Ненастье

лето, 2016 год

Летние лагеря мне всегда напоминали больше наказание или профилактическую работу, нежели отдых и оздоровление подрастающего организма. Восемнадцать дней находиться в компании незнакомых мне людей, с которыми едва ли мы в последующем пересечёмся, следовать чёткому распорядку дня, имея свободу лишь на справление нужды и то, если уведомить старших, — всё это отнимало у меня драгоценные дни каникул, которые я мог бы потратить за своим досугом. Какой же он может быть у пятнадцатилетнего парня? В сущности — любой, но мне по душе приходились компьютерные игры и комиксы.

Был у меня в то время один друг, мы частенько после школы захаживали друг к другу и до прихода родителей не отнимали носа от монитора. Мы были детьми, а то была наша юность и нам доставляло огромное удовольствие дожидаться по средам последнего урока, каким была физкультура, и с которой нас частенько отпускали раньше, если справлялись с нормативами, а следом бежать домой и запускать любимую игру. Сейчас тяжело поверить в то, что я уже позабыл, во что мы тогда играли. Вадим же давно переехал и мы больше не виделись. «После выпуска все разлетелись,» — как любила тогда говорит наша классная руководительница.

В то лето моего лучшего друга отправили к бабушке в деревню, до которой прямая дорога лежала на электричке и ценой в несколько часов езды на ней. Возможно, ему тогда повезло, потому что отзывался он о своих каникулах как и прежде, а вот я те восемнадцать дней лета ненавидел ещё очень долго.

Лагерь находился далеко от нашего города, настолько, что мама приезжала всего раз, дабы убедиться, что путёвка была взята не зря. Её можно понять: здоровый лоб, целыми днями сидящий за компьютером дома и не делающий ничего полезного, раздражает куда сильнее, чем тот же лоб, ничего не делающий по дому, но вдали от него. Даже спустя десять лет я хорошо помню названия местных городишек, которые ассоциируются лишь с этим лагерем и именно той сменой.

Преимущество, какое расписывали на цветных глянцевых листовках, детского оздоровительного лагеря заключалось в расположенном на его территории озере. В закатный вечер особенно красиво переливалось небо на водной глади, а потревоженный песок со дна отдалённо напоминал космическую пыль. Озеро и вправду было волшебным, вот только мы особо в нём не купались. Дети всё же.

На этаже, где находились комнаты моего отряда, была и вожатская, что служила разделительным постом между половиной девочек и половиной мальчиков. Судя по тому, как далеко находился лагерь, я представлял, что нас встретит бывалая женщина, напарником которой выступит молодой студент, чьей задачей будет разгонять нас по комнатам тренерским свистком. Но из комнаты вожатых к нам вышла она.

Спустя года я посмеивался с себя, со своей реакции, но готов поклясться, это действительно было как в кино. Молодая девушка, чьи волосы успела изъесть не одна баночка перекиси, высокая, в чёрных потрёпанных шортах и футболке, небрежно заправленной спереди, проходилась по списку и подзывала к себе новобранцев. Она так нас и называла в начале — новобранцами. Уже после, весь свой первый день я пытался разгадать, что за цвет волос у неё был. Он напоминал смесь мяты и сахарной ваты, слепленной фиолетовой жвачкой. Этот цвет подходил под её многочисленные кулончики, которые свисали шнурками с её шеи.

— Меня зовут Анастасия, — отчество я так и не расслышал, а затем и не было повода узнать, — но вы можете называть меня просто Настя, и ты тоже, — она впервые обратилась лично ко мне. — Помимо меня у вас будет ещё один вожатый в отряде, но он прибудет к вечеру.

Настя передавала матери бумаги, которые та должна была заполнить. В небольшой комнатке, рассчитанной на две одноместные кровати, витал сладковатый аромат духов. Я плохо тогда разбирался во всём этом, впрочем, как и сейчас не прослыл явным знатоком парфюмерной грамоты, только потом я узнал, что это была газировка. Вожатая дала маме записать свой номер телефона, что было обычной формальностью при заселении. Чем дольше я глядел на неё, вслушивался в её непринуждённую речь, тем яснее представлял себе, какими крутыми могут быть взрослые. Она даже не была той стереотипной тётенькой, которая предпочитала делить мир на «правильное» и «неправильное», — такими уж в глазах подростка представали некоторые взрослые. Настя была свободной. Она не стеснялась при родителях говорить «блин», «я даже не знаю» и «ничего себе», при этом украшая каждое восклицание всей присущей ей эмоциональностью. Мне в последующем встречались такие взрослые — они отличались от наших родителей и учителей тем, что ещё не совсем позабыли, когда сами были подростками да детьми.

— Сразу скажу, что я за доверительные отношения, чтобы избавить и вас, и нас от неприятностей, — она очень ловко раскладывала заполненные листы по стопкам на своём столе, — поскольку мы несём ответственность за всех детей, а их в одном отряде тридцать человек, нам нужно знать, кто где находится. Если младшеньких мы держим всегда при себе, то ребят возраста… — Настя взглянула на бланк, ища моё имя, — … Кости уже мы не можем пасти на каждом шагу. Мы с моим коллегой очень понимающие, сами были такими. Потому спрашиваю прямо: ваш сын курит?

— Нет! — быстро отчеканил я.

Мама, удивительно проницательная женщина, никак это не прокомментировала. Лишь кинула смешок в мою сторону, ведь именно она вчера спрашивала у меня, сколько сигарет мне хватит на эту смену. И по мне же видно было, что время от времени я бегаю покурить, что от пятичасовой езды мне болело нисколько пятая точка, сколько зудело от потребности пропустить через себя никотиновый дым. Мама давно приняла это и, хоть без попусканий и одного скандала с финишем в виде «никакого интернета» не обошлось, следила, чтобы я не курил всякую ерунду. Опозорился я тогда сразу перед двумя женщинами, даже невыученный стих у доски не вызывал столько стыда, как эта глупая ложь в вожатской.

«Сначала мужчина врёт, что он не курит, а потом умирает девственником,» — сурово нарёк я тот момент для себя.

— Вот и правильно, здоровее будешь! — заключила вожатая.

Мама моя стала собираться, сетуя на то, что ей нужно поспеть на автобус до вокзала. Я был благодарен ей, что она долго не задерживалась и даже не искала со мной комнату. Разумеется, я скучал по ней, но, как и любому подростку, в то время мне было присуще нарастающее чувство дискомфорта и раздражения от длительного пребывания в компании одного из родителей. Когда мама выходила из вожатской, я молился, чтобы она ничего лишнего не исполнила при Насте.

— Ладно, Костик, я побегу, а ты тут осваивайся, — чмокнула меня в щеку.

— Ма, ну я же просил!

Ласковые или житейские формы имён в определённый период жизни каждого человека становятся красной тряпкой. Дерматитом, если кому-то легче будет представить, который от каждого соприкосновения обострялся сильнее прежнего. Так и с самооценкой юноши, любовь к которому открыто проявляла пока что лишь одна женщина — его мама.

— Пиши мне! — она помахала рукой и отправилась к выходу.

Меня ободряюще похлопали по плечу. Я понял, что это была рука Насти, но решил разглядеть её с близкого расстояния. Почти на каждом пальце были кольца с минеральными камнями и плетённые из чёрных резинок. В том году я много видел таких браслетов и чокеров на одноклассницах после летних каникул, но на Насте они смотрелись естественно, будто это она придумала такой замудрённый стиль. Я ещё не раз потом думал, что все остальные девчонки каким-то образом знали о ней и просто подражали. А руки её пахли кокосом.

— Ну, что, Костик, — я не думал поправлять её, мне нравилось, как она произносила это, — беги изучать базу и сослуживцев, на этой смене нас ждут Наполеоновские планы! — она широко заулыбалась и направилась в сторону девичьих комнат.

Комната была рассчитана на четырёх человек и по великой случайности я оказался одним из старших со всего отряда. Прежний лагерный опыт подсказывал, что иногда так комплектуют детей, упрощая работу вожатым, ведь надзор за младшими можно всегда переложить на более подросших детей. Со мной в комнате оказался ещё один парень, ему уже было почти семнадцать. Саня окончил школу и отстрелялся на экзаменах, но родители отправили его в лагерь. Он не выглядел чрезмерно раздосадованным, но в мои пятнадцать лет казалось сущим неуважением отправить почти взрослого ребёнка ошиваться среди ещё школьников. Мы нашли общий язык, не прибегая к сближению по интересам. Саня, хотя он настоятельно всех просил называть его Александр, не увлекался компьютерными играми, читал нечто настолько скучное, что я даже не дочитывал название на корешке. Он был симпатичным парнем, его лицо даже не обременили высыпания в расцвет пубертата. Когда он, не выпуская ни на секунду свой телефон, монотонно что-то писал, я полагал, что у него есть девушка или, быть может, несколько, но, как оказалось, Саня, он же Александр, вёл активные политические дебаты в интернете. Один раз заглянув через плечо в его телефон, я тут же пожалел о своём любопытстве.

Должное моему лагерному другу всё же стоило отдать — он неплохо социализировался среди ребят не только нашего отряда, но и других. Саня быстро находил в интернете странички всех заинтересованных в нём и заинтересовавших его — я даже не успел с дороги поставить на зарядку свой телефон, как он постучался в друзья. Именно через него я отыскал аккаунт Насти. К своему сожалению, я обнаружил, что она совершенно не вела найденную нами страничку. С фотографии мне улыбалась девушка в выпускном платье ярко-бирюзового цвета и венком из пышных роз на голове. Она размахивала аттестатом на фоне школы, а самой фотографии было четыре года. Заходила на свою страницу Настя крайне редко, статус её всё никак не мог меня порадовать своим «в сети».

Сразу я не мыслил ничего писать, первые дни погрязли в адаптации, потому возможности разглядеть ещё больше её у меня не было. Настя первые два дня называла многих по фамилиям — моё же имя она запомнила быстро, — за что извинялась и с улыбкой следом раздавала именные бейджики, чтобы запоминать нам самим друг друга было легче. Двое мальчишек двенадцати лет увидели в этом материал для шалости и каждый день писали на бейджиках различные кликухи и прозвища. Так в отряде у нас появились Дедпул и Человек паук. Вожатая такую шутку оценила, потому никто даже не потрудился запомнить их настоящие имена — все повторяли за Настей и называли пацанов именами супер-героев. Я потом обратил внимание, что на джинсовой куртке, которую она надевала вечерами, было много значков с героями комиксов.

«Интересно, ей нравится больше Marvel или DC?» — я цеплялся за всякую деталь и хотел урвать даже крохи информации о ней.

Самым сложным первое время было выбраться покурить. Сейчас я понимаю, что начинать рано курить вовсе не стоило, да и крутости существенной это не приносило. Курение стало привычкой и я вёлся на поводу зова, высматривая укромные уголки на территории лагеря, где можно было уединиться на несколько минут. Наблюдая за ребятами из старшего отряда, где было преимущественно больше шестнадцатилетних и семнадцатилетних, я обнаружил самую настоящую легальную курилку. Легальной она была как раз для тех, кто не спасовал при опросе и подтвердил свою страсть к беленьким соломинкам. И пока все общались, покуривая на скамейках под деревянным навесом, я прятался ото всех, выжидая момента, когда данное место опустеет. Думал ли я подойти к вожатой и признаться? Такая здравая глупость меня не посещала.

— А если маме позвоню? — резким задором прозвучало у меня за спиной, когда я только успел сделать затяжку и выпустить следом дым.

Она по-прежнему была в шортах, но уже с высокой посадкой, а помятую серую футболку сменила белая с маленьким изображением инопланетянина. В час особого зноя Настя заплетала две косички, пряча голову под чёрной кепкой, что украшали яркие нашивки. Я каждый раз терялся, куда опустить или спрятать свой взгляд, — всё в ней было интересным и желанным для изучения. Возможно, я просто не обращал внимания на сверстниц, как и на прежних вожатых из других лагерей, но Настя-то была особенной. Она могла сутулиться за завтраком, а могла с ровной спиной нести инвентарь к готовящимся спортивным соревнованиям. Лицо её было бледным, но на руках проскальзывали следы естественного загара.

Я опомнился, что стоял перед ней с сигаретой, сразу поспешил затушить её и извиниться. Одним идиотом было мало меня назвать. Настя лишь улыбнулась тепло, в серых её глазах читалась издёвка, и спокойно присела с краю скамейки, ближе ко мне. В руках у неё была своя пачка сигарет и зажигалка, всего мгновение и у её губ оказался бледно-фиолетовый фильтр.

— Чего сразу не сказал, мамы испугался? — она протянула мне сигарету, которой только что затянулась.

— Нет, — мотнул я головой, принимая никотиновую эстафету.

— Постеснялся значит, — кивнула Настя. — Я тоже своим до восемнадцати особо не говорила, даже про то, что пиво в четырнадцать попробовала. Не знаю, что страшнее было получить: от мамы – ремнём или от бати – кулаком, — я вернул ей сигарету, что источала химозный запах черники. — С детьми тяжело. Мало объяснять, что что-то вредно, они первым делом должны понять это.

Я старался вести себя непринуждённо, будто прямо сейчас беседовал с другом или соседом по комнате. Настя подобным образом разговаривала практически со всеми. Вид с курилки открывался удивительный: за плетенным забором был лес, чья густота листвы умудрялась пересечь территорию лагеря, а вдали от уединенной тени виднелся пляж озера. Вот-вот наш отряд должен был собираться на обед, все дорожки, ведущие в столовую, осыплются шумом и детскими возгласами. На курилке же было спокойно и, как бы противоречиво то не звучало, природа ощущалась в полной мере. Настя не стеснялась при мне закурить ещё одну, она молчаливо поглядывала в сторону озера, притопывая ногами по истерзанной бычками земле. Казалось, будто жизненная энергия в ней бьёт через край и минутные посиделки в тишине для неё были лишь перезарядкой, сменой аккумулятора.

Я увидел у неё на шее наушники, из которых тихо-тихо доносилось знакомое журчание. Не решился утверждать, потому рискнул лишь спросить:

— Что обычно любите слушать? — взглядом указал на белые проводки.

— Самое разное, — выпуская дым, ответила она. — Мне много чего нравится, но если говорить за совсем любимых, то Arctic Monkeys. Знаешь?

Я кивнул. На деле мне трудно было прокомментировать её ответ, поскольку я тогда тоже любил эту группу. Спустя десять лет всё ещё не могу назвать чёткий жанр, которому мог бы отдать своё предпочтение. Настя же была пропитана новыми веяниями рока и инди-попа. Я хотел спросить, какие песни мартышек ей больше всего нравятся, но она перебила меня:

— Со мной, кстати, можно на «ты», — добавила девушка, туша последнюю сигарету. — Я хоть и старше, но не настолько.

— А сколько тебе лет? — выпрыгнуло из меня, прежде чем я одумался, что именно спросил у неё.

Настя снисходительно улыбнулась, не поскупившись на прищур с издёвкой. Её мимика была полна контрастов, но настроение всегда лежало ближе к тёплому спектру.

— Двадцать один, — спокойно произнесла она. — Но запомни, — пригрозила мне шутливо пальцем, — никогда не спеши такое спрашивать у девушки, если знаешь, что она старше тебя. А теперь пошли, — Настя поднялась со скамьи, — мне ещё кормить вас всех надо.

И я поплелся за ней. Со стороны Настя могла показаться чудаковатой: она либо смотрела по сторонам, выискивая что-то, либо выслеживала нечто среди клумб и газона. Резко остановившись посреди тропинки, моя вожатая присела и сфотографировала что-то на земле. Я не спешил подбегать к ней, задавать вопросы, лишь дал время насладиться сиюминутным восторгом от сделанной фотографии.

— Ты только посмотри! — позвала меня.

Подобравшись к ней, я увидел, куда она указывала своим пальцем. Вдоль маленького бордюра вышагивали строго в ряд муравьишки, неся на себе тяжеленный груз в виде целого лепестка розы. Настя смотрела на них с ярчайшей улыбкой, что на миг могло показаться, будто здесь нет ни одного взрослого. Меня поражало, сколько эмоций она могла черпать из мелочей, не совсем соответствующих её внешнему облику. Я присел рядом, дабы лучше разглядеть трудолюбивых насекомых, которых даже летний зной не останавливал перед великой идеей труда.

— Красиво вышло, да? — Настя сразу показала мне фотографию этих же муравьёв. — Надо придумать какой-нибудь красивый текст или стих найти.

— Зачем?

— Чтобы выложить потом на Tumblr’е, — будто речь шла о совершенно очевидных вещах, сказала она. — Знаю-знаю, это показушно, но мне недостаточно передать смысл одной лишь фотографией. Я хочу дополнить её ещё и тем, что ощущала в моменте, когда фотографировала. Что именно меня натолкнуло запечатлеть этот момент, ну и прочее в этом духе, — последнее она добавила, словно отмахиваясь от собственных объяснений.

— А почему нельзя просто написать, что ты чувствуешь? — я переживал, что мой вопрос покажется глупым, но мне на самом деле был не понятен концепт, которого придерживалась Настя.

— Можно, конечно же, — с улыбкой зашагала она. — Вот только это никому не нужно ни в интернете, ни в жизни, Костик.

xxx

Больше всего в том лагере мне не нравилось, когда Настя менялась дежурством с другим вожатым. Это был уже взрослый парень и наверняка ещё старше самой Насти. Каждый раз, когда он отвечал за нас, мы маршировали прямиком на стадион и проводили там почти весь день. Укрыться от солнце можно было разве что под деревьями, где мест практически не было. Андрея Николаевича это мало волновало — он расхаживал важно с футбольным мячом, который уже сросся с его телом. Мы с Саней гадали всю смену, не спит ли часом наш вожатый в обнимку с ним. В нашем отряде охотников до футбола не было, большая часть мелких предпочитала бегать, исследовать турникеты и сидеть в мобильных телефонах. Это не могло не досаждать Роналду — так мы с Саней называли его за спиной, — потому чаще всего он отыгрывал весь свой утраченный за годы учёбы и армии потенциал на ребятах из старшего отряда. Эти дни на смене я мысленно перечёркивал толстым маркером, лишь бы они заканчивались быстрее.

Когда же утром, на следующий день, появлялась Настя, я испытывал лёгкое волнение. Оно паутиной сплеталось в районе живота и медленными шажками паука пробиралось к самому сердцу. Я пожалел, что не брал с собой ничего кроме дезодоранта, мыла и шампуня. На фоне старших ребят и этого вожатого я совершенно не пах мужчиной. Нити внутри меня натягивались, когда я слышал её смех, и понимал, что ни с кем из отряда она так не смеялась. Как только побритая почти под ноль голова Роналду скрывалась с территории лагеря, в груди нарастал согревающий трепет, который не жег так сильно, как возросшее чувство негодования ранее. Настя снова была с нами, снова со мной.

День за днём меня одолевали сомнения, ведь я не знал наверняка, смог бы сам понравиться Насте. Она же нравилась всем и на дискотеках, при всей абсурдности составленного списка песен, собирала на себе все взгляды. Мне было неприятно осознавать, что, возможно, таких как я могло быть не просто много, а целая тьма. Не в конкуренции было дело — страшило то, что для неё мои чувства могли оказаться обыденным проявлением внимания в её сторону, в котором нет ничего исключительного. И вместе с тем во мне поселялась призрачная надежда каждый раз, стоило моей вожатой признать меня и поручить важное дело или подготовку к конкурсу.

Для меня было настоящим подвигом стоять посреди вожатской и позволять девчонкам вместе с Настей облепливать меня мусорными пакетами и цветной бумагой. Целый тихий час они придумывали эскизы для конкурса костюмов, о котором объявили лишь на утреннем собрании. Настя места себе не находила с этими мероприятиями, по ней было видно, как она серьезно относилась к порученному делу и стремилась довести всё до совершенства. Это было тяжело сделать, когда в твоём распоряжении дети и несколько подростков с пониженной вовлечённостью. Благо, девочки из отряда действительно выручали и хоть они были шумными, я радовался, когда их подбадривала Настя и хвалила. Это был хороший знак, а значит всё у нас получалось.

Передвигаться в таком виде было нелепо и неудобно, но я мысленно проводил параллель с железным костюмом Тони Старка и рыцарскими доспехами. Если этим можно было заслужить одобрение Насти, оно того стоило. Ценой же выступил мой павший авторитет в комнате, который держался лишь за счёт дружбы с Саней, он же Александр. Смешки окружали меня до самой сцены, но я пробирался сквозь них, будто то было вражеское поле. Моим мечом была гордость вожатой, что с довольством оглядывала проделанную работу и фотографировала издалека. Даже не смотря на то, что я был единственным парнем на сцене в мусорном пакете, я ощущал себя мужественнее всех остальных.

Важность и уверенность в моих глазах читалась очень легко, что у завистников среди мальчишек другого отряда не считалось в почёте. У меня оставался один последний выход, вот-вот должна была вернуться в фойе главного корпуса, перед которым и была сконструирована сцена, девочка из восьмого отряда, после которой начинался мой выход. Я помню досконально, что мой костюм символизировал некую идею, что зачитывалась девчонкой из отряда, отыгрывавшей модельера, но напрочь забыл, что именно они вкладывали в этот наряд. Для меня его ценность была не в образе, а в том, кем был он сотворен.

— Тебе так идёт, — крикнул с дивана один из мальчуганов, что не отрывался от телефона. — На помойке родился, да?

— На помойке родился! — подхватили его дружки.

— Сейчас побежит жаловаться своей вожатке!

Такая глупая и безобидная мелочь, но вкупе с непрерывным смехом и потоком прочих обзывательств послужила последней каплей. Не отрицаю, что я не запомнил ничего из того, что говорила девочка из моего отряда про придуманный костюм, потому что от него из сказанного ею не осталось ровным счётом ничего.

— А я слышал, что она с Николаевичем сексом занимается в вожатской! — стоило бросить одному, как остальные пристроились под выдвинутую мысль и бездумно загоготали.

«Прости, Настя, так было нужно!» — мысленно просил прощение у неё я, когда ринулся на заливающихся смехом пацанов.

Тогда мне хотелось переломать им все пальцы, которые изображали неприличные жесты, намекающие на сказанное ранее. Они дразнили меня, а я всё более свирепел. Моё имя и номер отряда уже несколько раз объявили, а я продолжал пинать самого мелкого и самого громкого, пока другие пытались меня оттащить. Самый же выносливый повалил меня на пол и стал валять по ковру, который раз в неделю встречался с не без того пыльным пылесосом. Он срывал с меня пакеты, обвязывал вокруг шеи, пока другие били и царапали. Но я не сдавался и готов был пустить в ход даже зубы. Это была не просто драка — в этом был весь принцип и вся правда. Нельзя было спустить им грязные слова о Насте, равно как и прочие смешки.

Обхватив ногами и предотвратив отступление, валять его начал уже я. Крики пацанов затмили возгласы за дверью, которая от нашей борьбы уже готова была осыпаться битым стеклом на ступеньки. Я не намеревался сдаваться и хотел воздать каждому, словно все до последнего из них покушались на самое ценное в моей жизни. Влюбленному парнишке суждено всё возводить в максимальное значение, но даже сейчас я без кривляний душой считаю, что поступил верно. Как мальчишка, но с джентльменской хваткой.

Ведующая конкурса, завидев, как мы вывалились кубарем на сцену, запричитала и стала подзывать вожатых, так и не разобрав, чьи мы дети. На фоне играл летний хит, который впился в мою память именно с этой дракой. Впервые я тогда получил по лицу и разбил нос с губой. Пакеты, как и весь костюм, превратились в полиэтиленовый мякиш, а мои шорты, служившие каркасом, ободрались в конец, оголив противнику мои колени. Тогда они проехались по острым углам ступеней и я чётко осознал, что падать с лестницы — это очень больно, особенно когда твой недруг ещё не повержен.

К моему врагу его вожатая подоспела быстрее. Злоба переполняла меня настолько, что я не слышал никаких вопросов и упрёков со стороны старших. Некоторые дети смеялись и улюлюкали нашей небольшой схватке — уверен, они были благодарны нам за сорванное мероприятие, ведь всем после разрешили пройти в комнаты и остаться там до ужина. Настя присела возле меня с обеспокоенным взглядом и немым вопросом, на который мне уже было стыдно отвечать. Не хотелось, чтобы она знала о любых гадостях, что могут прийти на ум людям, желавшим очернить её.

— Костик, ну ты даёшь! — со снисходительной улыбкой произнесла она. — Живой хоть?

Во взгляде её я не встретил упрёка или раздражения за сорванное мероприятие и изничтоженный костюм, над которым она с девчонками так трудилась. Настя осмотрела меня и предложила подняться в медпункт. Мои разбитые колени стали предметом незатейливых подначиваний. Я позволил себе вольность опираться на её руку, хоть и знал, как это не по-мужски было позволять ей видеть мою боль. Но вся горечь боя, как и обида на пацана из другого отряда, прошла, когда я понял, что Настя была на моей стороне.

Она эмоционально что-то выясняла с вожатой из другого отряда, указывая пальцем на мальчишку, с которыми до конца смены у меня были личные счёты. Он легко отделался, за что мне было даже стыдно, но, когда медпункт освободили для нас, мы с Настей остались наедине. Я был бы дураком, если попробовал тогда ей признаться или хоть как-то намекнуть. Потому я лишь глядел, как сначала мои колени обрабатывала медсестра, а следом она, потому как Настя посчитала неправильным то, как со мной обходились методичные руки медсестры.

Пропитанная йодом ватная палочка осторожно проходилась вокруг ран, которые в любой другой летний день остались бы без внимания и зажили бы сами собой. Настя забыла уже о конкурсе и, когда я спросил, будут ли её ругать за моё поведение, отмахнулась с ещё более широкой улыбкой. Закончив обрабатывать мои колени, она подула на каждое, а следом предложила мне руку, будто мне было не пятнадцать, а все пять. Любой парень моего возраста оскорбился и воспринял бы это за издевательство, но тогда удержаться за её руку мне было необходимее всего на света.

— Ты часто так дерёшься? — спросила она, когда мы направлялись к корпусу нашего отряда.

— Только за дело, — буркнул я. — Ты точно не злишься на меня? Я же испортил все ваши старания…

— Брось, — Настя приобняла меня за плечо, от чего её аромат вновь стал ощущаться ярче на кончике носа. — Вот перед девочками можешь извиниться, кому-то из них действительно может быть сейчас неприятно. Я-то всё понимаю, потому мне не на что злиться. Какой летний лагерь и без драки? — она накинула поверх моей головы свою кепку, да так, что я еле приподнял козырёк, дабы развидеть, что было под моими ногами. — Поноси пока, а то у тебя, кажется, фингал назревает.

В комнате Саня и остальные встретили меня хором, попутно расспрашивая, что же сделал тот пацан, раз я решился его обвалять как котлету в панировочных сухарях. Мы долго злословили на его счёт, пока тема не изжила себя и фокус ребят не сменился на нечто иное. После этого я заручился у мелких неким авторитетом, ведь теперь я был не только курящим старшим, но ещё и охотником до драки. Не могу сказать, что мне это льстило, но поддержка Насти и кепка, пропитанная ею и восседающая на моей голове, придавала уверенности. Мне большего в тот день и не надо было.

xxx

Близился конец смены, я даже не думал, что первые две недели способны пролететь так быстро. Последние дни встречались с незаглушимой тоской, ведь возвращение домой означало покинуть Настю навсегда. Я наловчился пользоваться Tumblr’ом, хоть ничего не понимал из того, что там постили местные пользователи. Она сочиняла порой очень красивые стихи, даже мрачные, но они не собирали достойного внимания. Многим действительно нравились фотографии, через которые Настя демонстрировала свой взгляд на мир. Смотреть её глазами было даже куда приятнее, чем собственными. Воспринимать её мысли хотелось лишь выдуманными ею образами.

Мы часто пересекались на курилке и у нас завязывались незатейливые разговоры. Столь важное чувство, когда находил среди особенного человека ещё и того, кому не всё равно на то, что ты слушаешь и что читаешь, переполняло меня. Настя знала уйму супер-героев, разбиралась в комиксах и всех выходящих на тот момент сериалах. Мне не приходилось завершать свою мысль — она тут же схватывала её и продолжала следом. Каждая маленькая беседа за сигареткой становилась для меня тем самым интимным событием, о котором любой юноша предпочтёт умолчать самому близкому и верному другу. Она понимала меня в отличной от манеры большинства взрослых, когда те спускаются с вершины прожитых лет и едва заметно кивают, выражая всё свойственное им взрослое сочувствие. Настя переживала многое из того, что ворошило мои собственные мысли. В её смешках и подбадривании насчёт учёбы и поступления в лицей не было притворства.

Её улыбка озаряла тот миг, когда всякий юноша решается принять, что действительно способен на нечто особое. Глядя на то, как одним ловким движением она тушила сигарету о подошву своих изрезанных временем и ходьбой кед, я понял, что Настя мне нравилась далеко не просто как девушка. Запах, волосы, цвет футболки и даже помады, которую съедали её губы ещё в первой половине дня, — всё это не имело значения, когда сквозь улыбку её проявлялась настоящая суть. Она далеко не на всё могла махнуть рукой, Настя берегла в себе особый мир, к которому я отчаянно пытался приблизиться. Заглянуть и понять, что же там ещё таится от людских глаз! Моя вожатая умела хорошо прятать свои тайны, саму себя, потому я стал заучивать её стихи. Чтобы каждое слово, каждый слог смог хоть на мгновение сделать Настю уже понятной для меня.

Недалеко от озера, в тени тополей была сконструирована танцевальная площадка. Вечерами старшие ребята из отрядом собирались, пока младших отправляли смотреть мультики, и устраивали такие танцы, что у многих стирались пятки на обуви. Некоторые парни моего возраста, которых не сильно заботило веселье и музыкальный вкус диджея не прельщал, разбредались по скамейкам и сидели, уткнувшись в свои телефоны. Мы бы и ночью в них сидели, не буду врать, если бы их не отбирали перед отбоем.

Настя была настоящей заводилой в час дискотеки, поскольку от неё невозможно было отвязаться, когда её прохладные руки цеплялись за тебя и уносили в центр хоровода или змейки ламбады на зло всем комарам. Я покорялся ей каждый раз и в час предпоследнего вечера решился дерзнуть. Мыслил о том, как пригласить её на медленный танец, не смотря на смех задир и хихиканье девчонок, рассчитывал подходящий момент, когда же стоило сказать ей те самые слова. Ведь что в сущности означала наша разница в возрасте? Когда смена закончится, мы перестанем быть «ребёнком» и «вожатой». Мне было всё равно, куда несутся годы и какие предрассудки могли бы навесить на меня или неё. Если дело окажется лишь в том, что я слишком зелен, я готов был заверить о своих целях на наше будущее. Я имел представление о подработках на лето, какие наверняка нашлись бы и во время учебного года. Важно было для меня не просто сделать Настю своей девушкой, не вообразить и раствориться в этой неге фантазии, — я всем нутром желал, чтобы она действительно стала ею. Увидеть в её глазах всё то, что рвалось из меня наружу, уловить, как её губы медленно собираются в одном коротком слове, или как голова осторожно, но пылко кивает в ответ.

В тот вечер Настя не рвалась собрать всех на танцполе, она сидела на выступающем корне старого дерева, поглядывая прямо в даль горизонта, где тонкая кромка озера встречалась с нитью суши. Я оглянулся по сторонам в надежде, что за мной не увязался ничей посторонний взгляд, и на выдохе уверенно зашагал в её сторону. Закат тёплым своим касанием обдавал её лицо, отчего волосы моей вожатой казались ещё ярче. Я постарался не беспокоить её спешно, опустился рядом, но не настолько близко, чтобы это походило на серьезный разговор. Внутри меня всё елозило, подобранные слова никак не хотели сами выскакивать, а подталкивать их я боялся. Настя была очень задумчивой, что и не позволяло мне начать первым.

— О чём думаешь? — не глядя на меня, спросила девушка.

«Не поверишь, но чаще всего только о тебе и думаю,» — такую литературную ересь я не позволил себе озвучить, ведь знал, как то было не похоже на меня.

— Я вот думаю, что делать, когда всё закончится, — пространным голосом произнесла она. — Всё вечно куда-то мчится, а я не знаю куда и нужно ли мне за этим следовать.

— Можно плыть по течению, а там дорога себя найдёт, — решил вставить умное словцо я.

— Устала я, Костик, от этого течения, — Настя положила голову на моё плечо, — а другого найти не могу. Ты вот боишься, что когда-нибудь доплывёшь до края, а там уже и настоящий конец?

В свои пятнадцать лет, будучи одухотворенным влюблённостью, я не вдавался в подтекст её слов. Настя очень любила вставлять фразы, которые невозможно было прочесть с первого раза, если не общаешься с ней достаточно близко. А меня подрывало от стремления стать ближе, потому этот диалог воспринимался и руками, и сердцем как спасательная соломинка.

— Земля ведь круглая, куда там до края плыть? — прозвучало равнодушно, но я постарался улыбнуться.

И её это позабавило. Она не отнимала своей головы от моей, потому я дерзнул и сократил расстояние между нами, дабы ей было чуть удобнее сидеть. В волосах цвета жвачки перемешался аромат сладких нот и сигаретный дым. Настя достала одну из сигарет из пачки, но вместо того, чтобы закурить, стала водить по корню, вытряхивая весь табак наружу. Запах сушенных листьев тут же стал дразнить кончик носа.

— Знаешь, иногда усталость бывает настолько нестерпимой, что все цели и планы в жизни, даже простые интересы становятся ношей на твоём несчастном горбу, — она продолжала возить сигарету, пока не сточила её до фильтра, а следом взялась за другую. Я же смиренно наблюдал, искоса поглядывая на неё, пытаясь уловить её взгляд. — Это такое отвратительное чувство, когда всё внутри протестует и требует опустить руки, когда вообще ничего не хочется… Понимаешь?

Настя подняла голову и посмотрела на меня. Когда её лицо было так близко, едва доставало моего плеча, она более не казалась такой далёкой и недостижимой, как любые другие крутые взрослые девушки. Дурак я, что не кивнул и не обнял её, хоть тогда и не читал философских трактатов, не интересовался психологией. Это пошло потом, сразу после смены. Вернувшись домой, я спрятал в коробку все свои комиксы, забыл о том, как любил просматривать часами любимые блокбастеры. В моменте же, когда Настя вопрошающе глядела на меня, отбросив в сторону растрёпанную сигарету, мой юношеский азарт сыграл против меня. Я опустил свои губы на её, не рисуя в мыслях, каким может быть первым поцелуй, потому что хотел довольствоваться чем угодно, лишь бы то было связано с ней. В памяти остались отголоски того, как отчаянно она выдохнула и с ярко выраженным непониманием уставилась на меня. Ни вкус её губ, не их мягкость и цвет — я позабыл всё. Только ошарашенные и испуганные глаза, криво подведенные чёрным карандашом, выглядывали из пучин моей памяти.

— Ты мне нравишься, — поспешил я заполнить пустоту, образовавшуюся между нами.

Она замотала головой, как бы не веря всему тому, что сейчас произошло и что соскользнуло с моего языка.

— Не переживай ты из-за возраста, мне всего ничего осталось до окончания школы, — затараторил я. — Я не могу даже сказать, что ты мне просто нравишься, — пауза, во время которой она замерла. — Я люблю тебя.

— Нет, Костик… — Настя вновь замотала головой и в протестующем жесте выставила руки вперед.

Я чувствовал себя не оскорбленным от такой защиты, скорее, непонятым. Мне с каждым её движением хотелось доказать, что именно она значит для меня и как я буду корпеть над нашим будущим.

— Мы можем встречаться… и-и я буду водить тебя на свидания! И-и мы будем гулять в городе, ходить в кино и всякое такое! — я говорил все различный бред, который только мог вертеться на уме мальчишки. — Ты, правда, очень особенная для меня, Настя.

— Не надо.

Она бросила это твёрдо, словно мяч, который летел не в кольцо, а прямо в голову. Пока я целился в сетку ворот, я не заметил, что игровое поле давно сменилось. Настя поднялась столь спешно, что я не успел подобраться на месте и побежать за ней. В груди зияла тревога и призрение к самому себе. Закат сменяли сумерки, и они нагло насмехались над моими любовными потугами, позволяя злобному писку комаров атаковать меня с куда большей силой. Я не посмел выйти к ребятам на танцпол, когда они все обнялись в одном большом кругу и танцевали общий медляк, размазывая заранее прощальные сопли. Мне же хотелось размазать самого себя.

ххх

Всех ребят планово забирали на автобусе и отвозили на вокзал, где их уже и должны были разобрать родители. Моя мама отпросилась раньше с работы и собиралась забрать меня в обед, чему я был очень рад, ведь последний день я практически не видел Настю и ощущал на себе рой осуждающий взглядов, будто все были в курсе, что я сказал ей в тот вечер. Она скрылась в вожатской и более не появлялась на наших глазах, оставляя всю опеку на Роналду. Удивительным мне показалось, что и он не вызывал сильного раздражения. Андрей Николаевич ходил хмурым и немного дёрганым, отчего беспокоить его никто не осмеливался, лишь смиренно весь отряд, от малого до велика, выстраивался в последний раз и маршировал дружным строем на завтрак.

Меня не покидало чувство вины, словно это из-за меня Настя решилась исчезнуть. Предчувствие мне подсказывало, что она не уехала раньше времени, но что-то в тот вечер бесповоротно её сломало. Я так трепетно глядел издали на эту фарфоровую чашечку в бабушкином серванте, что, когда надумал сдунуть с неё пыль, окончательно разбил её без того хрупкий предмет.

В кармане у меня ещё залежалась одна сигарета, потому после завтрака я решил скурить её напоследок. Сидя на деревянной лавке, размазывая грязь своими кедами, я корил себя за ту дурацкую смелость, которая в порыве казалась самой настоящей победой на рыцарском турнире, но на деле оказалась позором и даже оскорблением. Я искренне считал, что мои чувства задели её, что сказанные слова были недостаточно хороши, чтобы Настя отбросила тень сомнения, что козырьком чёрной кепки нависала над её лицом.

Сизый дым убегал от меня прочь, переплетаясь с зеленью деревьев и летящими вниз яблоками, чей гнилой запах пропитал всю землю. Я бы очень хотел стать гумусом, хоть чем-то полезным, лишь бы перестать существовать в той форме, что могла задеть её. Губы трескались и сигарета никак не шла — рука так и подрывалась выбросить только начатую, чтобы более не терроризировать себя и свои лёгкие.

— Костик, — позвал меня ласково знакомый голос.

Настя стояла под навесом в тёмно-синем платье, укрывая себя серым кардиганом. Волосы её были собраны в неряшливый хвост, но теперь то не казалось частью образа или задумки — она действительно не старалась. На пальцах по-прежнему покоились различные кольца, которые Настя любила перебирать, когда что-то долго объясняла. Но разительнее всего выделялся её взгляд — краснота не сходила с них, ресницы едва отошли от влаги, а нос, и щеки к нему в добавок, украсили бледно-алые пятна. Видеть Настю такой было крайне мучительно. Уголки её губ вздымались вверх, разрезая ямочки на щеках, но внутри я чувствовал два ножевых.

— Давай поговорим…

— Прости меня, пожалуйста! — не дал ей договорить я.

— Тебе не за что извиняться, — она сделала осторожный шаг вперед. — Я хотела объяснить тебе кое-что, чтобы ты не надумал себе лишнего…

— Я дурак и уже сам это знаю, — рывком бросил на землю сигарету, притаптывая носком кеда.

— Ты не дурак, — отрезала Настя. — Присядь и я тебе все объясню.

Я не думал противиться ей, покорился так, будто она готова была поцеловать меня. Но о подобном я уже не смел мечтать. В её осанке не узнавалась былая развязность или свобода — Настя вся была зажата и держалась за собственные пальцы рук, будто то была единственная её опора.

— Костя, — она начала серьёзно, продолжая избегать моего взгляда, — нет ничего плохого в том, что ты чувствуешь. И, возможно, через время ты действительно сможешь сказать, что возраст не имеет значения, но не в нашем случае…

— Я для тебя слишком мелкий? — перебил я.

— Костя, порой возраст означает не только, сколько ты прожил, но и твой жизненный опыт и…

— Значит, я недостаточно опытен, чтобы встречаться с девушкой старше меня? — я злился на то, что она пыталась меня успокоить, утешить. Меня и так отвергли, так ещё пытались придать этому более понятную мне обёртку.

— Нет же! — тут не выдержала она. — Любому человеку будет льстить признание, найдутся и те, кто сорвутся и будут с тобой только ради твоей любви, пока не выпьют всё из тебя. Им будет всё равно на тебя, им будет важно, как они ощущают себя рядом с тобой, — Настя произносила это с нескрываемым надрывом. — Да, я не испытываю к тебе ничего из того, что ты чувствуешь ко мне. Я могла бы воспользоваться твоей первой влюблённостью и какое-то время жить в этом желанном состоянии, но что дальше? Я разобью тебе сердце, отниму у тебя годы юности и пойду дальше. А ты будешь шататься от вида любой девушки, — она сглотнула ком в горле. — Я не хочу брать ответственность за боль, которую могу причинить тебе, тем более не хочу быть этой возможной болью в твоей жизни. Я ценю тебя, и это значит для меня намного больше всяких признаний и отношений.

— А если я скажу, что переживу, если мы расстанемся? — я боролся не с Настей, я рвался победить принципы, за которыми пряталась она.

— Костя, — она с вымученной нежностью посмотрела на меня, — влюбленность не всегда бывает взаимной, и иногда люди путают её с первой любовью. Человеческие отношения очень сложны, поверь… Я сама в них путаюсь каждый день, — прикрыла веки. — Я хочу, чтобы ты понял: я отказываю тебе не потому, что ты недостоин, а потому что не хочу, чтобы эти отношения оставили на тебе рану. Ты сам начнёшь себя съедать, когда осознаешь, что человек рядом с тобой лишь позволяет себя любить, а не любит в ответ.

Поднявшись, вожатая подошла ко мне и осторожно обняла. Я сопротивлялся до последнего, пока её руки не стали поглаживать мою спину. Слёзы не спешили спускаться с моих глаз, но меня уже успокаивали.

— Постарайся избегать в будущем таких отношений. Будь любим и не позволяй пользоваться твоей юностью, — она напоследок сжала меня в своих объятиях и отпустила.

Слова её звучали как наставление, последнее напутствие перед большим миром разочарований и несбывшихся грёз. А для меня они ознаменовали моё первое ненастье.

зима, 2026 год

С годами неизменной константой остается перманентное отвращение к пробуждению. То было и в школе, и в колледже — в лицей я не поступил, но на горечи прошлого успел давно махнуть рукой, — и продолжается на работе. Сколько бы нам медиа не транслировали идеи о значимости дела всей жизни или работе мечты, постоянство убивает адреналин, который имеет свойство разжигать внутри нас ту самую страсть к жизни. Иногда люди принимают это и довольствуются степенной жизнью, а иногда их бросает в разные стороны, пока однажды не находят себя пробитыми вершиной скалы. Я же в свои скромные двадцать пять пришёл к тому, что мне не нужны никакие горы и взбираться я не очень люблю. Можно уставать от жизни и от того, как она течёт, но не отказываться от её сути только потому, что это и есть жизнь.

Меня устраивает моя работа, но, как и многих, меня утомлял процесс утреннего сбора. Отдаю должное моей девушке — она всегда старается сделать наше утро чуть более красочным и бодрым, чем на то способно уставшее бренное тело после беспокойного сна. Я не разбираюсь в пользе тостов с авокадо, да даже о существовании хумуса до наших отношений я не особо подозревал. Но девушка быстро обучила меня и мне даже нравится разбираться в том, что я ем. Она тоже наделяет смыслом сущие мелочи, но вносит этот смысл в практику, наделяя пользой и демонстрируя всё излагаемое в понятном мне виде. Возможно, секретный ингредиент наших отношений кроется не в кунжутных семечках, а в том, что я наконец научился понимать, а не только ожидать понимания.

— Сегодня один пойдёшь? — спрашивает она, допивая порцию кофе, разбавленного молоком.

— Не, — мотаю головой. — Давай вместе, если тебе будет удобно.

— Я вот очень ждала, когда ты предложишь сходить вместе, так что не думай даже сомневаться, — она спрыгивает со своего стула и несётся в комнату, ещё толком не пережевав свой завтрак. — Встретимся у метро, ладно?

Я мычу согласно, пока горячий хлеб обжигает моё нёбо. Быть пленником вкусной трапезы приятно, но легко уйти в откровенное чревоугодие, потому и я спешу подобрать себя на месте и начать одеваться к выходу. С девушкой моей мы познакомились случайно и в интернете. Так уж сложилось, что сначала мы относимся с предубеждением к связям, что образовались в нашей жизни посредством использования новейших технологий, а следом это становится обыденностью, перекрывая все прежние альтернативы. Она призналась, что не особо хотела идти на первое свидание, а я в свою очередь думал просто убить время новым знакомством. Кто же знал, что в итоге я найду своего человека.

Это не было похоже на кино, даже на гиперболизированный скетч — всё решили разговоры. Мы часами болтали и слушали друг друга, и это не прекращается по сей день. Сейчас же я ловлю себя на мысли, что молчать с девушкой и слушать между делом её спокойное дыхание, пока она читает, мне нравится ничуть не меньше. Когда в жизни появляется свой человек, ему вовсе не боязно поведать все свои страхи и оголить ту часть души, которую тщательно прятал всё это время и стыдливо прикрывал при любой попытке в откровения.

Смог ли я забыть Настю? Не думаю, что нужно было. Конечно же, я обижался на её слова, корил себя, затем снова её и так год, может даже полтора. Я искал в себе изъяны, разглядывал своё лицо в зеркале и сильнее хмурился, когда мне приветливо и искренне улыбалась ровесница. Прокручивая её слова на протяжении нескольких лет, я наконец прозрел и понял, что дураком я всё же был, но не из-за влюбленности. Груз сожаления, что я так и не смог дать Насте то, в чем она нуждалась, время от времени напоминает о себе. Но хорошо, что тогда она настояла на том, чтобы я отпустил её. Мысленно рука ещё продолжала искать силуэт в помятой футболке и шортах, — то была привычка, которую сердце само привило телу.

Не буду отрицать, что и сейчас я повинуюсь некоторого рода привычкам, ставшими частью моей рутины. Одной из таких привычек было отслеживать активность моей бывшей вожатой в соцсетях. Tumblr я удалил и уповал на то, что более меня не заденут воспоминания о ней. Я заходил на заброшенную её страничку в ещё тогда популярной сети в призрачной надежде, что всё останется таким, как и прежде. В надежде, что Настя будет жить дальше, но не будет меняться. Был я тогда ещё подростком и максимализм с собственничеством после отвержения не играли на руку здравому смыслу. Я листал её ленту, что не сменялась годами, иногда листал фотографии, даже заглядывал в сохраненные картинки и музыкальную подборку. Я будто листал её прошлое и узнавал ту версию, которая была за много до того злополучного лагеря. Это был бестолковый ритуал, который проник под мою кожу, стоило пальцам вбить нужное имя в поисковой строке. Каждая буковка её имени проносилась по моим капиллярам и оставляла свой след на подавленном духом сердце.

С Саней мы так и не продолжили общаться после смены, чему я не огорчался нисколько. Единственный раз, когда мы списались, пришелся на день, когда в оповещениях я увидел новый пост от Насти. Грудь изнутри обдало жаром и я судорожно помчался читать, что нового появилось в её жизни. На меня с её страницы смотрела фотография молодой девушки, уже сменившей цвет волос на более натуральный, одетой во всё те же чёрные и серые тона. Настя улыбалась, прикрывая лицо рукой, на фоне городского заката. Ярко-лиловые цвета ослепляли глаз, потому я не сразу прочел то, что было написано над фото.

«Продолжай светить нам, Настюх! Будем всегда помнить и любить тебя, жди долго!»

До сих пор помню, как меня вывернуло от прочитанного. Я судорожно несколько дней подряд проверял комментарии, пока за избитыми соболезнованиями прямо на её странице незнакомые мне люди стали расспрашивать о причине Настиной смерти. Все они называли её так вычурно «Настюха», отчего осознание того, что эти люди были её близкими, неприятно размазывало мои светлые воспоминания о ней по всей стене окончательно омертвевшей страницы. Саня написал мне, удостоверившись в курсе ли я.

«Я поспрашивал у других, все пишут, что суицид,» — отвечал мне равнодушно товарищ из лагеря.

Прошло два с половиной года, как мы отбыли своё в оздоровительной резервации, но даже если имена некоторых ребят из отряда успели стереться из памяти, подобное событие оставалось на устах. Ко мне налетела подросшая детвора и расспрашивала про Настю, какой я её запомнил и не хочу ли я в память о ней поехать на смену следующим летом. Я не заходил тогда в интернет ближайшие дни, меня преследовало чувство, будто все скорбели по другой Насте, а не той, что знал я. Потому что моя Настя была всё ещё жива.

Жизнь способна душить на протяжении долгих лет, но в моменте её заката, который вовсе не выглядит таким красочным, как нам его пишет небо, она ощущается самой несбыточной мечтой. Будто саму жизнь мы никогда и не вкушали, а лишь довольствовались жалкой имитацией. Об этом говорила Настя, когда фотографировала муравьёв, но понял я слова вожатой, только когда уносили лепестком уже её тело.

Я не был на похоронах, не связывался с её друзьями, что продолжали упоминать о ней как о «Настюхе». Год, если не больше, я пытался отогнать от себя сей факт. Это как с правильным ударением, которое отчаянно хочется проигнорировать, потому как произношение на свой родной лад впилось в саму структуру языка и голосовых связок. Когда же пришло запоздалое принятие, я впервые захотел расчесать кулаки о стенку своей комнаты. Задавался ли я вопросом, почему она так поступила? Безусловно. Винил ли себя в этом? Постоянно.

Моя девушка говорит, что моё состояние в тот период вполне объяснимо, учитывая, какими бывают хрупкими подростки. Мы действительно смотрим на мир разными глазами, и то, насколько наш взгляд вырастает вместе с нами, пугает своим масштабом изменений. Сейчас я не виню себя, разве только, понимаю, что не спешил бы испробовать свой первый поцелуй на девушке в столь уязвимый для неё момент. Но тому мне было всего пятнадцать, он был влюблён и она застила ему глаза.

Стоять у могилы любого человека не самое воодушевляющее чувство. Как будто прожить всю жизнь вдали от неё, ни разу не свидевшись вновь, было не так болезненно, как продолжать жить, зная, что не просто чья-то, а значимая для меня жизнь уже оборвалась. В конце зимы я находил себя подле небольшого памятника, который за сугробами едва можно было отыскать, но за годы той самой привычки я наловчился. Насте почти не приносили цветы, словно о покойном принято помнить первые два-три года, а далее можно вручить его во власть времени. Я не считал и сейчас не считаю это правильным.

Первый раз возле неё запомнился переломанным хребтом, когда пальцы сжали от нестерпимой боли стебли роз. Летом я приносил ей ромашки, поскольку все её публикации, что довелось мне видеть, навевали дух полевых цветов. Настя сама была очень похожа на яркий бутон, чьи лепестки пёстро выглядывали из потускневших колосьев. Будучи подростком, я ломал голову, зачем она сделала это. Возвращал себя на несколько лет назад и продумывал сценарии, при которых мог бы всё изменить — спасти мою Настю.

— Возможно, я озвучу не то, что тебе сейчас хочется услышать, но это будет то, что тебе нужно будет услышать, — одним вечером, когда я второй раз в своей жизни решился рискнуть, моя девушка сидела подле меня за кухонным столом, обнимая одной рукой кружку горячего чая, а другой – мою ладонь, — когда мы взваливаем на себя ответственность за ушедшего из жизни, убеждаем себя, что с машиной времени мы можем хоть что-либо исправить, мы обесцениваем выбор того самого человека. Я не оправдываю её и не виню нисколько, в той же мере я понимаю, что мне легко рассуждать, не пережив всю ту боль, через которую прошел ты, но если ноша Насти была настолько непосильна для неё, настолько невыносима, значит она не видела другого исхода для себя самой, — эта прекрасная и любимая мною женщина сочувственно вздохнула. — Я бы очень хотела, чтобы каждый, кто хоть на миг задумался прервать свою жизнь, получил необходимую поддержку и переосмыслил своё решение. Но когда всё уже сделано и человека больше нет, я не считаю, что кто-либо в праве поступаться её выбором. Это плохо, но когда это свершилось, мы можем только принять и идти дальше.

В тот вечер, когда пейзаж за окном не радовал розоватым переливом заката, внутри меня не пошатнулось, а наконец сделало, пусть и робкий, шаг вперёд нечто очень значимое и всеобъемлющее. Слова не рвались наружу, я лишь улыбался своей девушке, пока она продолжала подбадривающе гладить мою руку. Одним разговором всё не решилось, мне предстояло ещё много таких шагов вперёд, и один из них выпал на сегодняшний день.

Небо застилает снежная поволока, что редкими чёрными пятнами продолжают прерывать кричащие во всю вороны. Листву, что не поспели собрать и сжечь ещё осенью, укрывают сугробы белоснежного снега, такого нетронутого и гладкого. Мы впервые идём к ней вместе, потому внутри меня расползается новое чувство, трепещущее с самого утра. Мне важно было, чтобы они наконец встретились.

Я веду свою девушку мимо неизвестных мне оград, некоторые из которы уже покрылись ржавчиной и медленно увядали год за годом. Она крепче держит мою руку, цепляясь даже не за перчатку, а за саму плоть, — ещё немного и я сам притяну её руку к своему сердцу, ведь только так я найду утешение. В мыслях моих не было, что моя девушка будет как-либо злорадствовать над Настей, возможно, потому что я не смог бы быть с той, что не способна принять и понять вверенное ей.

У Насти не поменялось ничего, отчего я бережно стряхиваю снег и скопившуюся грязь с её фотографии, позволяя девушке познакомиться с некогда моей вожатой. Она понимает всю важность этого момента для меня, потому произносит совсем тихо, когда я возвращаюсь к ней:

— Настя очень красивая, — пар с её губ опаляет моё лицо и я не сдерживаю благодарную улыбку.

Сказанное не было в прошедшем времени, и эта мелочь с её рук становится для меня тем самым заветным глотком кислорода, который пробуждает из водных пучин утопленника. Я поворачиваюсь спиной к могиле, что стала для меня обязательным пунктом посещения на протяжении долгих лет, и прижимаю к себе девушку.

Она не произносила этого вслух, но понял я всё сам. Настя никогда не была моей и прав держать её здесь я не имел. Руки девушки нежно обхватывают меня поверх тёплой куртки, я отдаюсь этим объятиям не взамен тем, что никогда не свершились, — я принимаю то, что нашло меня в нужный момент. Я не смею даже сравнивать их, ведь, следуя из слов моей любимой, так легко обесценить уже не только чужую боль, но и саму суть человека.

Мои губы подрываются зачитать стих, который часто повторял про себя я, когда приходил к Насте, но мигом отбрасываю это дело. Я не хочу стереть её из памяти, я хочу, чтобы она продолжила своё существование не в вымученных воспоминаниях школьника, а какой была и, возможно, хотела быть, скрываясь за этими строчками. Ветер продолжит ласкать её выбившиеся пряди из кос, а солнце будет слепить, пока козырёк кепки смотрит назад. Раз мир так и не увидел, что же таилось внутри моей вожатой, пусть весь внутренний её мир со всеми шифровками отыщет наконец свой настный покой.