Неправильная невеста

Уж сколько раз говорили Чуянь: не верь мужчинам, что носят наряд чиновника и заводят разговор о планировке дома до замужества. А она что? Только хихикала: Ну что вы, вот этот – он порядочный, он честный, он в академии отучился. Да мне, вдове, не до любви, лишь бы человек был хороший.

Появился он в её жизни неожиданно, как насморк на сквозняке. Познакомились у тёткиной знакомой — свахи, решительной особы с гусиной походкой. Она представила его так, будто вручала награду за лучшую вышивку пиона:

— Это вот Вуянь, вдовец, но без детей и без вредных привычек, кроме долгих разговоров.

И действительно, разговаривал он много. Сначала о погоде, потом о цветах и деревьях, а затем внезапно заговорил про дом:

— Построим мы, Чуянь, дом в два этажа. Терраса к югу, чтоб цветы не мерзли. Я герани люблю. Вы к гераням как относитесь?

Она, застигнутая врасплох, ответила, что любит, хотя всю жизнь терпеть не могла ни герани, ни террас. Но он вдохновился и принялся рассказывать, как будет есть рисовую кашу по утрам, каков он на характер — упрям, но с душой, как родную мать во всем слушался до тридцати двух лет. Потом почему-то сообщил, что был у него роман. Один. С некой торговкой, но «до тебя, Чуянь, до тебя!». И так посмотрел, будто признаётся в том, что съел последний мандарин в неурожайный год.

— Я человек откровенный, — продолжал он, смахивая с рукава несуществующую пылинку, — не могу начать что-то настоящее, если в сердце есть недоговорённость. Чуянь, теперь я чист перед тобой!

Она покраснела, как девица на первых смотринах, и впервые в жизни забыла подложить подушку под локоть. Что было весьма опасно: от этого у неё потом в течение недели болела левая сторона, но тогда ей было всё равно.

Теперь он приходил часто. Сначала по четвёртым дням, потом и вовсе через день, а под конец, как кошка в кухне: не зовёшь, а она уже у миски сидит, хвостом машет и в глаза заглядывает.

— Вот думаю, Чуянь, у вас во дворе слива старая. Спилить бы. На её месте новую кумирню для наших предков можно, а то ваша прежняя уже совсем покосилась.

Она поджала губы. Слива была любимой, в память о покойном муже, но сказала:

— Ну, новая кумирня, так кумирня… Главное, чтоб просторная.

— И террасу обязательно. С геранью.

Чуянь кивнула, чем вдохновила его еще сильнее.

— А ещё, — сказал он, — я думаю, нужно будет перенести колодец ближе к кухне. Вы же будете готовить, зачем вам каждый раз бегать за водой? А я, конечно, помогу. Я, между прочим, не чураюсь домашних дел. Я и бельё могу развесить, и бамбук почистить, если надо. Правда, криво.

Чуянь попыталась представить, как он в своём чиновничьем халате развешивает бельё. Получилось с трудом. Но промолчала. Кивнула. Что, в сущности, он и ждал.

— И пса заведём, — продолжал он, — не того, что лает, а такого, что сидит и смотрит. Верного. Как я.

Иногда он приходил совсем рано и говорил так, будто всю ночь сочинял речи.

— Я вот тут понял: у нас с вами, Чуянь, души родственные. Вы не перебиваете, а я не молчу. Гармония.

А однажды явился с прутиком в руках.

— Принёс для вас. Ива. Символ женственности. А ещё податливости и внутренней силы. Это про вас. Я, между прочим, в поэмах разбираюсь. Был бы поэтом, если бы жизнь не велела наукой заняться.

Чуянь всё больше чувствовала, что его присутствие, как липкий рис. Его слова, сыпавшиеся без меры, стали не столько трогать, сколько утомлять. Иногда она ловила себя на мысли, что слушает его не ушами, а позвоночником, настолько он долго говорил, что начинала ныть спина.

Сначала он восхищался ею. Но недолго. Очень быстро внимание Вуяня переключилось на самого себя. И вот уже третий визит подряд он говорил, что в юности был гением.

— Меня в академии называли "молчаливый тигр", — заявил он как-то.

— Это вас-то «молчаливый»? — поразилась Чуянь.

— Да, представьте себе, я тогда с речью не дружил. Но зато мыслил! Глубоко. Много кто меня не понимал... Да и сейчас, признаться, не все способны.

Он говорил о своём уме, как другие о болезни: с тяжестью, с паузами, но с неприкрытой гордостью за его наличие.

— Я, Чуянь, человек мыслительный. Мне нельзя просто сидеть. Мне нужно размышлять. Я могу сидеть под деревом и размышлять целый день. Главное, чтобы дерево не шумело. Я к шуму чувствителен.

Она, помедлив, предложила бамбук. Тот как раз рос за калиткой. Но он фыркнул:

— Бамбук — хрупкий. А я — основательный. Мне ближе платан. Но больше, конечно, мечтаю о террасе. С геранью.

Потом были речи о бывших, которых оказалось больше, чем одна. Не то чтобы он хотел о них говорить, просто, как «честный человек», не мог скрыть:

— Была еще одна, да. В уезде Хуай. Поняла меня не сразу. Я ведь человек сложный, многослойный. А она — простая. Как редька.

— А вы, выходит, не гарнир к редьке, — попыталась пошутить Чуянь, но он воспринял это всерьез.

— Да, я как паровой лотос: сразу не разберёшь, пока не надкусишь. Вкус раскрывается не каждому. Но вы! Вы другая. Вы... восприимчивая. Вы меня понимаете и мои мечты.

— О террасе с геранью, — сухим голосом добавила Чуянь.

Где-то между четвёртым рассказом о том, как он не получил высокий чин «по моральным соображениям», и объяснением, почему его родинка на ключице — знак мудреца, ей вдруг страстно захотелось съёжиться до размеров пуговицы и скатиться под циновку.

«Что ж он всё о себе, да о себе, да о террасе с геранью... — думала она. — Хоть бы меня о чем спросил».

Но она, конечно, только кивала. Потому что женщине, которая уже дала согласие на кумирню для их предков, как-то неприлично выказывать недовольство выбранным мужчиной.

Потом она и вовсе перестала его слушать, погрузилась в свои мысли. Все равно лучше с мужем, чем вдовой. Потерплю этот шум.

Чуянь уже и платья примерять стала, и фамилию на бумажке писала, тренировалась.

И вдруг — тишина. Нет Вуяня. Ни посыльных от него, ни писем.

Через две недели он всё-таки явился, растерянный и странно истощенный. Сел на краешек дивана, как на край пропасти, и говорит:

— Простите, Чуянь. Ошибочка вышла. Я, видите ли, должен был к вашей кузине свататься, Цзиньхуэй. Сваха перепутала.

Сказал и замолчал. Смотрел на неё глазами человека, который случайно наступил на кошку, но надеется, что она не злопамятная.

Чуянь подняла бровь. Медленно. Торжественно. Как поднимают веер, прежде чем прихлопнуть им муху.

— К Цзиньхуэй, значит, — сказала она спокойно, а сама почувствовала, как разозлилась и позавидовала кузине. Та то не сидела тут месяц с глупым выражением лица у окна, не слушала про кашу, роман с торговкой и террасу с геранью. Столько сил и все напрасно!

Но потом она посмотрела на сливу — живую, старую, упрямую, как её собственная память — и вздохнула с облегчением. Потому что вспомнила характер Цзиньхуэй.

***

Цзиньхуэй была женщиной совсем другой породы. Молчаливой её назвать язык не поворачивался, но, если она молчала, значит, собиралась буря. В детстве она могла оторвать всем куклам головы, если их наряды не сочетались с её веером.

А еще она знала, что в округе всего две потенциальные невесты, которые могли подойти Вуяню: она сама и кузина Чуянь. Поэтому, когда он явился к ней, с той же улыбкой, с той же речью, даже, кажется, с тем же прутиком ивы, она даже не подняла глаз от вышивки.

— Никакой террасы с геранью, — сказала она. — Пёс — только декоративный, для моей забавы. Кашу, если любишь, варить тебе будет кухарка. Тишину я тоже люблю. Ты будешь жить на северной стороне дома. Я на южной. Мне в ноги дует, я без солнца мерзну.

Он, говорят, только кивнул. Медленно и смиренно. Как тот самый молчаливый тигр.

А Чуянь с тех пор ни с кем не обсуждает планировку своего дома раньше предложения руки.