Неправильный человек

Когда-то мы были самой дружной на свете семьей: мама, папа и я, их любимая дочь Лика. Не помню ни дня, чтобы не было дома веселой суматохи и безудержного хохота. А больше всего мне нравилось, как смеялась мама. Ее задорный звенящий голос до сих пор звучит в моих воспоминаниях о ней.

Вот уже не один год прошел, как мамы нет с нами, и никто не смеется теперь дома. Мамина смерть надломила что-то во мне и папе, будто забрала она с собой радость и былую легкость, а вместо них оставила завешенные покрывалами зеркала и тоску, до того тяжелую, что больно было даже дышать.

Помню, как в ту дождливую осень, когда маму похоронили, отец старался не показывать слабину. Уходил с головой в работу, хлопотал по дому, делал все, чтобы не поддаться унынию. Но ночами я слышала, как он, тяжело вздыхая, подолгу ворочался на диване в гостиной, а я все не могла понять, почему папа не спит в их с мамой комнате.

Мне было одиннадцать. Я нелегко восприняла смерть матери. Неделями не выпускала из рук семейные фотоальбомы и беспрестанно вытирала мокрые щеки, снова и снова разглядывая мамины снимки. Я хранила их у себя под подушкой — хотела, чтобы мама была рядом.

Как-то раз отец заметил их и спрятал — все, кроме одного. Самый красивый, на котором мама в любимом своем голубом платье и с игрушкой в форме сердца, он вставил в рамку и повесил на стене в гостиной. А я ревела на полу перед маминым снимком, обиженная на отца. Все никак не могла понять, почему он так поступил.

— Малышка, не надо изводить себя и так тосковать, — успокаивал он меня тогда.

Да где там. Засела в детском сердце такая горячая обида, что и слезами не погасить. Разозлилась я на отца, не разговаривала с ним, наверное, недели две, пока боль не притупилась. Так мы и жили день за днем, месяц за месяцем, год за годом, словно потухшие, с остывшими сердцами.

А однажды отец познакомился с женщиной. Едва узнав об этом, выстроила я между нами ледяную стену и опутала ее сетью огромных острых шипов. Я молчала, но жутко злилась на отца. Мне казалось, что он совершает что-то очень подлое, что этим своим поступком предает память о маме.

Тогда я впервые сорвалась и устроила погром: швыряла и пинала все, что попадалось под руку, забыв о том, что в этом доме когда-то жила мама, и в нем до сих пор оставалась ее частица. В гневе я уронила и разбила, пусть даже не нарочно, рамку маминой фотографии. Потом сходила с ума от ненависти: к той женщине, к отцу, к себе. К себе даже больше — за сломанную фоторамку, за то, что подняла руку на тот уют, что мамины руки когда-то создали. Ненавидела и горела от стыда. Думала, не простит за такое мама. Когда отец вернулся домой, он не проронил ни слова. Полночи наводил порядок, а назавтра вставил в другую раму мамин снимок и вернул на прежнее место. Спустя несколько дней я узнала, что отец расстался с той женщиной. Он больше не наглаживал рубашки, не пыхтел перед зеркалом, расчесывая подернутые инеем волосы, а в прихожей больше не пахло его туалетной водой. Да и сам он теперь возвращался с работы раньше и уже больше никуда не уходил.

И все же я никак не могла унять злости на отца и, чтобы направить куда-то безудержный гнев, записалась в секцию бокса. Так, наконец, я нашла выход своим негативным эмоциям.

— Лика, спокойнее! — кричал мне тренер, когда я, стиснув зубами капу, размахивала кулаками в спарринге. — Это спорт, а не дворовая драка. Не горячись.

Я слушала тренера и брала себя в руки, и очень скоро тренировки пошли мне на пользу. Я стала собраннее, спокойнее, и в голове прояснилось. Горечь от потери матери больше не отравляла меня, как раньше, и обиды на отца со временем развеялись, словно небесная хмарь под напором крепкого ветра. Я выздоравливала.

Зато теперь изменился отец — видно закончились силы, которые поддерживали его все это время. Глубокая борозда пролегла между бровями. Она делала взгляд его каким-то отягощенным, усталым. Уголки губ опустились, отчего отец казался значительно старше. А еще я заметила, что он стал часто безмолвно смотреть в окно, будто высматривая кого-то там, за стеклом. Может быть ту самую женщину? Или прежнего себя?

Наверное, в этом и есть отличие между ребенком и взрослым: после бури ребенок снова радуется солнцу, а взрослый печалиться из-за последствий, которые принесло ненастье.

Я мечтала поскорее повзрослеть. Хотелось быть самостоятельной и свободной, не зависеть от отца и вообще жить от него подальше. Мне казалось, что в последнее время он ведет себя странно: читает какие-то потрепанные книги, слушает старомодную музыку или просто сидит у окна, раздумывая над чем-то. А то вдруг начнет перебирать вещи, вытаскивать из шкафов разный хлам и до ночи копаться в нем и что-то разглядывать.

Я старалась держаться от него в стороне и не вступать в разговоры. Мне проще было закрыться в своей комнате, где я находилась в своем мирке, в котором могла делать то, что мне вздумается. Когда отец стучался в дверь, я кричала, чтобы он не входил: нечего ему у меня делать. А когда он спрашивал меня:

— Ликочка, как дела? Как в школе?

Я небрежно отмахивалась.

— Нормально все. Отстань.

В самом деле, я уже была достаточно взрослой, до моего семнадцатилетия оставалась всего-то пара месяцев. Я сама разбиралась со своими проблемами. Честно говоря, меня бесило, когда отец начинал расспрашивать меня о чем-то. Я пыхтела и сразу уходила в свою комнату. И закрывала дверь. На замок. И думала: лучше бы вместо мамы умер он.

Третий год я занималась боксом. Мне нравилось чувствовать силу и уверенность, которые давал это вид спорта. Ощущение силы было ни с чем несравнимо, такое чувство, будто ты ходишь по земле, но знаешь, что за спиной есть крылья, и в любой момент ты можешь взмыть в воздух. Но порой даже физическая сила не помогает преодолеть боль, особенно, если болит душа.

Около года я встречалась с парнем с моего района. Илья — так его звали — расстался со мной, признавшись, что у него новые отношения. Ненавижу, когда люди предают. Предательство выбивает землю из-под ног. Не знаю, как это объяснить, но грудь словно сжало огромными тисками. Я едва могла дышать. Горло распирало изнутри, а глаза жгло от подступивших слез. Душевная боль. Я помнила ее со дня смерти матери. Непереносимей ее для меня не было.

Я кинулась в спортзал в надежде выбить из себя эту боль. В тот вечер я едва не сломала руку о боксерский мешок. Когда силы оставили меня, я забилась в угол, упала на колени и завыла. Содранные костяшки жутко саднили от пота и слез — я все-таки не сдержалась, заплакала.

Домой я вернулась за полночь. Перепуганный до смерти отец встретил меня у двери. Он пытался расспросить, где я была и что со мной случилось. Не помню, что я ему ответила, но, кажется, что-то непростительно грубое. Он не стал досаждать мне. Я закрылась в комнате и проревела до самого утра. Говорят, нет ничего сильнее первой любви, как и нет ничего больнее первого предательства.

Нет, все-таки быть взрослым проще. Взрослые всегда спокойно сносят трудности и терпят любую боль. Взять хотя бы моего отца. Когда я устроила ему сцену из-за встречи с женщиной, он тут же расстался с ней и, кажется, не очень то и переживал. В отличие от меня, чья жизнь едва не рухнула из-за парня, который предпочел мне другую.

Я была уверена, что все дело во мне. Я казалась себе неуравновешенным, неправильным человеком, во сто крат хуже своего отца, которому давно нужно было поставить памятник за его терпение и спокойствие.

Первое, что я сделала утром — обняла папу, извинилась и призналась, что очень его люблю.

— Я дура у тебя, да? — всхлипнула я.

Отец поцеловал меня в макушку и тихо ответил:

— Ты у меня самая лучшая и самая родная.

Слезы снова выступили на глазах, и я готова была разреветься.

— Нет. Дура. Я знаю. Прости меня.

Папины морщины разгладились. Он взглянул мне в глаза, ласково, как когда-то в далеком детстве.

— Пап, ты если хочешь, можешь встречаться с той женщиной. Вообще с кем угодно. Ладно?

— Ладно.

Отец улыбнулся, и мне показалось, что вокруг стало светлее. Я вдруг поняла, как сильно скучала по нему и его улыбке. Я взглянула на мамин фотоснимок в рамке на стене и поняла, почему она улыбается на нем. Все дело в том, что те самые радость и внутренний свет были не только в ней, но и в нас с папой. И не ее смерть забрала их у нас, а мы сами забыли, как это — светиться от радости. Мне вдруг стало легче, и новое чувство появилось во мне — уверенность, что с этого самого утра все у нас будет хорошо.