Неприходящие

Доктор Лео Винтер ненавидел тишину в своём кабинете. В тишине было слишком много места для шума, который он носил в себе. Не физического, а того, что накопилось за сорок шесть лет наблюдений. Он сидел в своём кресле из мягкой чёрной кожи, пальцы непроизвольно выстукивали на полированной поверхности красного дерева ритм, которого не существовало. За окном его клиники, расположенной на двадцать втором этаже стеклянной башни в престижном районе, медленно сползали вниз мутные сумерки раннего мартовского вечера. Город зажигал огни, превращаясь в россыпь холодных бриллиантов на чёрном бархате. Здесь, в этом кабинете с панорамными окнами, он чувствовал себя богом или, точнее, скриптором — писцом, переписывающим чужие судьбы за немыслимые деньги. Или пытающимся переписать.

Его взгляд, почти машинально, скользнул по пустому пространству перед креслом пациента. Там, в воздухе, обычно висели цифры. Чёткие, стабильные, невидимые для всех, кроме него. Дата, месяц, год. Иногда, если срок был меньше недели, добавлялось время. Прямой, бескомпромиссный приговор. Он научился не моргать, не задерживать на них взгляд. Просто воспринимал, как цвет волос или разрез глаз. Дар, проявившийся в восемь лет у постели умирающей от рака бабушки Элеоноры. Над её изголовьем, за час до последнего хрипа, всплыли светящиеся серым светом цифры: 12.11.1987. Он указал на них матери, спросив, что это за числа. Мать, с глазами, полными слёз, лишь потрепала его по волосам:

«Фантазёр».

Но когда часы на тумбочке показали ровно половину двенадцатого ночи, и бабушка затихла навсегда, Лео понял. Это не фантазия. Это правило. Жестокое, неумолимое. Как закон тяготения.

Он боролся. Сначала со страхом, потом с отчаянием, потом с циничным принятием. Стал врачом-диагностом, лучшим в городе, а затем и в стране. Его называли «медиумом от медицины» за невероятную точность прогнозов, шутили, что у него «нюх на смерть». Он не шутил. Он видел. И каждый раз, когда ему удавалось вырвать пациента из лап болезни, у которой, судя по цифрам, был явный перевес, он чувствовал сладкий, пьянящий вкус победы над системой. Он обманывал саму Смерть. Но с годами эта сладость стала горчить. Он начал замечать закономерность. Он мог оттянуть, выиграть месяц, год, иногда пять лет. Но дата… дата оставалась неизменной. Она лишь отодвигалась вместе с горизонтом, как мираж. Сердечный приступ предотвращен — пациент через три года погибал в автокатастрофе именно в тот день. Рак в ремиссии — и вот уже сепсис от случайной царапины. Система вносила коррективы. Врач-бунтарь превращался в усталого клерка, переставляющего штампы в бесконечной картотеке Конца.

Лео вздохнул, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. За день было семь консультаций. Семь приговоров, прочитанных им заранее. У мистера Гаррисона, богатого старика с почками, было ещё два года. Он будет мучиться, но умрёт именно через указанный промежуток времени. У молодой спортсменки Лизы — внезапная аневризма через девять месяцев. Он предупредил, назначил обследования, которые, он знал, ничего не дадут. Аневризма лопнет в спортзале, как и было предписано. Он был не богом. Он был зрителем на стадионе, где уже известен счёт, но игра всё равно идёт.

Тишину разорвал резкий, истеричный звук из приёмной. Голос его медсестры, невозмутимой и профессиональной Эммы, пытавшейся что-то удержать:

«… не можете, идёт прием! Вам нужно записаться!»

Потом— глухой удар, будто упала ваза с цветами, и быстрые, спотыкающиеся шаги по паркету.

Дверь в кабинет распахнулась так, что ручка врезалась в гипсокартонную стену с сухим хрустом.

На пороге стояла она.

Молодая женщина, лет двадцати пяти. Одежда — тёмные джинсы, мокрая от талого снега куртка. Выглядела она довольно дорого, но сейчас была в беспорядке, как после долгой беготни. Каштановые волосы, собранные в небрежный хвост, растрепались, отдельные пряди прилипли ко лбу и щекам. Лицо было мертвенно-бледным, без единой капли крови под тонкой кожей. Но не это заставило Лео замереть, медленно поднимаясь с кресла.

Над её головой, на высоте примерно двадцати сантиметров, плыли цифры.

13.03.2024.

Сегодня было четырнадцатое марта. Ближе к семи вечера.

Дата над головой этой женщины была вчерашней.

Лео моргнул, затем снова посмотрел. Цифры не изменились. Они не мерцали, не расплывались. Они были такими же чёткими и неоспоримыми, как и все остальные, что он видел за свою жизнь. Но они указывали на день, который уже ушёл в прошлое. Этого не могло быть. Это было вопиющим нарушением всех негласных правил его проклятого дара. Это было всё равно что увидеть воду, текущую вверх по склону.

— Доктор Винтер… — голос женщины был хриплым, сорванным, в нём вибрировала паника, граничащая с безумием. — Вы должны… вы должны мне помочь. Они сказали, только вы…

Эмма появилась за её спиной, запыхавшаяся, с раздражением и извинениями на лице.

«Доктор, я прошу прощения, она просто ворвалась, я не смогла…»

— Все в порядке, Эмма, — сказал Лео, не отрывая глаз от цифр. Его собственный голос прозвучал удивительно спокойно, почти механически. — Закройте дверь. И, пожалуйста, никого не беспокойте.

Медсестра кивнула, бросив на незваную гостью полный недоумения взгляд, и исчезла, тихо притворив дверь.

Женщина — Элис, как он позже узнал — стояла, прижавшись спиной к косяку, будто отступая от невидимой угрозы снаружи. Её грудная клетка судорожно вздымалась.

— Он почти догнал меня. В лифте. Огни погасли… — она заговорила, её слова вырывались бессвязными клочьями. — Я вижу их, доктор. Цифры. Как и вы. С детства вижу. Вы думаете, вы один такой? Вы не один.

Лео почувствовал, как по его спине пробежал холодный, жидкий спазм. За все годы он ни разу не встретил никого с подобным «даром». Он считал себя уникальным уродцем, одиноким стражем на черной башне из костей и дат.

— Сядьте, мисс… — начал он.

— Рид. Элис Рид. — она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и почти рухнула в кресло пациента, обхватив себя руками, как будто ощущала холод. — Он знает, что я вас нашла. Он ненавидит, когда правила нарушают.

— Кто? — Лео медленно вернулся в своё кресло, размышляя, не вызвать ли охрану или, что более уместно, психиатрическую бригаду. Истерический психоз, вызванный, возможно, наркотической интоксикацией. Да, это объясняло бы всё. Галлюцинации, бред преследования, искажение восприятия, в том числе и его собственного.

— Тот, у кого нет цифр! — она выкрикнула это так громко, что Лео вздрогнул. В её глазах, тёмных и глубоких, бушевала настоящая буря ужаса. — Я видела его вчера. На парковке у «Гранд Маркета». Поздно. Я загружала сумки в машину. Он стоял под фонарём у выхода. Смотрел на меня. И… над его головой было пусто. Просто… пустота. Не темнота, не туман. Ничего. Как дыра. Я никогда такого не видела! Никогда!

Она замолчала, ловя ртом воздух.

— И что случилось? — спросил Лео, его профессиональное любопытство перевешивало нарастающую тревогу. Он взял блокнот, сделал вид, что записывает. Рука была устойчивой и даже не дрогнула.

— Я замерла. Просто смотрела на эту пустоту. А потом… — она подняла дрожащую руку и ткнула пальцем в воздух над своей головой. — Мои цифры. Они всегда были такими четкими. 14.03.2024. Сегодняшний день. А они… они мигнули. Как гаснущий экран. И стали другими. Стали теми, что вы сейчас видите. Вчерашними. Как будто… как будто моё время истекло. Но я же жива! Я дышу, я говорю с вами!

Лео молчал, изучая её. Классические симптомы острого психотического эпизода. Но… цифры. Эти проклятые, невозможные цифры. Они не были её галлюцинацией. Они были его реальностью. И они лгали.

— Мисс Рид, — начал он осторожно. — Вы пережили сильнейший стресс. То, что вы описываете… Видение незнакомца, изменение восприятия… Это могло быть вызвано множеством причин. От острой интоксикации до временного нарушения мозгового кровообращения. Вам нужен покой и обследование.

— Вы мне не верите, — прошептала она, и в её голосе прозвучала такая бездонная тоска, что Лео на мгновение стало не по себе. — Вы смотрите на мои цифры и думаете, что я сумасшедшая. Но спросите себя, доктор. Почему они вчерашние? Почему у вас, у того, кто видит истину, они показывают ложь?

Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Лео не нашёл, что ответить.

— Он пришёл за мной, — продолжила Элис, её голос стал тише, но от этого только пронзительнее. — После того, как цифры изменились, он пошёл ко мне. Не побежал. Пошел. Спокойно. Уверенно. Как хозяин, идущий забрать свою вещь. Я вскочила в машину, уехала. Кружила по городу до утра. Спала в отеле под чужим именем. Но он… он везде. В отражениях витрин. В тени на заднем сиденье, когда я оборачиваюсь. Он не спешит. У него теперь всё мое время. Оно уже истекло. Он просто… наслаждается охотой.

Внезапно она наклонилась вперёд, ухватившись за край стола.

— Дайте мне что-нибудь, доктор. Таблетки. Укол. Что угодно. Чтобы не видеть. Чтобы не чувствовать его приближения. Я не хочу видеть его лицо, когда он…

Она не договорила. В этот момент свет в кабинете — теплый, рассеянный свет дорогих ламп — померк. Не мигнул, как от скачка напряжения. Он потерял силу. Стал тусклым, бурым, как будто его фильтровали через слой запекшейся крови. Одновременно воздух в комнате стал также тяжёлым, густым, насыщенным запахом прелой осенней листвы, влажной глины и далёкого, едва уловимого, тухлого душка — запаха, который Лео ассоциировал с моргом, когда холодильники давали сбой.

Элис издала странный, животный звук — не крик, а скорее стон затравленного зверя. Она вжалась в кресло, её глаза расширились, заполнившись не отражением комнаты, а какой-то внутренней, чёрной пустотой.

— Он… здесь… — прошипела она.

Лео вскочил. Инстинкт врача, приказывающий действовать, заглушил первый всплеск иррационального страха. Пациент в состоянии острой паники. Возможно, начинается эпилептический удар. Надо помочь.

— Элис, посмотрите на меня! Дышите глубоко!

Но она не слышала. Её взгляд был прикован к пустому пространству за спиной Лео, к тёмному уголку между книжным шкафом и стеной. Её губы беззвучно шевелились.

И тогда Лео почувствовал. Ощущение, абсолютно физическое, хотя и лишённое всякой логики. Ощущение взгляда. Невидимого, тяжелого, как свинцовый плащ, взгляда, упёршегося ему в спину. Холод прошёлся по позвоночнику, будто кто-то провел по нему ледяным гвоздем. Он медленно, преодолевая внезапную скованность в шее, начал поворачиваться.

В тот же миг свет вспыхнул с прежней яркостью. Воздух снова стал нейтральным, стерильным, с легким запахом кофе и антисептика. Давление исчезло.

Лео, уже полуобернувшись, увидел лишь свою обычную тень, отброшенную на книжные полки. Ничего. Абсолютно ничего.

Он обернулся обратно к Элис.

Кресло было пусто.

Она исчезла. Бесшумно, мгновенно. Как будто её и не было. Только лёгкое замятие на обивке кресла, где она сидела, да слабый, ускользающий запах влажной земли в воздухе говорили о том, что это не галлюцинация.

Лео застыл, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он подошёл к креслу, провел рукой по теплой коже. Ничего. Осмотрел кабинет. Дверь была закрыта. Она не могла выйти, не открыв её. Окна герметично запаяны.

Он подошёл к двери, распахнул её. В приёмной царила идеальная тишина. Эмма, надев наушники, что-то печатала на компьютере. Она взглянула на него с удивлением.

— Доктор? Вас что-то беспокоит? Та странная пациентка ушла?

— Вы… вы её не видели, когда она выходила? — спросил Лео, и его собственный голос показался ему чужим.

Эмма нахмурилась.

— Но она же не выходила. Я сижу тут, никуда не отходила. Дверь не открывалась.

Лео кивнул, ничего не сказал, и вернулся в кабинет, закрыв дверь. Он подошёл к мини-бару, налил себе скотча на глубину двух пальцев и выпил залпом. Огонь разлился по желудку, немного вернув ощущение реальности.

Истеричка. Галлюцинации. Совпадение. Крайняя степень профессионального выгорания, наконец накрывшая его с головой. Надо взять отпуск. Поехать на море. Забыть.

Но когда он поднял глаза, его взгляд упал на большое, в полстены, зеркало в раме из чёрного дерева. Оно висело напротив его стола, чтобы пациенты, сидя в кресле, могли видеть себя. Доктор считал, что это помогает им осознать свою хрупкость и ценность здоровья.

Сейчас в зеркале отражался он сам. Бледный, в идеально сидящем сером костюме, со стаканом в руке. Усталые, умные глаза. Седеющие виски.

И цифры.

Над отражением его собственной головы в зеркале висели чёткие, недвусмысленные цифры.

14.03.2024. 21:07.

Сегодняшнее число. Время — через три минуты.

Лео замер. Стакан со скотчем выскользнул из ослабевших пальцев. Бокал упал на персидский ковёр, издав глухой, приглушённый звук. Он не почувствовал, как по ноге разлилась влага.

Он никогда не видел дату над своей головой. Никогда. Пытался — смотрел в зеркала, в отражения окон, даже устанавливал камеру с монитором, чтобы поймать её. Ничего. Он решил, что это часть проклятия — знать судьбы всех, кроме своей собственной. Это было правилом.

Правило только что нарушилось.

И оно нарушилось именно сейчас. После визита Элис Рид. После её слов о том, кто «ненавидит, когда правила нарушают».

Он медленно, словно против чудовищного давления, поднял голову и посмотрел вверх, на реальный воздух над своей настоящей головой. Там, в реальности, было пусто. Никаких цифр. Только они висели в зеркальном мире, в этом холодном, плоском двойнике его кабинета.

Он дарит вам подарок, доктор Винтер. Взгляд со стороны.

Её слова эхом отозвались в памяти.

Подарок от того, у кого нет даты.

Лео посмотрел на часы на стене. 21:05.

Две минуты.

Паника, холодная и ясная, как алмаз, сжала его горло. Он не был трусом. Он смотрел в лицо смерти каждый день, пусть и чужой. Но это… это было иным. Это была откровенная, демонстративная насмешка. Показать приговор за две минуты до казни. Дать осознать. Дать прочувствовать всю беспомощность.

Он бросился к двери, рванул её на себя. Приёмная была пуста. Эмма, видимо, ушла, закончив работу. Свет в коридоре горел ровным, немым светом. Он побежал к лифтам, нажимал кнопку, но панель была тёмной. «ОБСЛУЖИВАНИЕ». Лео повернул к лестнице, распахнул тяжёлую дверь. Пролёт уходил вниз в пугающую, освещённую лишь аварийными лампами, бездну. И он понял, что не успеет. Даже если побежит.

21:06.

Он стоял в пустой приёмной, слушая тиканье больших настенных часов. Звук, который всегда был фоновым, теперь грохотал, как удары молота о наковальню. Его разум, тот самый, что годами выстраивал логические цепочки и ставил диагнозы, лихорадочно барахлил, а не работал.

«Тот, у кого нет даты». Не Смерть. Смерть была быстрым скальпелем, безликим механизмом. Это было что-то другое. Надсмотрщик. Исправитель. Тот, кто следил, чтобы правила его дара — их дара, как сказала Элис, — не нарушались. И если она каким-то образом увидела Его, и её дата сбилась, то это было нарушение. И за это пришло наказание. А теперь Он показывал Себя ему. Потому что Лео увидел то, чего видеть не должен был — дату, которая уже прошла. Он стал свидетелем сбоя в системе. И свидетелей устраняют.

21:07.

Тик. Так. Тик. Так.

Ничего не произошло.

Лео стоял, затаив дыхание, каждый нерв напряжён до предела. Он ждал темноты, запаха земли, появления фигуры в конце коридора.

Тик. Так. Тик. Так.

21:08.

Он был жив. Сердце билось, лёгкие вдыхали воздух. Цифры в зеркале должны были измениться. Но он не мог посмотреть — зеркало было в кабинете. Он медленно, шаг за шагом, вернулся. Подошел к зеркалу, боясь поднять глаза.

Но всё-таки их поднял.

Над его отражением теперь плыли новые цифры.

14.03.2024. 21:14.

Ещё шесть минут. Он будто купил себе ещё шесть минут. Почему? Зачем эта игра?

Лео опустился в своё кресло. Силы покинули его. Он понимал. Это была не отсрочка. Это была демонстрация власти. Он был в клетке, и надзиратель просто показывал ему, как движется секундная стрелка к нулю. Снова и снова.

Он закрыл глаза. Перед ним проплыли образы. Мать, умершая от инсульта. Над её головой дата светилась за неделю до случившегося. Он был тогда в другом городе, на конференции. Не успел. Отец, погибший в аварии — дата совпала с точностью до часа. Первый пациент, которого он не смог спасти, молодая девушка с лейкемией. Её цифры были безжалостно точны. Он сражался за неё до последнего, но система не позволила. Он проиграл. Он проигрывал всегда.

21:14.

Свет снова померк. На этот раз медленнее, как будто кто-то неспеша поворачивал реостат. Комната погрузилась в полумрак. Воздух стал вязким, им было трудно дышать. Запах влажной земли и тления усилился, смешавшись теперь с запахом старой крови и чего-то металлического.

Лео не стал оборачиваться. Он сидел, уставившись в темнеющее стекло окна, за которым мерцали огни города. Он ждал.

— Интересные ощущения, не правда ли? — прозвучал голос.

Он был тихим, почти ласковым, и в то же время бездонно холодным. В нём не было ни капли человеческого. Он звучал не сзади, а будто со всех сторон сразу, вибрируя в самой кости черепа Лео.

— Знать точное время. Иметь его в избытке. А потом осознать, что его не осталось вовсе.

Лео не ответил. Он сжимал подлокотники кресла, стараясь не дрожать.

— Вы хороший врач, Лео Винтер. Очень хороший. Вы спасли сто тридцать семь человек, чьё время, по первоначальному плану, должно было истечь раньше. Вы боролись. Вы вносили… беспорядок.

Тень на стене перед Лео начала менять форму. Она не принадлежала ничему в комнате. Она вытягивалась, становилась плотнее, обретая смутные, но узнаваемые человеческие черты. Но без лица. Там, где должно было быть лицо, находилась лишь глубокая, поглощающая свет впадина.

— Я — Порядок. Я исправляю то, что такие, как вы… и та девушка… пытаются нарушить. Вы видели не дату смерти, доктор. Вы видели дату окончания отсчёта. Момент, когда человек выходит из-под защиты хаоса, случайности, свободной воли… и переходит в зону чёткого планирования. Когда его судьба кристаллизуется в окончательную форму. Обычно это совпадает со смертью. Но не всегда. Иногда отсчёт заканчивается раньше. Как у неё. Она увидела меня. Это… преждевременное озарение. Её судьба была определена в тот миг. Её время кончилось. Но тело ещё не знало об этом. Пришлось всё-таки его… забрать.

Тень сделала шаг вперёд. В комнате стало ощутимо холоднее.

— А вы… вы увидели последствия сбоя. И вы слишком долго играли в свою игру, переставляя фигуры на доске, которая вам не принадлежит. Вам пора увидеть свою собственную фигуру. Со стороны.

Лео нашёл в себе силы говорить. Голос был хриплым, но твёрдым.

—Вы… что вы такое?

Тень, казалось, задумалась.

— Смотритель. Архивариус. Дворник. Выберите определение по вкусу. Мы существуем, чтобы ваш мир не развалился на части от противоречий. Чтобы время текло в одном направлении. Чтобы за всеми правилами был… последний арбитр. Ваш дар — побочный эффект, маленькая трещина, через которую некоторые из вас могут подсмотреть расписание. Но расписание — не приговор. До тех пор, пока не появимся мы.

21:15. Время, показанное в зеркале, истекло.

Тень протянула руку — длинную, бесформенную, но с отчётливыми очертаниями тонких пальцев. Она не касалась Лео. Она коснулась воздуха перед ним.

И Лео Винтер увидел. Не глазами. Каким-то внутренним, умирающим зрением. Он увидел бесконечный, пульсирующий тёмным светом архив. Бесчисленные полки, уходящие в вечность. На них стояли не книги, а стеклянные сосуды, в каждом из которых мерцала, как светлячок, человеческая жизнь. И к некоторым из них были прикреплены бирки с теми самыми датами. Его взгляд, против воли, нашел один сосуд. Он был почти пуст, свет в нём слабый, мигающий. На бирке было написано: «Лео Винтер. 14.03.2024. 21:15. Исправление: преждевременное осознание. Изъять».

Он понял. Его «дар» был не правом, а дефектом. Маленькой дырочкой в заборе, через которую он подсматривал за работой гигантской, безразличной машины. А теперь за этим подсматриванием его поймали.

Больше не было страха. Только бесконечная, леденящая пустота.

— Процесс коррекции безболезненен, — проговорил голос Смотрителя, и в нём впервые прозвучала что-то вроде… профессиональной гордости. — Для тела. Для сознания… есть момент осознания утраты. Последний миг. Прощайте, доктор.

Тень сомкнула свои пальцы вокруг невидимого сосуда в воздухе.

И свет — не только в кабинете, но и внутри самого Лео Винтера — погас.

***

На следующее утро Эмма, придя на работу, нашла кабинет доктора Винтера пустым. Стол был в идеальном порядке. Компьютер выключен. На ковре около кресла пациента обнаружили небольшое пятно от пролитого алкоголя и микроскопические частицы засохшей глины, которые служба уборки сочла за уличную грязь. Доктор Винтер исчез. Полиция, изучив записи камер (на которых не было ничего странного, кроме того, что доктор вышел из кабинета вечером и больше не вернулся), предположила добровольный уход, нервный срыв. Клинику продали. Дело постепенно забыли.

Никто не обратил внимания на молодую женщину, которая иногда появлялась в парке напротив стеклянной башни. Она сидела на скамейке, бледная, с пустыми глазами, и смотрела на верхние этажи. Над её головой, если бы кто-то мог видеть, плыли цифры, указывающие на день, который наступит только через пятьдесят лет. Но в них не было ни надежды, ни облегчения. Только леденящая, абсолютная уверенность в том, что когда этот день настанет, за ней придут. И на этот раз ей будет позволено видеть Его лицо.

Тишина, в которую погрузился Лео Винтер, не была ни чёрной, ни бесформенной. Она была структурированной. Это было похоже на пребывание внутри гигантского, замёрзшего улья, где каждая ячейка содержала не мёд, а мимолётный всплеск чужого существования — обрывок смеха, укол боли, вкус соли на губах, холод стали. Он был сознанием без тела, взглядом без глаз, запертым в самом сердце архива, о котором ему дали мимолётный, уничтожающий душу взгляд.

Он не мог двигаться, не мог кричать. Он мог только воспринимать. И воспринимал он потоками. Бесконечные, переплетающиеся нити судеб, каждая со своей меткой — той самой датой, что он видел всю жизнь. Здесь, в этом месте, даты не просто висели в воздухе. Они были вплетены в саму ткань этих светящихся сущностей, как генетический код. Он видел, как некоторые нити внезапно обрывались раньше обозначенной метки — и тогда из тьмы между стеллажами возникали бесшумные, похожие на тень, фигуры Смотрителей. Они не исправляли ошибку. Они отрезали оборвавшийся конец с хирургической точностью, а затем их длинные, тонкие пальцы плели новое окончание, которое вело в иную, более раннюю точку на временной шкале нити. Корректировка. Подгонка под изначальный план.

«План». Мысль, холодная и острая, пронзила остатки его «я». Не было никакого фатума, никакой божественной воли. Был холодный, чудовищно сложный, но всего лишь административный процесс. Бесконечная бюрократия бытия. Его дар был… уязвимостью в системе безопасности. Глюком, позволявшим подсмотреть служебные пометки в гигантской базе данных. А Элис… Элис увидела самого администратора. И за это её доступ к файлу был немедленно закрыт. А его, Лео, который стал свидетелем этого закрытия, просто стёрли, как ненужную копию.

В его несуществующем горле зародился звук, который никогда не смог бы стать криком. Это был чистейший ужас осознания: он не был особенным. Он был браком на производстве. Дефектной деталью, которую теперь утилизировали.

И в этот момент он услышал. Не голос Смотрителя, а что-то иное. Слабый, далекий, похожий на эхо забытой мелодии. Шёпот. Не один, множество. Они доносились не с полок, а откуда-то извне этой ледяной, упорядоченной реальности. Оттуда, где царил тот самый хаос, беспорядок и свобода воли, которые Смотрители так старательно вычищали.

…борись…

…вспомни…

…она не первая…

Шёпоты были обрывистыми, полными боли, но одновременно и странной, искажённой надежды. И с ними пришли образы. Не его воспоминания. Чужие.

***

1998 год. Поздняя осень.

Молодой Лео, ещё студент-медик на практике в городской больнице, дежурил в ночную смену. Он уже привык к своему проклятию, научился смотреть сквозь цифры, чтобы не сойти с ума. В палату неотложки поступил мужчина после тяжелой аварии. Множественные травмы, внутреннее кровотечение. Над его головой пульсировали цифры: 19.11.1998. 03:20. Часы показывали 02:15. У мужчины был шанс, пусть и призрачный. Лео, движимый яростным, юношеским желанием победить систему, бросился помогать хирургу. Он не отходил от стола, предупреждая о каждом изменении в состоянии, основываясь не только на мониторах, но и на едва уловимом мерцании роковых цифр — они становились ярче, когда шансы падали. Его действия, его настойчивость помогли. В 03:19 кровотечение было окончательно остановлено. Мужчина стабилизировался. Лео, вытирая пот со лба, с торжеством посмотрел на цифры. Они все ещё были там. Неизменные. 03:20.

И в ту же секунду, прямо в операционной, лопнула старая, почти забытая лампа дневного света в потолке. Длинный осколок стекла, словно выпущенный невидимой рукой, сорвался и, с свистом разрезав воздух, вонзился в шею мужчины, перерезав только что зашитую артерию. В 03:20:15 цифры над головой пациента растворились. Система внесла коррективы.

Лео тогда впервые почувствовал не просто бессилие, а присутствие. Холодное, внимательное, неумолимое. Он списал это на шок и усталость.

2005 год. Частная практика.

Его пациенткой была Амели, девочка десяти лет с редкой формой кардиомиопатии. Её цифры показывали три недели. Лео, уже известный и богатый, бросил все ресурсы на борьбу. Нанял лучших специалистов, достал экспериментальные препараты. Он почти победил. Накануне дня, указанного в дате, сердце Амели работало почти стабильно. Цифры все ещё висели над её кроваткой в палате интенсивной терапии, но Лео позволил себе надеяться. Может, в этот раз…

Ночью в больнице произошёл короткий, локальный сбой электропитания. Резервный генератор сработал с задержкой в восемь секунд. Этого хватило, чтобы отключился аппарат ИВЛ, к которому на ночь, для перестраховки, подключили Амели. Ручной мешок Амбу находился в двух метрах от медсестры, но когда она, спросонья, бросилась к нему, её нога зацепилась за провод от монитора. Она упала. Поднялась за десять секунд. Но для Амели, чьё ослабленное сердце не справилось с внезапной гипоксией, эти секунды стали вечностью. Дежурный врач констатировал смерть в 00:01. Дата на цифрах только что сменилась.

Лео, узнав об этом, не плакал. Он разбил свой кабинет вдребезги. А потом, среди осколков дорогого хрусталя и разорванных бумаг, он засмеялся. Горьким, истеричным, безумным смехом. Он смеялся над собой, над своей дерзостью, над этой безупречной, бесчеловечной машинерией, которая не оставляла шансов. Именно тогда в нём окончательно умерла надежда и родился холодный, циничный наблюдатель.

***

Шёпоты в архиве усиливались, подпитываемые его собственными воспоминаниями. Он чувствовал, как его изолированное сознание становится точкой сборки для чего-то. Для таких же, как он? Для тех, кого «исправили»?

Образы продолжали всплывать, но теперь они были чужими.

Молодой солдат на поле боя, видевший цифры над своими товарищами. Он пытался предупредить, спасти. Пока однажды не увидел дату над головой вражеского снайпера — через пять секунд. Солдат высунулся из укрытия, чтобы сделать предупредительный выстрел в воздух, и получил пулю в лоб от другого стрелка, дату которого он не видел. Корректировка.

Женщина-полицейский, предсказывавшая (по цифрам) места преступлений. Она предотвратила десятки инцидентов, пока не столкнулась с грабителем, над головой которого не было ничего. Она замерла в нерешительности на долю секунды — и была сбита на скорости машиной, случайно выехавшей на тротуар. Случайно? В архиве не было места случайностям. Были только несвоевременно выполненные планы.

Каждая история — вариация его собственной. Дар, превращавшийся в орудие пытки, и неизбежная, жестокая «корректировка» со стороны Смотрителей, когда вмешательство становилось слишком заметным, слишком разрушительной для чистоты расписания.

Мы пытались… — шептали голоса.

Они следят за следами…

Она… девушка… она почти… увидела суть…

Элис. Мысль о ней пронеслась, как холодный луч. Она не просто увидела Смотрителя. Она, по словам того же Смотрителя, увидела его раньше времени. Что это значило? Что «время» для них было не линейным, а каким-то иным? И если она «почти увидела суть»…

Внезапно структура архива вокруг его сознания задрожала. Это было похоже на рябь на воде. Шёпоты стихли, сменившись ощущением настороженного внимания. Приближался Смотритель. Не тот, что забрал его, а другой. Лео почувствовал его как зону усиленного холода и абсолютного, безмолвного порядка.

Смотритель прошёл мимо того места, где было заперто сознание Лео, даже не замедлив шаг. Для него это было просто папкой, сданной в архив. Он двигался к одному из ближайших стеллажей. Его тенеподобная рука потянулась к одному из сосудов. Сосуд светился ровным, спокойным светом. На бирке стояла дата, которая должна была наступить через несколько часов. Но Смотритель не стал ждать. Его пальцы сомкнулись вокруг сосуда, и свет внутри него начал блекнуть, сжиматься, уплотняться в маленькую, тусклую точку. Процесс «изъятия» начинался заранее. Почему?

И тогда Лео, используя всю силу своего отчаяния и ярости, устремился к этому угасающему свету. У него не было тела, но была воля. Он впился вниманием в умирающую искру жизни. И через неё — как через замочную скважину — на миг увидел другую реальность.

Обычную городскую квартиру. Ночь. Мужчина лет сорока, здоровый, крепко спящий в своей кровати. Над его головой в мире живых висели цифры завтрашнего дня. И в спальне, из угла, где сходились тени, медленно вытягивалась длинная, худая фигура второго Смотрителя. Он подошёл к кровати, наклонился над спящим. Лео ждал, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Но Смотритель просто… выдохнул. Не воздух. Струйку черного, густого мрака, похожего на жидкую ночь. Мрак вошёл в уши, в ноздри, в полуоткрытый рот спящего. Тот всхлипнул во сне, повернулся на бок и затих. Над его головой цифры мигнули и изменились. Теперь они показывали сегодняшнюю дату. И текущее время. Смотритель выпрямился и растворился в тенях. А мужчина на кровати перестал дышать. Тихая, мгновенная смерть во сне. Не аневризма, не инфаркт. Просто… остановка сердца. Аккуратная корректировка расписания. Возможно, этот мужчина должен был завтра сделать что-то, что внесло бы слишком большой хаос. Или, наоборот, не сделать чего-то важного для плана.

Лео отпрянул, его сущность содрогнулась от ужаса. Так они работали. Не только подчищали последствия вмешательства таких, как он, но и активно управляли. Выравнивали вероятности. Подрезали лишние ростки. Элис была такой же «лишней ветвью». И он сам.

Но почему тогда ему показали его собственную дату? Зачем эта театральная жестокость? Чтобы наказать? Или… чтобы проинформировать?

Мысль, дикая и невозможная, оформилась в его бесплотном сознании. Что если этот «подарок» — взгляд на его собственную дату — был не просто издевательством, а… побочным эффектом? Что если в момент контакта с Элис, носительницей такого же дара, в момент, когда они оба увидели сбой (её вчерашнюю дату), произошла некая «синхронизация»? Их общая аномалия на короткий миг усилилась, создала резонанс, который и позволил Смотрителю не просто забрать его, но и обозначить конкретную точку для него самого. Пометить, как файл, подлежащий удалению. А возможно, этот резонанс оставил и другой след…

Шёпоты вокруг внезапно вспыхнули с новой силой, теперь в них звучала тревога.

Он здесь! Идёт проверять!

Скрывай следы! Наши следы!

Следы. Следы вмешательства. Следы их — бракованных, видящих. Смотритель, приближавшийся сейчас, был не рядовым архивариусом. Лео почувствовал разницу. Это был Аудитор. Его «взгляд» скользил по полкам, выискивая несоответствия, следы постороннего внимания. И его внимание сейчас было приковано к тому самому участку архива, где хранились «исправленные» файлы, включая файл Лео Винтера.

Лео сделал то, на что у него никогда не хватило бы смелости при жизни. Он не сжался в комок страха. Он, наоборот, сфокусировался. Он собрал все свои воспоминания, весь свой ужас, всю ярость и отчаяние — не как хаотичный поток, а как четкий, яркий сигнал. Сигнал о сбое. Сигнал о несправедливости. Сигнал о том, что правило было нарушено не им, а ими, когда они забрали Элис, чьё время, по их же правилам, уже истекло. Он направил этот сгусток осознания не на Аудитора, а вглубь архива, к тем самым шёпотам, к другим «исправленным» душам. Он не просил о помощи. Он кричал о нарушении протокола.

Архив содрогнулся.

Стеллажи, казавшиеся незыблемыми, на мгновение поплыли, их очертания исказились. Тихие, упорядоченные световые потоки судеб вспенились, закружились вихрем. Шепоты превратились в гул, потом в рокот. Аудитор остановился. Его бесформенная голова повернулась в сторону сознания Лео. В первый раз в этом холодном месте Лео почувствовал нечто, отдаленно напоминающее эмоцию. Не гнев, не ярость. Раздражение. Как у программиста, обнаружившего особенно надоедливый вирус, который не хочет удаляться.

Длинная теневая рука Аудитора протянулась прямо к тому месту, где был заперт Лео. На этот раз цель была не в изъятии, а в полном, тотальном стирании.

Но было уже поздно.

Рёв других душ, «исправленных» и забытых, слился в единый протестующий вопль. Они не могли вырваться, не могли действовать. Но они могли шуметь. И этот шум был аномалией в мире абсолютного порядка. Он привлекал внимание.

Из глубин архива, откуда-то свыше, появилось новое присутствие. Более масштабное, более холодное, абсолютно лишённое чего бы то ни было человеческого. Надсмотрщик за надсмотрщиками. Воля, стоящая за всей этой системой. Его «взгляд» упал на Аудитора, на клокочущий участок архива, на сигнал, который посылал Лео.

На мгновение воцарилась тишина, более страшная, чем любой шум. Потом Аудитор отвёл свою руку. Его фигура потеряла чёткость, будто его самого поправили, отозвали для внутреннего разбирательства. Хаос в архиве начал утихать, порядок восстанавливался с пугающей скоростью.

Но что-то изменилось. Лео чувствовал это. Его «крик» был услышан не теми, к кому он обращался, но тем, кто стоял над ними. И в этом крике была конкретика: «Элис Рид. Дата: вчера. Нарушение протокола изъятия». Он бросил вызов не просто системе, он указал на ошибку в работе конкретного Смотрителя.

Сознание Лео снова погружалось в ледяное оцепенение, но теперь в нём теплилась не надежда, а нечто иное. Жажда понимания. Если они так боятся нарушений своих же правил… значит, у этих правил есть сила. И если Элис, увидев Смотрителя, заставила систему «перенести» её дату в прошлое… то, возможно, её изъятие было не окончательным. Возможно, оно создало брешь. Трещину в безупречном фасаде.

Его последней мыслью перед тем, как индивидуальность окончательно растворилась в холодном потоке чужих судеб, было странное утешение. Он, Лео Винтер, великий диагност, всю жизнь боявшийся увидеть собственную дату, наконец увидел её. И это знание, эта последняя, страшная истина, стала его единственным оружием. Он использовал его, чтобы создать шум. А в мире Смотрителей, как он только что понял, шум был единственной формой сопротивления.

Темнота сомкнулась над ним окончательно. Но где-то в мире живых, в парке напротив пустующей клиники, Элис Рид вздрогнула и подняла голову. Ей показалось, что кто-то только что громко, отчаянно прошептал её имя. И цифры над ее головой, те самые, что показывали дату через пятьдесят лет, на секунду мигнули и стали полупрозрачными, будто сигнал на плохом приёме.