Неотличима от магии. Наше право

Он смотрит на бедную Землю

Нам нужно, нам нужно идти!

Вадим Макашенец, «Восхождение»

Человек рождается слабым. Сильным он становится, когда нет вокруг никого сильнее его.

Аркадий и Борис Стругацкие, «Трудно быть богом»

Пролог

Сегодня он сидел перед сизым экраном и плакал. Что-то твердо говорил репортер, мерцали лица, имена, а он все ждал лишь одного: чтобы еще хоть на секунду промелькнула бледно-голубая хрустальная Земля. Совершенная — непозволительно хрупкая, очаровывающая и строгая.

«Зачем? Зачем это все? Почему я вот так… Почему — я?.. Почто эти искаженные лица, гримасы насмешки и зависти, злобы? Почто мне брать это в бумагу завернутое, — от чего руки трясутся… Отчего? Сейчас — нет. Можно ведь облака видеть сверху — но не самому быть облаком. Облаком белой пыли осесть на пол, на четвереньках носом в холодную плитку упереться, чтобы еще хоть крупинку… Как собака — потом заколют. Отчего так холодно — совсем ведь здесь душно, окна заклеены. Мне холодно. Не вокруг. Слезы горько-соленые, но язык не немеет. Немеет все же, но не от того. И слова не вымолвить — страшно услышать ответ. Услышать голос — строго: а сегодня что для завтра сделал я? Почему — я? Такое неважное, ненастоящее — серое. А что же тогда? Холод стеклянной бутылки — прочь, прочь! хватит! Я больше не… больше не хочу. Ни глотка, ни вдоха иначе пучина, впадина, темнота — тьма, все одинаково серое, все́. Настоящее… да, настоящее! Хочу настоящее! Хочу увидеть облака — сверху, но не как раньше. Остальное… остальные — не важно, не важны. Хочу парить, хочу выбиться из сил и не упасть, никогда не упасть. Хочу не остаться один — в тесных каморках, людных переходах, комнатах. Хочу… хочу лететь.»

Он не плакал, наверное, от самого рождения, этот подкидыш. К нему приложили конверт, с единственной почтовой маркой, ему громко пела одинокая синица — кончался февраль, — а он слушал. Слушал внимательно, жадно, как будто понимал птичий язык, как будто сам когда-то был птицей. Мог взмахнуть крылами, понестить стремглав вместе с ветром, запеть и плыть, плыть, плыть по воздуху… Тот, кому должно ступать по земле, был обречен летать.

И в нем сегодня что-то переломилось, словно он вдруг вспомнил, как был птицей. Словно он вдруг осознал эту свою обреченность. Словно только теперь у него появились глаза, чтобы видеть и чтобы плакать, — и он увидел, и он заплакал. И поклялся — полететь.