Непризнанный рикс

Вжух-вжух! Вжух-вжух! Ходит точильный камень вдоль лезвия топора. Хороший, добрый боевой топор, каких местные кузнецы не делают, был добыт в походе на исходе минувшего лета. Ходили тогда на наматеров – у этих южан было чем поживиться, а вот воины из них никудышные: проспали ночное нападение на свое селение, и взять добычу у них оказалось несложно. Молодой воин Арнульф, младший дружинник из народа скульрадов, точивший сейчас этот топор, сразил троих наматерских бойцов, причем один из них точно был дружинником – у простого родовича не может быть ни кольчуги, ни доброго щита, ни такого топора.

Лето миновало, и о походах пока можно забыть. Если будут добры Боги и Предки – то до следующего лета, а если уже весной иссякнут запасы – что ж, весной тоже ходили. Можем и весной сходить.

Метель завывала так, будто сейчас был не последний месяц осени, а канун Йоля. Срывая последние, чудом не упавшие до этого сухие коричневые листья, злой колючий ветер играл с ними, пронося между серых голых крон дрожащих осин и темно-зеленых колючих конусов елей, и, наигравшись, будто капризный ребенок, бросал их на стремительно покрывавшуюся снегом жухлую траву.

Сейчас Арнульф, сидя в своем хусе – низкостенном, деревянном, с крытой тёсом крышей – слушая вой метели и стук закрытых ставен, радовался, что не отправился сегодня на охоту. В единственной комнате хуса было довольно тепло – ровно и тихо горело пламя очага, дрова для которого были сложены в углу, и даже относительно светло – света всё того же очага, да двух лучин на крепко, хоть и кривовато сбитом столе, было достаточно, чтобы если не окончательно прогнать, то хотя бы рассеять тьму, царившую при закрытых наглухо ставнях. В теплом углу, охраняя свое сокровище – охапку сена – уютно примостилась, дремля и изредка прядая ушами, коза по имени Мееха, единственное домашнее животное в хозяйстве Арнульфа.

За дверь выходить было незачем. Прошлая охота оказалась удачной, и половина туши оленя всё еще лежала в «холодном» углу – а оттого можно и подождать, пока метель уляжется, а потом уж идти за новой добычей.

Даже ребенку известно, что метели, особенно осенние, приходят неспроста. Их нагоняют страшные, свирепые Духи Севера, чтобы навредить живым. Сами метели – это их дочери, злобные и враждебные что людям, что скотине; они упиваются своей злобностью, выпивая тепло жизни, оставляя за собой лишь замёрзшие тела. Если прислушаться к вою ветра – можно без труда услышать их голоса, то манящие, дразнящие, зовущие пойти за ними, то звенящие угрозой и проклятиями. Лишь тот, чье сердце и воля крепки, может слушать их без боязни – слабых же эти голоса лишают рассудка, заставляя или забиться от страха в любую щель, или выйти в белую мглу и навсегда остаться там мёрзлым трупом.

Единственные живые, кто может уцелеть внутри метели – это... Впрочем, даже сама мысль об этих тварях заставляла Арнульфа, храброго и умелого воина и охотника, чуть заметно поёжиться.

Хуршы. Те, кто приходят внутри метели. Даже вид их ужасен – густо заросшие блекло-рыжим жестким волосом, или скорее шерстью, тела, укрытые вонючими шкурами; длинные мощные руки и короткие кривые ноги; вечно хмурые, почти неподвижные лица с покатыми лбами, огромными широкими носами и нависающими над глубоко посажеными глазами мощными надбровными дугами, огромные кривые зубы, иногда торчащие даже сквозь сжатые губы – Арнульф видел хуршей вблизи лишь трижды в жизни, и не хотел бы встретить еще раз.

Хуршы не были людьми. Вот, например, онтруги и рустены – те точно люди. Наматеры – тоже люди, хоть и южане. Как-то раз Арнульф видел совсем чудных людей – рафаров, что носят блузы и щиты цвета свежей крови; но и те при всей своей странности оставались всё же людьми, а вот хуршы – однозначно не люди. Люди так не пахнут, не ходят, не одеваются и... люди не едят людей. Хуршы едят. Арнульф не верил в такое, пока не увидел сам. Вспоминать лишний раз об этом он не хотел – лишь в ночных кошмарах та сцена вставала перед ним, заставляя просыпаться в холодном поту.

Что за существами были хуршы, какие духи ночи их создали на погибель людям – то Арнульфу было, в общем, безразлично. Главное, что ему нужно было знать – не стоит выходить в метель, особенно ближе к ночи. Хуршы видели в темноте гораздо лучше людей – в этом Арнульф имел несчастье убедиться лично, когда его, задержавшегося на охоте до ночи, выследила и попыталась догнать стая хуршей.

– О чем задумался, муж мой? – Рутхильда, жена Арнульфа, как обычно неслышно подошла сзади и положила руки ему на плечи.

– О тебе, конечно, – воин улыбнулся, – о чем еще можно в такую погоду думать?

Рутхильда заливисто рассмеялась и несильно хлопнула ладошкой по плечу мужа.

– Может, тогда не только подумаем, но и... – она обошла Арнульфа, встав перед ним и соблазнительно прикусив губу, прекрасно зная, как это сводит молодого воина с ума.

Арнульф уже было протянул руки, намереваясь взять жену за бедра и посадить себе на колени, но тут...

«Тук! Тук! Тук!» – негромко, но достаточно, чтобы Арнульф услышал, донеслось от входа.

– Что это? – нахмурилась Рутхильда, оправляя юбку и поворачиваясь в сторону двери, – ты слышал, Арнэ?

– Не знаю, – махнул рукой воин, – может, метель дверью играет. Пошумит и перестанет, иди лучше сюда...

«Тук! Тук! Тук!» – раздалось уже настойчивей и громче.

– Не метель это, – качнула головой Рутхильда, – стучит кто-то.

– Да кто сейчас стучать-то может? – фыркнул Арнульф, – в такую метель никто из дома не выйдет. Разве что...

Лицо воина внезапно нахмурилось.

Рутхильда вопросительно вскинула брови – мол, кто?

– Разве что те, кто живут в метели, – Арнульф встал со скамьи, отодвинул рукой жену и прошел к двери.

На стене рядом с дверью висел на крюке щит.

– Бери копье и встань за моей спиной, – негромко сказал воин, – если я не буду успевать – коли копьем ему в живот.

Кому «ему», женщина поняла без объяснений – тому, кто за дверью. Рутхильда взяла копье, привычным движением, выдающим опыт, перехватила его двумя руками для прямого удара, и, дождавшись, пока муж подойдет к двери, выставив щит, встала сзади и чуть справа – чтобы бить из-под оружной руки мужа, и щит не был при этом помехой.

– Погоди, – тихо сказала она, – а вдруг там кто-то из наших?

– В такую метель? – снова фыркнул Арнульф, – не, не наш там...

– Чужой бы ломился, а не стучал, – покачала головой женщина.

Арнульф на миг застыл, подумав, что жена может оказаться и права. Убить или тяжко ранить своего родовича воин точно не хотел. Мало ли, кто за дверью – вдруг кто-то из родовичей вышел на охоту утром, когда метель еще не собралась, а теперь смог дойти только до дома Арнульфа, стоящего ближе всех остальных к лесу?

Арнульф кинул быстрый взгляд на Мееху – обычно та, будучи наглой, но трусливой, бурно реагировала на всё, что считала опасным. Однако сейчас коза по-прежнему дремала, уткнувшись мордочкой в умильно сложенные передние копытца.

– Ладно, – воин облизнул губы, – сейчас узнаем, какой там свой...

Как и во всех хусах северных таветов, дверь открывалась вовнутрь – иначе выйти из дома, если нанесет много снега, было бы невозможно.

Воин очень тихо повернул запирающий дверь деревянный брусок, вращающийся на вбитом в косяк гвозде, и подпер дверь ногой, чтобы стоящий снаружи не вломился резким движением. Дверь была доброй, из толстых сосновых досок в два нахлеста, отчего щелей в ней не было, и посмотреть, кто стоит снаружи, было невозможно.

– Кого там Духи Ночи принесли? – как можно громче, напуская в голос рычащих нот, проорал Арнульф в дверь.

Следующее мгновение, пока за дверью молчали, показалось воину вечностью.

– Я странник, – раздался из-за двери слабый, дрожащий голос, – я попал в метель и вышел на огни вашего селения. Пустите обогреться, люди.

Арнульф, продолжая подпирать дверь ногой, переглянулся с женой.

То, что из-за двери ответили человеческой речью, было с одной стороны хорошо. Хуршы, хоть и умеют говорить по-человечьи, когда сильно захотят, слова произносят очень необычно, низко и медленно, ведь говорить нормально им мешают их кривые клыки. Между собой хуршы общаются на своем языке, который люди не то, что понять – даже произносить не могут. К тому же хуршы не могут удержать в голове много слов сразу – поэтому по-человечьи говорят очень отрывисто, короткими фразами из двух-трех слов. Значит, за дверью не хурш.

Но это вполне может оказаться один из Духов Ночи, или их посланников! Ходят такие ночами, детей из колыбелей воруют, на скот хвори насылают да людей со свету сживают. Эти точно умеют по-человечьи говорить – если даже вороны умеют, то эти-то точно.

Арнульф сделал знак жене – мол, встань сбоку от двери. Та поняла его сразу, и встала так, чтобы оказаться с той стороны, куда открывается дверь.

Воин отпустил рукоять топора, позволив ему повиснуть на темляке – лямке, обернутой вокруг запястья и продетой через отверстие в рукояти. Снова схватить топор из такого положения было делом одного мига. Арнульф замер, будто рысь перед прыжком, и резко распахнул дверь, дернув ее на себя за веревочную петлю.

За дверью стояла высокая фигура, детали которой Арнульф не разглядел – после более-менее светлого помещения его глаза плохо видели то, что находилось во мгле. Угасающий свет дня, едва пробивающийся через темно-серые низкие облака и сплошную метель, лишь мешал увидеть лицо и одежду стоящего перед ним существа, так как светил из-за его спины.

Быстрым, резким движением Арнульф двинул кулаком чуть ниже груди существа – убить такой удар не убьет, но на пару мгновений лишит дыхания – и тут же крепко схватил одежду незваного гостя, зажимая ткань в кулаке. Следующим движением он шагнул правой ногой назад, разворачиваясь всем телом вправо и дергая захваченную ткань на себя – существо, взвыв от неожиданности, запнулось о порог и упало вперед, чуть правее ног воина. То есть почти упало – Арнульф крепко держал одежду на его груди, отпустив лишь тогда, когда, сделав широкий шаг назад, полностью затащил его в дом.

Рутхильда мгновенно закрыла плечом дверь и повернула задвижку. Кто бы не стоял снаружи помимо незванного гостя, быстро попасть внутрь теперь бы он не смог.

Арнульф наступил на живот пленника, а Рутхильда, справившись с дверью, немедленно приставила копье к груди «гостя».

Только тут оба разглядели, что «гость» – явно человек. Не может быть у хурша ни такого узкого лица – хуршы очень широкоскулы, ни такой длинной прямой бороды – борода у этой нелюди растет широкими рыжими космами. Да и тканевой одежды хуршы не знают, а пленник был одет в ткань, и лишь плечи его закрывала шкура.

Хорошо было то, что человек был явно стар. Седина и длинная борода выдавали его возраст. Старик вряд ли опасен... Хотя, раз он выжил в метель – кто его знает, что за старик такой? Может, действительно из спутников Духов Ночи? А может, крофтман из тех, кого зовут колдунами?

– Ты кто? – прокричал в лицо явно не успевшему прийти в себя гостю Арнульф, – сколько вас за дверью?

Старик тяжело дышал, приходя в себя то ли от удара под дых, то ли от падения. Арнульф ждал. Рутхильда слегка нажала на копье – чтобы не ранить, а лишь обозначить такую возможность.

– Путник я, – тяжело выдыхая, проговорил гость, – заблудился, в метель попал...

– Какой еще путник? – осклабился Арнульф, – нам-то не ври! Не наш ты, я же вижу! Ни в нашем, ни в соседних селениях ты не живешь, я бы тебя в лицо знал!

– Я из дальних земель... – начал было старик, но Арнульф снова перебил:

– Не ври! – крикнул он, и Рутхильда нажала копьем чуть сильнее, – старец вроде тебя не осилил бы путь сюда даже от наматеров! Признавайся – ты один из духов ночи?

Старик помотал головой.

– Пусть твоя женщина посмотрит, есть ли кровь на копье, – сказал он, – у Духов Ночи она не течет.

Не отрывая взгляда от старика, Арнульф сделал Рутхильде жест – и та подняла копье, поднеся наконечник к лицу.

– Кровь, – сказала она, но и Арнульф уже в этом убедился: в том месте, куда упирался наконечник копья, на ткани появилось небольшое темное пятнышко.

Арнульф чуть остыл.

– Ладно, – сказал он, – ты один пришел?

– Один, – старик поморщился, – мои спутники потерялись в метели...

– И откуда ты шел? – продолжил вопросы Арнульф.

– С Диких Озёр, – выдохнул старик, и у Арнульфа, как показалось самому воину, сложилась картина. На Дикие Озёра действительно ходят не только сами скульрады, но и чужаки. Причем ходят только с одной целью.

– Янтарь? – уже более спокойным тоном спросил он.

Старик кивнул и потянулся к поясу. Копье Рутхильды вновь уперлось ему в ребра.

– За ножом тянешься? – спросила девушка, – смотри, седой, мое копье быстрее твоей старческой руки.

– Не за ножом, – старик убрал от пояса руку, – у меня под плащом кошель, там янтарь.

Арнульф кивнул жене – мол, держи пока копье, как держишь, – а сам, убрав ногу с живота старика, присел на корточки рядом, залез рукой за отворот плаща, что-то нащупал там, и, деловито покопавшись, извлек несколько легких желтых камушков округлой формы.

– И вправду янтарь, – широко улыбнулся он, – что ж... Тебе, путник, есть чем расплатиться за кров и еду. Не бойся – мы не дикари и не разбойники, мы не убьем тебя, и даже позволим тебе оставаться в нашем доме столько, сколько нужно. Но за тепло и еду ты будешь платить.

Старик испустил стон, но согласно кивнул.

– Хорошо... гость, – Арнульф жестом указал жене убрать копье, и, встав на ноги, наклонился, подавая старику руку, чтобы тот мог подняться с пола.

Путник поднялся, отряхнул одежду, к которой пристала солома, выстилающая глиняный пол хуса, и вздохнул.

– Раздели с нами ужин, – не то, чтобы дружелюбно, но, во всяком случае, уже не враждебно предложил Арнульф, – у нас, правда, только вчерашние лепешки, вода и оленина. Ну и козье молоко еще, но за него я с тебя отдельную плату возьму. Извини, но дорогая это вещь по нынешним временам.

– Много возьмешь? – спросил старик.

Арнульф было открыл рот, но его опередила Рутхильда:

– А знаешь, старик, – девушка улыбнулась, будто лишь пару минут назад не готова была пронзить собеседника копьем, – давай-ка мы с тебя другую оплату возьмем.

Теперь на нее уставились сразу два удивленно-заинтересованных взгляда: и мужа, и гостя.

– Нет, конечно, за крышу и стены ты заплатишь янтарем, – быстро сказала Рутхильда, увидев чуть сдвинутые брови Арнульфа, – но вот за стол... Видишь ли, мы, скульрады, тут на отшибе живём, у нас гости очень редки. К нам только торговцы за янтарем заходят, когда мы с Озер его приносим, да хуршы – когда им человечинки охота, – девушка хохотнула, – а других гостей у нас и не бывает. Поэтому... Скучно нам тут. Торговцы, конечно, вести приносят, да о землях своих рассказывают – но торговцы-то одни и те же, так что мы уже всё об онтругах и рустенах знаем. И о наматерах, но к этим мы сами в гости заглядываем, – на этих словах жены Арнульф прыснул смехом, – и даже о рафарах немного слышали. И даже о великой реке Тарар знаем кое-что. Но... знаешь, путник, смотрю я на тебя, и понимаю, что ты можешь гораздо больше рассказать. Ты ведь совсем издалека, верно?

– Почему ты так решила? – спросил старик.

– Глаза, – сказала Рутхильда, – у тебя глаза... Не такие. Я сперва решила, что ты – не человек, потому что у людей глаза голубые. Даже у хуршей голубые, только сильно светлей, почти белые. А у тебя – нет. Но потом я вспомнила, как один купец рассказывал, что есть такие люди – ферраны, и вот у них глаза вроде как темные. А еще есть люди, вроде зовутся кулхенами, и у них глаза зеленые. Поэтому я понимаю, что ты – человек, но чужой, и очень издалека – я первый раз глаза другого цвета вижу.

– Ты права, – опустил взгляд странник, – я действительно издалека. Просто ваш янтарь...

– Мы уже поняли, зачем ты на Озёра ходил, – поморщила нос Рутхильда, – я знаю, что некоторые очень глупые чужаки, вместо того, чтобы покупать янтарь у нас, пытаются добраться до него сами. Их костями все леса вокруг Озёр усыпаны. Видимо, ты из таких, только везучий очень. А это значит, что ты много чего повидал, раз до седин дожил.

Путник развёл руками, соглашаясь с хозяйкой дома.

– Заплати за еду рассказами о дальних землях, – продолжила Рутхильда, – и нас порадуешь, и мне будет что с подругами обсудить. Да и мужу моему интересно будет.

Арнульф, сперва было хотевший протестовать против такой странной платы, задумался. Да, рассказы о чужих землях с лепешкой не съешь и торговцам, как янтарь, в оплату нужных вещей не отдашь – но... Но ему, Арнульфу, всегда на самом деле было интересно – а что там, в чужих землях? Правду ли говорят, что там даже снега не бывает? Правду ли говорят, что там живут люди с черными волосами? Правду ли говорят, что далеко на юге стоит стена высотой, как два хуса? Правда ли, что за ней есть озеро, у которого только один берег, а вода в том озере горькая?

– Ну да, – сказал Арнульф, – интересно. Ты давай, странник, садись за стол к нам, поешь, что Боги с Предками послали, да рассказывай, что видел.

Гость ел много и торопливо – похоже, ему пришлось пару дней голодать.

– Ты сам-то из каких земель? – спросил Арнульф, когда странник, насытившись, выпил козьего молока из глиняной чаши.

– Я так давно хожу по свету, что и не помню сам, откуда родом, – усмехнулся старик, – я никогда не жил где-то настолько долго, чтобы назвать это место родиной.

Арнульф кивнул – в его представлении торговцы примерно такими и были.

– Тогда начни с наших земель, – сказал воин, – а потом об иных расскажешь.

– Что ж, – гость вытер усы от молока, – с ваших... Вы же скульрады, верно?

Арнульф снова кивнул.

– Так вот, – речь гостя становилась чинной и неспешной, – вы, скульрады, живете на самом севере таветских земель. Севернее вас таветских племен нет.

– Это мы знаем, – усмехнулся Арнульф, – севернее нас только хуршы живут.

– Да, – кивнул гость, – а вот южнее вас живут остальные таветы. Наматеры, ратарвоны, сарпески, воперны...

– Наматеров я знаю, – сказал Арнульф, – про ратарвонов слышал. А про сарпесков и вопернов – первый раз слышу. Неужели нас, таветов, так много? А ведь еще есть онтруги, рустены, рафары – они тоже таветы?

– Тоже, – кивнул странник, – все, кто по Таво живёт – таветы. Кроме тех, кого ты назвал, есть еще много таветских племен: теронги, тарутены, ругтаны, думарены... Много, всех и не упомню. У всех таветов один язык, и все они выглядят одинаково: светлые волосы и голубые глаза.

– Так все люди выглядят, – пожал плечами Арнульф, – и все по Таво живут. А кто не по Таво живет – тот и не человек вовсе, ибо от заветов Предка нашего, Грано, отошел, род свой человечий отринул.

Гость усмехнулся:

– Грано – только таветам предок, – сказал он, – а кроме таветов, и другие народы есть. Они тоже люди, но предки у них иные.

– Ой, а расскажи, – не удержалась, искренне показывая интерес, Рутхильда. Вот уж будет, что с подругами да соседками обсудить! На год разговоров хватит.

Путник вздохнул.

– Далеко на западе, – сказал он, – течет широкая – другого берега не видать – река Аре. За рекой этой живут кулхены. Они тоже люди, но глаза у них зеленые, как трава, а волосы – рыжие.

– Как у хуршей, что ли? – усмехнулась Рутхильда.

– Почти, – сказал гость, – хуршы – не люди, у них не волосы, а шерсть скорее. А у кулхенов – волосы, как у всех людей, только рыжие. Предка их зовут Кулхо, а на их языке – Куул Хеннон. Земли кулхенов упираются на западе в Океан – это такое огромное озеро, где вода соленая, а другого берега и нет вовсе.

Арнульф торжествующе подбоченился – он уже слышал про такое озеро, и теперь гордился своим знанием, оказавшимся правдой.

– А далеко на востоке, за землями рустенов, течет река Тарар, – продолжил путник, – она почти такая же широкая, как Аре, но оба ее берега – крутые утёсы.

Арнульф с достоинством кивнул – про Тарар он тоже слышал.

– За Тараром живут роданы, – продолжил старик, – это тоже люди, но глаза у них серые, а волосы – русые. Предка их зовут Сармо, а язык их похож на таветский.

– Слушай, – перебил Арнульф, – а правда, что далеко на юге есть высокая стена через все земли? Правда, что ее великаны построили?

– Правда, – усмехнулся путник, – правда, что стена есть. Она зовется Лимесом, и идет от океана до Тарара. Севернее Лимеса живут кулхены, таветы и роданы, а южнее – ферраны и мирийцы.

– Имена-то какие чудные, – мотнул головой Арнульф.

– Так зовутся эти народы, – пожал плечами странник, – ферраны так зовутся из-за того, что у них есть город... то есть бург, по названию Ферра. Там живёт очень много людей, гораздо больше, чем любое таветское племя. Или даже чем два племени.

– Ну ты сказочник, – усмехнулся воин, – чем они кормятся-то? Сколько ж у них дичи в лесах вокруг этого бурга, если они с голодухи не померли? Ладно, не обижайся, продолжай.

– У ферранов, – продолжил путник, – глаза карие, а волосы каштановые. Правит ими очень сильный рикс, который называется Император. Он может посылать в бой двадцать дружин, каждая из которых – пять тысяч мечей.

– Он что, бог какой-то, этот Император? – хохотнул Арнульф, – ни у одного рикса нет и не может быть столько. Дружина со стола рикса кормится, это ж какой стол у этого Императора? С целый выпасной луг размером? – Арнульф рассмеялся своей шутке.

– Скорее Предок, а не бог, – пожал плечами старик, – а столов у него много, на всех воинов хватает.

– Силён, – Арнульф уважительно поджал губы.

– Силён, – кивнул путник, – настолько, что народ мирийцев его тоже своим риксом считает.

– Два народа под одним риксом? – поднял брови воин, – чудеса ты рассказываешь, гость.

– Это еще не много, – усмехнулся старик, – всего два народа. Вот восточнее мирийцев, за Тараром и горами, живет народ хаттушей. Их рикс – его называют Сардер – правит десятком народов. Не племен, заметь, а народов, почти каждый из которых столь же многочисленен, как таветы. Все таветы, от Аре до Тарара.

Арнульф помотал головой.

– Не, ну это совсем уж сказки, – сказал он, – не может столько людей под одним риксом ходить, не по силу никому из риксов так править. Ладно, а есть такие народы, чтобы на нас, таветов, похожи были? Чтобы народ-то один, а племен много?

– Есть, – старик снова отпил из чашки, – южнее хаттушских земель раскинулась огромная пустыня. Это... это такое место, где земля совсем голая и сухая, там не то, что лес, там вообще ничего не растет. Жизнь в этой пустыне есть только там, где есть вода – реки, озера... Дожди там раз в год идут, а снега и вовсе нет.

Арнульф недоверчиво ухмыльнулся, а Рутхильда жадно слушала гостя – когда еще такую небылицу услышишь?

– И живет в той пустыне народ ишимов, – продолжил странник, – черноволосых и красноглазых. И вот как раз они, ишимы эти, больше всего на таветов похожи – тоже все на одном языке говорят, а племен и риксов у них много. Риксов своих они Маликами и Шерами называют.

– А есть какие-нибудь чудные народы среди людей, которые на нас не похожи? – спросил воин.

– Есть, – кивнул странник, – есть народ амасов – там женщины и воюют, и правят. Есть народ шавонов – они в шатрах живут, домов у них нет. Но самый чудной народ... В южном океане, куда упираются земли ферранов и мирийцев, растет из воды огромная гора, называется Алам. На этой горе стоит город Аламад. Там живут потомки ишимов, которые туда давным-давно сбежали от большой беды. Так вот, аламцы эти – все, как один, сильные крофтманы-колдуны, что могут даже огонь с неба на землю сводить.

Они говорили еще долго. Странник рассказывал о дальних землях, о чужих народах, о разных чудесах. Арнульф качал головой, то ли не веря в такие чудные вещи, то ли поражаясь, что такое вообще бывает; Рутхильда же слушала, открыв рот, жадно поглощая услышанное.

Спать легли далеко за полночь.

– Вставай! – от этого крика гость резко проснулся, мигом открывая глаза. Над его ложем – точнее, просто охапкой соломы, накрытой грубой рогожей – стоял Арнульф, тряся старика за плечо.

– Что... Что случилось? – гость быстро сел на рогоже, морщась от неприятного ощущения в затёкшей спине, – что такое?

– Напали на нас! – крикнул Арнульф, – хуршы! За тобой шли, видимо! Так что спутников твоих, я думаю, съели уже, а потом по твоим следам сюда пришли!

Странник громко охнул.