё надо, пока она вас не разорила.

Слёзушкин хотел было возразить, да та его и не слушала, делала упор на молчаливо сидящую подле неё Ксению Степановну.

- Да и опять же, как продавать-то? – и тяжело вздохнув, продолжала. – Добрый, разбирающийся в этом деле человек за иё и двух беленьких не даст.

Слёзушкин, не разбирался в торговле, и в ценах тоже был далеко не специалист, но тут его взяли смутные сомнения. Лавка из десятивершковых брёвен, в три сажени длиной, столько же в ширину, в девять венцов да под железной крышей и не стоит пятидесяти рублей?! Да быть такого не может! Это же грабёж средь бела дня!

- А дешевле продавать вам ни к чему, - продолжала развивать свою мысль тётушка. – Вы молодые, деньги вам нужны. Знать бы, что эдак дело-то пойдёт, так летось бы иё продали. – И она задумалась.

Слёзушкин, хотя и считал тётушку своей благодетельницей, но почему-то в последнее время стал шибко тяготиться её присутствием. Особенно не по душе ему были её разговоры о лавке и её деятельности в ней. Перед супругой ему было жутко как неудобно - и за тётушкину навязчивость, и за свою попустительскую натуру. Он даже в глаза ей не смел смотреть. Порой он думал, что было бы лучше, если бы у Ксении Степановны не было никакого приданого, кроме дома. Но Ксения Степановна, слава Богу, ни на деятельность в лавке, ни на тётушку внимания особого не обращала, отчёты что от сидельца, что от тётушки принимала одинаково спокойно. Даже, можно сказать, с безразличием. Она жила в каком-то своём, никому другому неведомом мире. Даже когда они со Слёзушкиным были наедине и он брал её за руки, она улыбалась только губами. И на поцелуи отвечала, он чувствовал, без души.

- А знаешь, Сёмушка, - вдруг встрепенулась тётушка, - так как ты мне родня, выручу я тебя! - И взгляд её радостно заблестел.

Слёзушкин испугался. «Только бы это выручение дома не коснулось!» – подумал он.

- Так и быть! – твёрдо продолжала тётушка, хлопнув ладонью по столу. - Возьму я у вас эту треклятую лавку себе в убыток. Куда деваться! Ежели уж я вам не помогу, то откуда более помощи-то ждать. Вы молодые, вам жить. А мне што? У вас лад да достаток, и у меня на душе тепло. А ежели уж и разорит меня эта лавчонка, так вы же меня не бросите под забором помирать? Правда ить, Сёмушка? – на последней фразе голос тётушки дрогнул.

Слёзушкин кивнул – правда.

Купчую крепость тётушка спроворила в один день. За лавку она отдала семьдесят рублей. При этом слёзно просила племянника никому об этом не говорить, дабы не прослыть дурой, отдавшей «бешеные» деньги за грошовую развалюшку.

Это было в марте 1911 года. Теперь на дворе октябрь восемнадцатого.