Неразменная

Глава I. Девочка, которая не сломалась

Сивилья впервые поняла, что с ней что-то не так, когда сломала себе шею в девятилетнем возрасте.

День был самым обычным — серое небо, пахнущее дождём, который всё никак не мог решиться пролиться. Отец ушёл в таверну на рассвете, мать стирала бельё у колодца, а Сивилья сидела на заборе и смотрела на синицу. Маленькая, взъерошенная, с жёлтой грудкой, она прыгала по крыше сарая, словно дразня.

— Иди сюда, — прошептала Сивилья, протягивая руку.

Синица чирикнула — и прыгнула дальше.

Сивилья залезла на крышу. Доски были скользкими, покрытыми мхом. Она наступила на край — и полетела.

Падение длилось вечность. Она успела подумать, что мать будет ругаться. Что отец даже не узнает. Что синица была глупой затеей.

Удар был глухим, как мешок с зерном, брошенный на землю. Голова качнулась под невозможным углом — Сивилья слышала хруст, ясный и отчётливый. Мир перевернулся. Небо оказалось там, где должна быть земля.

Боли не было.

Только недоумение — почему всё так тихо?

Синица села на её грудь, склонила голову. Посмотрела чёрным глазом-бусинкой — и улетела.

Сивилья моргнула. Села. Потрогала шею — та качнулась, как сломанная игрушка, и Сивилья испугалась. Она сжала голову ладонями, попыталась выпрямить — и шея щёлкнула, недовольно, как дверная петля, требующая масла.

Встала на место.

К вечеру даже синяка не осталось.

Сивилья сидела у колодца, обнимая колени, и молчала. Мать спросила, почему она такая бледная. Сивилья соврала — сказала, что просто замёрзла.

Она никому не рассказала. Интуитивно знала: об этом лучше молчать.

Годы шли. Сивилья росла, училась прятать. Порезала палец ножом — рана закрылась через несколько секунд. Упала с лошади — ушиб исчез, не оставив следа. Обожгла руку кипятком — кожа покраснела, но через минуту стала прежней.

Она научилась симулировать боль. Вскрикивать в нужный момент. Морщиться. Накладывать повязки на раны, которых уже не было.

Но главное — она научилась бояться себя.

Потому что если ты не можешь сломаться, не можешь пораниться, не можешь умереть — кто ты? Человек? Или что-то другое, притворяющееся человеком?

В шестнадцать лет Сивилья влюбилась в сына кузнеца — Дарен, с широкими плечами и смехом, от которого в груди становилось тепло. Он звал её гулять в лес, приносил полевые цветы, целовал за амбаром, когда никто не видел.

Однажды он спросил:

— Почему у тебя никогда нет царапин? Другие девчонки вечно с ободранными коленками, а ты — будто из фарфора.

Сивилья замерла.

— Просто осторожная, — соврала она.

— Слишком осторожная, — он улыбнулся. — Словно боишься, что сломаешься.

«Наоборот, — подумала Сивилья. — Боюсь, что не сломаюсь».

Они расстались через месяц. Она сама ушла. Не объясняла. Просто поняла — нельзя. Нельзя подпускать близко того, кто начнёт замечать. Задавать вопросы. Видеть.

Сивилья научилась быть одинокой.

Глава 2. Охотник

Киран пришёл в деревню весной, когда Сивилье исполнилось двадцать три.

Он появился на рынке, как привидение — бесшумно, внезапно, словно материализовался из воздуха. Высокий, с чёрными волосами до плеч, которые развевались, хотя ветра не было. Одежда тёмная, почти чёрная, с красными пятнами у ворота — то ли краска, то ли кровь, которую плохо отстирали.

Но главное — его глаза. Цвета старого пепла. Пустые. Словно в них когда-то жил огонь, но он выгорел дотла, оставив только прах.

Сивилья заметила его, когда покупала хлеб. Она обернулась — и встретилась с ним взглядом.

Мир качнулся.

Её кровь — та самая, что никогда не хотела застывать — внезапно сжалась. Словно испугалась. Словно узнала.

Киран шагнул к ней.

Сивилья побежала.

Она не знала, почему. Не знала, кто он. Но инстинкт кричал — беги. Он знает. Он видит. Он пришёл за тобой.

Она мчалась через рынок, сбивая корзины, петляя между телегами. Люди оборачивались, кричали. Сивилья не слушала. Она бежала к лесу, к единственному месту, где можно спрятаться.

Но Киран не торопился.

Он шёл. Спокойно. Уверенно. Словно знал, что она всё равно не уйдёт.

Сивилья остановилась у старого дуба, задыхаясь. Обернулась — и он был там. В трёх шагах. Руки опущены. На спине — клинок без рукояти, обёрнутый кожаными ремнями.

— Сивилья, — произнёс он.

Имя на его губах прозвучало странно. Не как обращение. Как диагноз.

— Откуда ты знаешь моё имя? — голос дрогнул.

— Я знаю всё о тебе, — Киран склонил голову. — Знаю, что ты не можешь умереть. Что твоё тело отказывается принадлежать смерти. Что ты — единственная.

Молчание.

— Ты — Неразменная, — продолжил он. — Последняя во всём этом мире.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — Сивилья попыталась отступить, но дуб был за спиной.

— Знаешь, — Киран сделал шаг. — Чувствуешь же? Эту пустоту внутри. Эту неправильность. Ты не живёшь, Сивилья. Ты длишься. И я могу это прекратить.

Сердце ударило сильнее.

— Ты хочешь убить меня?

— Нет, — в его голосе прозвучало что-то похожее на сожаление. — Хуже. Я хочу, чтобы ты помогла мне убить того, кто обрёк меня на бессмертие.

Глава 3. История без конца

Они сидели у костра в лесу. Киран молчал, глядя на огонь. Сивилья обнимала колени, не в силах отвести взгляд.

— Триста лет, — наконец произнёс он. — Столько я хожу по этому миру. Не старею. Не умираю. Даже когда хочу.

— Это невозможно, — прошептала Сивилья.

— Возможно, — он поднял руку, взял нож и провёл лезвием по ладони. Глубоко. Кровь брызнула — чёрная, густая, словно старое вино. Но через мгновение рана затянулась. — Видишь?

Сивилья кивнула. Она понимала. Слишком хорошо.

— Кто сделал это с тобой?

— Тот, Кто Остался, — Киран опустил руку. — Древний. Старше богов. Старше смерти. Он... экспериментировал. Хотел понять, как сделать людей вечными. Я был одним из его подопытных. Он вырезал мою смерть и запер её в себе. Сделал меня пустым сосудом. Я не могу коснуться его. Не могу ранить. Моя кровь связана с его волей.

— Почему ты решил, что я могу помочь?

Киран посмотрел на неё — и в его пепельных глазах мелькнуло что-то живое.

— Потому что ты — его ошибка. Твоя прабабка была одной из первых, кого он проклял. Но она сопротивлялась. Отказалась умирать ради него. И он наказал её потомков — сделал их неуязвимыми. Неразменными. Чтобы они не могли ни жить, ни умереть по-настоящему. Чтобы они вечно помнили, что принадлежат ему.

Сивилья почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Значит, я... я его?

— Ты — его печать, — Киран кивнул. — Последняя. Все остальные Неразменные умерли. Не от старости. От отчаяния. Они сами нашли способы уйти — бросились в пропасти, сожгли себя, разорвали на части. Но ты... ты ещё держишься.

— Я не хочу держаться, — голос сорвался. — Я просто не знаю, как отпустить.

Киран протянул руку — и впервые коснулся её. Ладонь была холодной. Словно мёртвой.

— Тогда пойдём со мной. Найдём его. Убьём. И, может быть, мы оба наконец сможем умереть.

Глава 4. Путь

Они шли неделю. Через леса, где деревья были слишком высокими, через поля, где трава пахла гнилью, через деревни, где люди не смотрели им в глаза.

Киран говорил мало. Только когда Сивилья спрашивала.

— Как ты нашёл меня?

— По крови. Неразменные оставляют след. Для тех, кто умеет искать.

— Сколько их было?

— Двенадцать. Ты — последняя.

— Что с ними случилось?

Киран замолчал. Потом ответил:

— Я убил некоторых. Не из жестокости. Они просили. Умоляли. И я... попробовал. Но ничего не работало. Даже мой клинок. Тогда я понял — их нельзя убить обычным способом. Их смерть хранится внутри него.

Сивилья смотрела на дорогу.

— Значит, мы идём к нему не для того, чтобы убить. А чтобы забрать смерть обратно?

— Да.

— И ты уверен, что это сработает?

Киран не ответил. А это был ответ сам по себе.

Ночью, у очередного костра, Сивилья спросила:

— Как это? Жить триста лет?

Киран сидел, глядя на огонь. Его лицо было неподвижным, как маска.

— Первые сто лет я пытался найти смысл. Строил дома. Влюблялся. Заводил семьи. Но они умирали. Дети старели и умирали. Внуки умирали. А я оставался. И в какой-то момент я понял — я не живу. Я наблюдаю. Как призрак.

— Ты не пытался...?

— Убить себя? — он усмехнулся без улыбки. — Каждый день первые двести лет. Прыгал со скал. Резал горло. Бросался под копыта. Ничего не работало. Я просыпался. Раз за разом. И тогда я решил — если не могу умереть, найду того, кто украл мою смерть.

Сивилья молчала.

— А ты? — вдруг спросил Киран. — Как это — двадцать три года быть Неразменной?

Она подумала. Потом ответила честно:

— Одиноко.

Киран кивнул. Словно понял больше, чем она сказала.

Глава 5. Первый Престол

Руины Первого Престола стояли на краю света. Там, где земля кончалась и начиналась пустота — не море, не небо, просто ничто, серое и безликое.

Сивилья остановилась на пороге. Руины оказались вовсе не руинами. Они жили. Стены дышали, медленно и глубоко. Камни светились изнутри, словно заражённые какой-то болезнью. Воздух был густым, пахнущим старой кровью.

— Он здесь, — прошептал Киран.

— Ты чувствуешь?

— Всегда чувствовал.

Они вошли.

Коридоры были бесконечными. Стены покрыты резьбой — лица, искажённые болью, руки, тянущиеся к чему-то невидимому. Сивилья узнала некоторые черты. Словно видела их в зеркале.

— Это... моя семья?

— Все, кто пытался сопротивляться, — Киран кивнул. — Он увековечил их. Как напоминание.

Сивилья сжала кулаки.

В центре зала был трон. Сплетённый из костей, белых и старых. На троне сидел он.

У него не было лица. Только силуэт, размытый, словно смотришь сквозь мутное стекло. Но голос — голос был повсюду.

— Киран, — прошелестело эхо. — Триста лет. Ты упорный.

— Я пришёл за своей смертью, — Киран шагнул вперёд.

— Твоя смерть мне больше не нужна, — голос засмеялся. — Я отдам её. Но сначала — посмотри, кого ты привёл.

Взгляд без глаз упал на Сивилью.

— Неразменная. Последняя. Моя печать. Моя метка. Моя ошибка, которую я наконец исправлю.

— Я не твоя, — Сивилья шагнула рядом с Кираном.

— О, но ты моя, — голос стал мягче. — Твоя неуязвимость — не дар. Это проклятие. Ты — последний сосуд моего бессмертия. Убей меня — и станешь мной. Унаследуешь всё. Вечность. Власть. Пустоту.

Сивилья замерла.

Киран сжал её плечо.

— Не слушай.

— Но он прав, — прошептала она. — Я чувствую. Эта связь... она всегда была во мне.

— Тогда разорви её, — Киран развернул её к себе. Его пепельные глаза вдруг стали живыми. Яростными. — Не ради меня. Не ради мира. Ради себя. Потому что ты не хочешь быть чужой игрушкой. Потому что ты хочешь жить. По-настоящему.

— Или умереть, — добавила Сивилья тихо.

— Или умереть, — согласился Киран. — Но это будет твой выбор.

Глава 6. Удар

Киран снял с плеч клинок и протянул его Сивилье. Оружие было странным — без рукояти, просто осколок чего-то древнего, острый и холодный.

— Только ты можешь коснуться его, — сказал Киран. — Моя кровь связана с ним. Но твоя... твоя кровь — это его ошибка. Она не принадлежит ему до конца.

Сивилья взяла клинок. Тот обжёг ладонь — но не огнём. Холодом. Словно смерть сама легла в её руку.

— Я не умею убивать, — прошептала она.

— Не нужно, — Киран встал за её спиной. — Просто ударь. В сердце. Туда, где он хранит все смерти.

Сивилья шагнула вперёд.

Тот, Кто Остался, не двигался. Только наблюдал.

— Глупая девочка, — прошелестел голос. — Думаешь, освободишься? Ты не понимаешь. В тот момент, когда клинок войдёт в меня — ты станешь мной. Унаследуешь мою волю. Моё бремя. Мою вечность. И будешь сидеть на этом троне следующие тысячу лет, пока кто-то другой не придёт тебя убить.

— Может быть, — Сивилья подняла клинок. — Но хотя бы я попробую.

И ударила.

Мир взорвался светом.

Глава VII. Последний выбор

Клинок вошёл легко. Словно в воду. Сивилья почувствовала, как что-то ломается внутри Того, Кто Остался. Как нити, державшие тысячи проклятий, рвутся одна за другой.

Бессмертные по всему миру — Киран в том числе — вдруг почувствовали, как их кровь снова начала двигаться. Как сердца забились по-настоящему, впервые за столетия.

Но Сивилья не радовалась.

Потому что в тот же миг в неё хлынуло оно. Холод. Власть. Вечность. Тысячи смертей, которые он хранил, ворвались в её тело, требуя нового хозяина.

— Нет... — она упала на колени. — Нет, я не хочу...

Киран подбежал, схватил её за плечи.

— Сопротивляйся!

— Не могу... — её голос сорвался. — Он внутри... он становится мной... я чувствую его волю... его голод...

Киран смотрел на неё. И вдруг понял.

Он прожил триста лет. Искал способ умереть. Мечтал о покое. И вот — впервые за всё это время — его кровь снова стала смертной. Он снова мог уйти.

Но Сивилья — она только начала жить. Двадцать три года. Она не успела полюбить. Не успела ошибиться. Не успела просто быть.

И он сделал то, на что не решался триста лет.

Он выбрал кого-то другого.

— Тогда возьми, — прошептал Киран, опускаясь на колени перед ней. — Возьми мою смерть.

— Что?

— Я триста лет был бессмертным. Я наконец свободен. Но ты... ты заслуживаешь большего, чем вечность, — он взял её лицо в ладони. — Возьми мою смертность. Моё право умереть. Оно теперь моё. И я отдаю его тебе.

— Но тогда ты...

— Умру, — он улыбнулся. Первый раз за всё время, что она его знала. — Наконец-то.

Сивилья смотрела на него сквозь слёзы.

— Почему?

— Потому что триста лет я искал смысл. И, кажется, только что нашёл.

И он поцеловал её.

Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй передачи. Его смертность — всё, что он получил обратно от Того, Кто Остался — перетекла в неё. Растворилась в её крови. Вытеснила власть, которую пыталась занять вечность.

Сивилья выдохнула — и почувствовала, как холод отступает. Как её тело снова становится её. Живым. Хрупким. Смертным.

Киран отстранился. Его лицо стало бледным.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что дала мне повод.

И упал.

Сивилья поймала его. Прижала к груди.

— Нет, нет, нет... — слёзы капали на его лицо. — Я не просила...

— Знаю, — он улыбнулся слабо. — Но я всё равно выбрал.

Его дыхание становилось реже. Сивилья чувствовала, как его сердце замедляется. Как жизнь уходит — медленно, но неотвратимо.

— Что мне делать? — прошептала она.

— Живи, — выдохнул Киран. — Просто живи. Не прячься. Не бойся. Ошибайся. Влюбляйся. Ломайся. Но живи.

— А ты?

— А я наконец усну.

Его глаза закрылись.

Эпилог

Сивилья вышла из руин на рассвете.

Тело Кирана осталось внутри — она похоронила его рядом с троном, который рассыпался в прах. Она не знала молитв. Просто сказала:

— Спасибо, что показал мне, что смерть — это не конец. А выбор.

Она шла по полю, чувствуя, как ветер трогает волосы. Как кожа реагирует на холод. Как сердце бьётся — не идеально, не вечно, а по-человечески.

Она порезала палец о ветку — и кровь не остановилась сразу. Сивилья смотрела на неё, завороженная. Капли стекали медленно, оставляя след. Через минуту она достала платок и перевязала палец.

Рана осталась.

И это было прекрасно.

На краю поля она увидела синицу. Маленькую, взъерошенную, с жёлтой грудкой.

Та же самая? Или другая? Не важно.

Синица чирикнула — и улетела.

Сивилья улыбнулась. Впервые за много лет — искренне.

И пошла дальше. Навстречу жизни, которая теперь была по-настоящему её. Короткой. Хрупкой. Конечной.

И, значит, настоящей.

КОНЕЦ